Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...это плохо?
Золтан встал, поставил свой бокал и взволнованно прошёл к стене. В голове
гудело. Мысли путались.
"Куда же ты скачешь, Лисёнок? - посетовал он про себя. - Зачем бежишь над краем?
Я ведь пошутил, когда сказал, что, мол, тебе уже молиться скоро будут, а погляди
ж ты - правда... Проклинают, молятся, зовут о помощи... Проклятый ветер... Ну и
погодка..."
Хагг нахмурился. Он что-то говорил про ветер. Он определённо что-то говорил о
нём, Жуга. Какой-то ветер он упоминал...
И вдруг, сквозь пелену хмельного расслабления Хагг начал вспоминать его слова.
Отчётливо, как будто слышал их вчера, а то и - час назад.
"Что-то происходит, Золтан. Происходит со мной. В последнее время мне стало
трудно колдовать. Где-то с год тому назад мне вдруг стало трудно управляться с
ней, с этой силой. И с каждым разом всё трудней. Это - как дышать в бурю, когда
стоишв лицом навстречу ветру. Воздух плотный, каждый вдох, как оторванный кусок.
Не пойму, что происходит. Будто мне мешает кто-то... или - что-то".
"Где-то с год тому назад, - лихорадочно подсчитывал Хагг. - Ах, Жуга, Жуга...
Недаром говорят, что сила силу ломит. Ведь чаянья людские, все эти мольбы, они
тоже чего-то стоят... Кем же ты стал? Кем ты... становишься?"
- Может, чаю, господин Золтан? - предложил неуверенно Шольц. - А? Вскипит
сейчас.
- А? - Золтан обернулся. С силой потёр виски. - Нет. Не надо мне чаю. Иоганн...
-Да?
- У тебя найдётся запасная лошадь?
- Лошадь? - переспросил тот. Пошлёпал губами. - Да. А вам зачем? Вы что...
Хагг шагнул к вешалке, пощупал ещё не просохшие плащ и шляпу и стал натягивать
сапоги.
- Прикажи оседлать, - сказал он. - Я свою в залог оставлю. Если хочешь, я тебе
заплачу. Да не сиди же сиднем! Давай шевелись.
Он пинком распахнул дверь и шагнул за порог. Ветер ударил его, оттолкнул назад.
Снег залепил лицо. Хагг чертыхнулся, прикрылся рукой и вышел в снегопад.
Трактирщик бросился следом за ним.
- Господин Золтан! Господин Золтан! - запричитал он. - Ну куда же вы собралисьто
на ночь глядя? Так же ведь совсем же не годится! Ох, господин Золтан, ох...
Должно быть, вы с ума сошли - скакать в такую непогодь. Это всё вино, всё вино,
всё оно проклятое... Видано ли дело! Что такого может быть особо спешного, чтобы
сегодня ехать? ужин же! Останьтесь! Заблудитесь же, замёрзнете, сгинете ни за
грош...
Комната готова. За ночь ваша лошадь отдохнёт, позавтракаете, а там уж с богом и
- тыгдым-тыгдым... Ну господин же Золтан! Ах ты ж, господи...
Хагг, который к этому моменту уже добрался до конюшни, уже немного поостыл.
Наверное, трактирщик был прав. Просто вино ударило в голову. Чего он так
встревожился? Нет, - поправил он себя, --встревожился он, конечно же, по делу,
но такая спешка... Была ли в ней нужда?
Он перевёл взгляд вглубь конюшни. Каурый конь, рассёдланный и водворённый в
стойло, поднял морду от кормушки, сдул прилипшие к бархатным губам соломинки и
потянулся к хозяину, ожидая лакомства и ласки. Толкнулся мордой в рукав. Золтан
потрепал его по шее. Вопреки трактирному названию, мальчишка из прислуги
постарался на славу, обтёр с коняги пот и снег, но всё равно чувствовалось, что
лошадь безумно устала. Кроме Золтановского жеребца в конюшне были ещё две
лошади, и можно было выбирать, но...
Золтан привалился лбом к тёплому конскому боку и закрыл глаза. Сглотнул.
Он знал, как буря мешает дышать.
В какую бурю угодил Жуга?
Иоганн тронул Хагга за плечо.
- Пойдёмте, господин Золтан, - примирительно сказал он. - Пойдёмте, а? Я разбужу
вас завтра пораньше, мой парнишка всё подготовит, уедете быстро. Идёмте, там ещё
пирог, варенье...
Золтан ещё несколько мгновений колебался, потом потрепал конскую шею, расправил
спутанную гриву и развернулся.
- Наверное, ты прав, Дважды-в-день, - признал он. - Пошли. Там у тебя ещё
осталось вино?
- Как не остаться! - возликовал тот. - Конечно же, осталось. Я сейчас
распоряжусь, ага. Нет, я лучше самолично достану, а тот этот дурачок Берн никак
не запомнит, где что. Ну, как ещё разобьёт...
Февраль дурил, озоровал, игрался ветром. С покатых крыш сдувало снег, несло по
улицам. Колокол собора раскачивался и временами отрывисто звякал. За шпиль на
ратуше, за самый флюгер зацепился рваный мешок из рогожи. Незнамо как
заброшенный на этакую высоту, он хлопал там, распахивая тканый зев беззвучным
криком и держась одной рукой, как старое простреленное боевое знамя; редкостный
пример никчёмного упорства. Так еретик, уже попав в тюрьму, в подвалы
инквизиции, упрямо держится за прожитую жизнь, за прошлое, не понимая, что
февральский ветер уже сорвал его, взметнул в темнеющее небо и несёт в неведомую
даль, в ничто, в инферно, в никуда. И навсегда. Но пока не порвалась последняя
связующая нить, они держались, - и мешок, и человек.
Народ выглядывал в окошки и решал не выходить. Редко кто перебегал из дома в
дом. Сырая фламандская зима превращала город в стылый монастырь, в усыпальницу,
в мавзолей. На улицах было безлюдно.
Подходящий вечер для прогулки, если не хочешь, чтоб тебя заметили и выследили.
Одинокий человек пробирался по улицам куда-то к башне Толстой Берты. Ветрище
стылый продувал на нём насквозь и кожаную куртку, и толстую фуфайку фламандской
шерсти. Метель была колючая, застылая, с привкусом соли, как от слез; капюшон от
неё не спасал - глаза в сукно не спрячешь. Сапоги скользили и крошили лёд, плащ
рвался крыльями, сам человек шатался, как пьяный, но упрямо продвигался вперёд.
Все воры в Лиссбурге собирались в "Кислом монахе", это всякий знал. Не
столовались, не держали за хату, а просто - собирались вечерком, чтобы
пропустить кружечку-другую, обсудить дела, нанять подельников или подцепить
заказчика. Любого мальчишку спроси, он всё это расскажет и с закрытыми глазами
покажет, где кого найти. Конечно, если это нормальный уличный мальчишка, а не
закормленная мямля из домашних.
Но что проку в тайне, которую все знают? Разве что - какая-никакая слава... Она,
конечно, гильдии воров нужна, эта самая слава, да и трактиру не помешает, но на
виду дела всё же не делаются. Поэтому лишь немногие знали, что воровская
репутация "Кислого монаха" на самом деле дутая, что это - только фальшивка,
"задурилка" воровской малины. В гильдии воров сидели не такие дураки, чтоб
выставлять на публику своё настоящее убежище. Городские стражники прекрасно это
понимали и трактир не трогали: пусть его. В конце концов, когда бюргеры из
городского магистрата, взбудораженные каким-нибудь громким преступлением,
требовали провести очередную облаву, всегда можно было пробежаться по верхам и
нахватать, кого попало. В том числе и в "Монахе". Хотя кого там возьмёшь? Мелкая
сошка, подмастерья, ширмачи... Виновных всё равно не находили - как правило,
крупные кражи и громкие заказные убийства совершали или заезжие гастролёры, или
профессионалы высшей пробы, артисты клинка и удавки, виртуозы фомки и отмычки,
которые так просто никогда не попадались. Если и забредала в "Кислого монаха"
рыбка покрупнее, то поймать её было непросто. Воры крепко держались друг за
друга.
Рутгер шёл в "Дракона-призрака".
В Лиссбурге было три трактира с драконом на вывеске, все в разных концах города.
Так вышло, что после войны заезжий жестянщик соблазнил их хозяев, каждого по
отдельности, - и всучил всем троим одинаковые вывески. Может, кроме драконов он
ничего чеканить не умел, а может, просто - драконы получались у него лучше
всего, никто этого не знает. Как бы то ни было, он получил свои денежки и
смылся, и только после выяснилось, что в городе открылись сразу три трактира с
одинаковым названием. Хозяева едва не подрались. Уступить, однако же, никто не
захотел, и чтоб хоть как-то различать свои заведения, они договорились покрасить
вывески в разные цвета. Дракон у Башни Трёх Ключей стал зелёным, второй,
неподалёку от ратуши, - синим, а третий, на Блошиной канаве, - красным. Этот был
самым захудалым из всех трёх. Если первые хоть как-то подновляли свои вывески,
то с третьего дожди и ветер вскоре стёрли всяческую краску. Он покрылся ржой и
стал уже не красным, но рыжим. Со временем вывеска проржавела настолько, что
дракона в ней можно было признать с большим трудом. Весь в дырах, без одной
лапы, с погнутой головой, он висел на обрывке цепи, кружился под ветром и пугал
своим видом перебравших гуляк. Горожане прозвали его Железным Призраком, или
просто - Призраком.
Ориентируясь по скрипу вывески, Рутгер наконец добрался до ветхой двухэтажной
домины. На верхнем этаже светились окна. Заржавленный дракон метался перед
старым фонарём, как адский нетопырь, отбрасывая на дома причудливые тени, и
вполне оправдывал своё название. Рутгер надавил на дверь плечом и вошёл.
Низенький зальчик пустовал. Две лампы освещали два угла. Пламя в камине хлопало
и плясало. Паутина на потолке гипнотически шевелилась. Пахло дымом и подмокшими
опилками.
Хозяин - невзрачный мужчинка лет под тридцать пять, с сальными сосульками
светлых волос и порванным ухом, - поднял взгляд на скрип двери и ощерил зубы.
- Погодка, а? - жизнерадостно выдал он вместо приветствия. - Настоящая буря!
Выпьете?
Рутгер молча приблизился, стянул перчатку, залез в кошель. Монетка легла на
потемневшее дерево стойки. Трактирщик покивал, стянул с полки кружку, протёр её
полотенцем.
- Вино? Грог? Пиво? - на выбор предложил он. - Или, может, - просто шнапсу?
- Грог без водки.
- Это как? - опешил хозяин. - Впервые слышу о таком. Как приготовить?
- Очень просто. Берёшь большую кружку, наливаешь туда кипятку, кладёшь корицы,
две гвоздички, мёду, соль, кружок лимона... А потом идёшь за стойку и зовёшь сюда
Матиаса.
Разливала за стойкой, который выставил ухо и всё это внимательно слушал,
растерянно замигал белёсыми ресницами. Стрельнул глазами, вправо, влево. Облизал
сухие губы.
- Я не знаю никакого Матиаса, - сказал он. Рутгер посмотрел ему в глаза.
- Руку сломаю, - спокойно сказал он.
Трактирщик побледнел. Сглотнул, покосился на дверь у себя за спиной.
- Я не знаю... - забормотал он. - Я...
- Считаю до трёх, - предупредил Рутгер. - Раз...
- Подождите, - он выставил руку, - не надо! Я сейчас, уже иду... Так значит, грогу
не хотите? Может, всё-таки чашку кофе?
Рутгер не удостоил его ответом, вместо этого со скучающим видом подошёл к
камину, пнул поленья сапогом. Полыхнуло. Искры вырвались снопом, ушли в трубу.
Трактирщик гулко сглотнул, больше не стал ни о чём его спрашивать, и поспешил
уйти. Монетку прихватить, однако ж, не побрезговал.
Главарь гильдии воров явился на зов удивительно быстро, Рутгер даже не успел как
следует обсохнуть.
- Ты, - безо всякого вопроса констатировал тот.
- Не ждал?
- Не думал, что ты так скоро сюда заявишься... Ты зачем Генриха напугал?
- Здравствуй, Матиас.
- Привет, привет, - угрюмо отозвался тот, смерив Рутгера взглядом. - Не скажу,
что рад, но... Зачем пришёл, скажешь, или будем дурки строить?
- Потолковать надо.
- Потолковать? - тот поднял бровь. - Занятно. Что-то раньше ты был не очень
разговорчивый... Ну заходи, раз уж пришёл. Ты один?
- Да, один. Многое изменилось. Мне в самом деле надо с тобой поговорить.
Матиас помедлил. Мотнул головою: "Пошли".
Они прошли за стойку, миновали узкий коридорчик, дважды повернули и оказались в
возле маленькой зелёной дверцы. В полутьме обнаружились два парня, здоровых, как
амбальные грузчики. Обоих Рутгер видел в первый раз. Он беспрекословно позволил
им себя обшарить, сбросил плащ на руки одному, сдал струну, "шило" и карманный
репетир другому, и шагнул в открывшуюся дверь.
Помимо Рутгера и Матиаса, в маленькой, жарко натопленной и скупо освещённой
комнате оказались ещё двое: брат Матиаса Макс - невысокий носатый парень по
кличке Румпель, и темноволосый, скуластый, тощий, как скелет, Яапп Цигель,
представлявший в воровском "совете" городских домушников. Цигель был невероятно
худ, а щёки у него были такие впалые, что, казалось, соприкасаются изнутри;
подельники за глаза называли его "Цапель". Остальных двоих сегодня не было -
пятёрка воровского схода никогда не собиралась в одном месте без особенной
нужды.
- Присаживайся, - Матиас указал ему на стул с высокой спинкой и сам уселся на
другой. - Выпьешь? Ах, ну да, ты же не пьёшь... Как догадался, где мы?
- Проще простого, - тут Рутгер не отказал себе в удовольствии усмехнуться. -
Надо было только выбрать кабак, в который брезгуют зайти даже городские
стражники.
Матиас с братом переглянулись и снова уставились на Рутгера.
- Умно, - признал и высказался Цигель. - Даром, что пришлый, а сообразил. Слышь,
Макс? А? Не прочихали. Придётся нам над этим подзудетъ.
- Подсуетимся, - отмахнулся Румпель, - дело дальнее. Пусть лучше скажет, что
стряслось.
- Чего тут говорить, - Матиас перевёл свой взгляд на Рутгера. - Всё дело в рыжем
травщике, я так понимаю?
- Да, - Рутгер кивнул. - Ты не предупредил меня, что он колдун.
- By got! Я же сказал, что он тебе не по зубам!
- Это не одно и то же. Я согласился взять заказ на человека, пусть - хорошего
бойца, но обычного человека, не колдуна. Это дело священников, ловить и жечь
колдунов, а не моё. Теперь я в глупом положении. Я потерял двоих парней...
- Одного, - поправил его Макс.
- Двоих, - с нажимом повторил Рутгер. - Вильгельм убился насмерть, Смитте тоже
всё равно, что умер. Я говорил с заказчиком. Он согласен взять обратно деньги и
не покатит бочку на всю гильдию.
- А ты...
- Я сказал, что подумаю.
Макс посмотрел на брата, потёр своё знаменитый нос и выразил общую мысль:
- Не можешь простить себе, что не выполнил заказ?
- Плевать на заказ, - Рутгер тоже с силой потёр переносье. - На всё плевать. Вы
все знаете, что творилось в городе, когда ловили этого травщика. Вы все слышали,
как это было. А я видел. Всё-всё видел. С самого начала. С того, как он
раздолбал нас в переулке Луны.
Рутгер подался вперёд. В полутьме круглое лицо его казалось бледным, белёсая
щетина на невыбритых щеках и подбородке выглядела так, будто тот испачкан
грязью. В комнатушке было жарко, по вискам у Рутгера струился пот. Слова
давались ему тяжело.
- Мне... нужно знать... что за игра тут крутится, - в три приёма выдохнул наёмник. -
Мне нужно знать, кто он. Вернее - что он.
- Зачем?
- Затем, что он мне сам сказал, чтоб я пришёл.
- Кто?
Рутгер поднял голову.
- Тот. Рыжий.
Воцарилось молчание. Гудел огонь в камине. Три свечи наперебой потрескивали
фитилями. Воровские главари опять переглянулись. Макс едва заметно поднял бровь.
Матиас также незаметно покачал головой.
- Он никого на него не натравит, - сказал он. - Если он сначала заявился до нас,
то наверх уже не полезет - слишком горячо.
- Это уж точно, - кивнул Рутгер. - Мы все в одной лодке. Толстяк этот к испанцам
не пойдёт, но мне сдаётся, что у него есть свои каналы, похуже. Зачем-то он ему
был нужен, тот травщик...
- Жуга, - сказал Макс. - Его зовут Жуга. Он...
- Постой, - Матиас ухватил брата за руку. - Почём мы знаем, что ему можно
доверять? Что он не вынюхивает, где тот водится, чтоб покатать его на железе?
- Верно, - поразмыслив, согласился тот. - Что скажешь, Рутгер? А?
- Даю слово, что не причиню ему вреда.
- Твоё слово немногого стоит.
- Обижаешь, Матиас. Я ещё никогда никого не предавал.
- Всё когда-то происходит в первый раз... Но ладно. Зря ты, парень, всё это
затеял. Если бы ты хоть немного дольше пожил в городе, ты бы о нём услышал. Вору
играть с ведунами - последнее дело. А ты ничего не понял.
Рутгер привстал и подался вперёд, нависнув над столом.
- Это вы ничего не поняли, - тщательно подбирая слова, проговорил наёмник, -
Этот травник такой же колдун, как ты - проповедник, или я - золотарь.
- А кто же он?
- Этот Жуга, - процедил сквозь зубы Рутгер, пристально глядя Матиасу в глаза, -
он кто-то вроде бога.
Договорить он не успел. Замок на дверях щёлкнул, створки распахнулись, и на
пороге показался широкий большой силуэт. Облачённый в серый плащ до пят, он
заполнил собой дверной проём, как пробка затыкает бутылку. В коридоре была
тишина - оба парня, стоявшие на вассере, так и не дали о себе знать.
Все четверо мгновенно прянули назад и ощетинились ножами. Даже Рутгер, у
которого два молодца изъяли перед этим всё оружие, выбросил из рукава в ладонь
кривой кинжал из чёрной бронзы - без рукояти, на кольце; так кошка выпускает
коготь.
Одетый в серое гигант чуть помедлил, нагнул голову и, двигаясь с обманчиво
неторопливой плавностью, шагнул через порог. Откинул капюшон.
- Спрячьте ваше оружие, господа воры, - простужено сказал он, и лица всех
четверых едва заметно дрогнули: перед ними стоял Андерсон. Тот самый господин
Андерсон, о котором только что шла речь. Тот самый наниматель Рутгера. Тот
самый, что хотел убить Лиса.
Тот самый.
- Спрячьте ножи, - повторил он. - Я пришёл говорить.
Учиться магии или чему-нибудь другому, Фриц не учился. Не потому, что не хотел,
а потому, что никто его не обучал. Ни травник, ни Ялка, ни даже Карел. Сначала
он растерялся и даже немного обиделся - на Жугу, на Ялку, и вообще. Все вели
себя с ним так, как будто он был вазой чешского стекла, и любое неосторожное
движение могло его разбить. Но жаловаться он даже не думал. Пусть Фриц не вышел
ростом, но у него была своя мальчишеская гордость, заставлявшая его терпеть и
ждать, не плакать по ночам в подушку, как девчонка, и не задавать вопросов.
Вместо этого он всматривался, наблюдал и слушал.
Он быстро привык к жизни в лесу, она ему даже стала нравиться. Проживший всю
сознательную жизнь в городах, он никогда не слышал такой полной, всеобъемлющей и
ясной тишины, какая здесь царила по ночам, никогда не видел столько ярких звёзд,
как в здешнем небе, да и воздух, коим он дышал до этого, никогда не был так свеж
и чист, как в этом заколдованном лесу. В морозные дни, когда деревья одевались в
белое, а на бутылочные донышки в окне ложилась изморозь, солнце сияло особенно
ярко, и круглый купол неба заполняла такая бездонная синева, что было страшно на
неё смотреть: а вдруг упадёшь туда, в эту синь, что тогда? Куда тогда?
Фриц не привык смотреть вверх. Небо для него всегда было чем-то маленьким,
обычно - серенькой полоской между стиснутых домов, привычной, как потолок, и
даже если удавалось иногда залезть на крышу, он никогда не оставался с ним
наедине: вокруг были люди и дома, построенные этими людьми. А здесь между ними
не было ничего, совсем ничего. Он таращился и вслушивался в небо, и небо словно
говорило с ним. Только он не мог понять, зачем и для чего.
Что-то случилось с ним. Что-то случилось, пока он болел.
Фриц обошёл, облазил и обползал все окрестности старой шахты вплоть до самых
мелких закутков и овражков, от круглой поляны на западе до большой сосны у
старых терриконов.
С тех пор, как он переболел своей загадочной болезнью, он почему-то стал
просыпаться рано - раньше всех. Он приносил воды и дров, разжигал огонь, и пока
девушка занималась стряпнёй или вязанием, шатался по лесу, отыскивал кусты
лещины с прошлогодними орехами, беличьи тайники и какие-то особенно кривые и
красивые сучки и каппы, из которых потом пытался вырезать какие-то фигурки.
Вервольф, похожий более на шило, мало был пригоден для резной работы, но другим
ножом у мальчика не получалось вовсе. Со временем фигурок этих накопилось
столько, что они уже не умещались на каминной полке и потихоньку расползались по
углам, благо, места в доме было предостаточно. Травник всякий раз подолгу
всматривался в вышедшую из-под рук мальчишки новую игрушку, ничего не говорил,
лишь иногда кивал. Впрочем, как-то раз он тоже долго вертел в руках такую новую
фигурку (тоже - ничего не говоря) потом вдруг бросил на мальчишку взгляд какойто
удивлённый, нахмурился, зашвырнул деревяшку в огонь и не отходил от камина,
пока она не прогорела до углей. Фриц это запомнил.
Браслет, который сделал для мальчика травник, был неудобен и великоват, морозил
руку, но вскоре Фриц к нему привык и носил, не снимая, в холода задвигая
поглубже в рукав. Все попытки выяснить, зачем он, или обнаружить в нём чтонибудь
волшебное, закончились ничем: на вид, на ощупь и на вкус это были самые
обычные бронза и камень, хоть тресни.
Фриц размечал полянки крошевом следов, взбирался на деревья и карабкался на
скалы, он знал теперь здесь каждое дупло и трещину, и там, где не хватало
цепкости у пальцев и ногтей, ему всегда помогал его верный Вервольф. Как-то он
нашёл гнездо сороки с крышей. В другой раз - фиолетовую друзу низкопробных
аметистов. Однажды он отыскал каменный топор, со сколотым краем и без рукояти,
но - вполне настоящий топор. А ещё как-то раз он расколол случайно
подвернувшийся под руку камень и обнаружил внутри большую стрекозу с ладонь
длиной, правда, мёртвую и какую-то не настоящую, а как будто нарисованную. Как
она могла там оказаться, он решительно себе не представлял.
Но один раз всё-таки случилось что-то, похоже на учёбу. Они с Жугой возвращались
домой, оба усталые и нагруженные связками дубовой коры, и Фриц спросил, как это
травник сделал так, чтоб их с Золтаном не было видно, когда они бежали из
Лиссбурга.
- Ах, это... Ничего особенного, - рассеянно ответил тот, думая о чём-то своём. -
Просто я отвёл им глаза, вот и всё.
- Как так?
- Ну, это просто. Даже ничего такого делать не надо, было бы желание, - Жуга и
огляделся, подыскивая подходящий пример. Они остановились.
- Видишь это дерево?
- Ну, вижу, - согласился Фриц.
- Рассмотри его внимательно. Запомни всё... Запомнил?
-Да...
- Отлично. Тогда пошли.
И они двинулись дальше. Дерево, которое травник просил рассмотреть и запомнить,
вскоре скрылось за поворотом тропы. В молчании они прошли довольно долго, - Фриц
не рисковал о чём-то спрашивать, как вдруг Жуга остановился, посмотрел с
хитрецой на мальчишку и опустил на снег свою вязанку. Уселся на неё верхом и
знаком показал, чтоб Фриц проделал то же самое. Фриц проделал.
- Ну что, ты ещё помнишь то дерево? - поинтересовался травник.
- Конечно, - Фриц кивнул и уже открыл рот, готовый описать его во всех
подробностях, но травник протестуя выставил ладонь.
- Не надо, - сказал он. - Не надо. И так верю... Скажи мне лучше вот что. Рядом с
тем деревом было второе. Чуть-чуть позади. Ты помнишь?
Мальчишка растерялся. Вопрос застал его врасплох.
- Второе?.. - пролепетал он. - А было второе?
- Да, - кивнул Жуга, - там их было два. Так что ты можешь мне о нём сказать?
- Я н-не запомнил...
- Но хоть что-нибудь? - продолжал допытываться травник. - Какое оно из себя?
Высокое? Не очень? Берёза? Осина? На ветках много снега или мало?
Фриц нахмурил лоб, напрягся, но тщетно: если там и было какое-то другое дерево,
то он совершенно не обратил на него внимания. Вообще не заметил. Вспоминалось
что-то, но смутно: куст - не куст, дерево - не дерево... Да и то не вспомнилось
бы, если б не Жуга.
- Я... ну, я не рассмотрел, - наконец признался он. - Я же вообще не смотрел на
него, на это другое дерево.
- Почему?
- Ну... Мне это было не нужно.
Жуга рассмеялся и хлопнул себя по коленкам.
- Не нужно? Так вот тебе первый урок, - сказал он. - Настоящим невидимкой стать
очень трудно. Да и зачем? Хочешь быть незаметным - будь на виду, только стань
вторым деревом, и никто тебя не увидит. Когда ты вырастишь это второе дерево в
себе, умение придёт само. Ты понял?
- Нет.
- Поймёшь, - он посмотрел на небо. - Ладно, пошли, а то нас уже наверное
заждались.
- Жуга...
Тот обернулся:
- М?
- А что за дерево там было? То, второе.
- Что, разобрало? - травник улыбнулся. - Рябина. Рябина с ягодами. Правда, почти
все уже опали, но на макушке ещё много. Раскидистая такая, тонкая, вся в снегу.
- У... А ведь верно...
- Теперь-то хоть вспомнил?
- Теперь - вспомнил...
Когда пришли домой, Жуга вдруг сделался сосредоточен и хмур. Пока Фриц и девушка
ели, он достал из сундука чернильницу и лист пергамента, очинил перо и что-то
принялся писать. Про ужин он как будто забыл, и к еде не притронулся. Потом
свернул исписанный лист в трубку, перемотал шнурком и хлопнул свёртком по
колену.
- А теперь - спать, - объявил он и дунул на свечу.
Далеко от Фландрии и от Испании, в просторном новом доме на окраине деревни у
подножия Хоратских гор черноволосый бородатый и плечистый мужчина стоял у
образов и вертел в руках большой тёмный опал на коротенькой цепочке, оправленный
в чернёный мельхиор. Взор мужчины был задумчив и угрюм. Сам камень до того висел
на уголке иконы божьей матери: в здешних местах любили вешать всякие красивые
цацки в красный угол.
Дверь отворилась. На пороге показалась невысокая красивая женщина с ведром,
двинулась, было к бочке, но поймала мужнин взгляд и поставила свою ношу на пол,
опасаясь расплескать - столь странным вдруг ей показалось выражение его лица.
- Ты чего такой? - спросила она, подходя и вытирая руки. - Что случилось,
Реслав?
Мужчина поднял к ней растерянное лицо.
- Камень треснул, - озадаченно и как-то беспомощно сказал он. - Вдоль и поперёк.
Крестом. На, посмотри.
Она посмотрела.
Опал играл двумя лучами - красным и зелёным на четыре части. Две трещины,
прямые, как вязальные спицы, пересекшись, образовали ровный крест.
Было красиво. И жутко.
Жутко красиво.
Реслав помолчал. Посмотрел на жену.
- Как думаешь, Ганка, чему бы это? А?
Когда отряд испанцев проломился через лес к одинокой скале, уже смеркалось. Под
вечер потеплело, небо затянули низкие серые тучи. Звёзды скрылись, и посыпал
снег. Сначала в синем воздухе закружились одинокие и редкие снежинки, потом они
немного выросли, потом - ещё чуть-чуть, и вскоре с вечереющего неба падали уже
целые хлопья, толстые и белые, как сытые овцы. Ветра не было. Тяжёлый и липкий,
как гончарная глина, снег ложился спудом на плечи и головы, западал за ворот,
отягощал поля на шляпах у солдат и скапуляры сутан у монахов. Сапоги черпали
снег, - сапоги! Чего уж говорить о башмаках? Кто бывал в настоящем, далёком и
диком лесу, тот знает, что зимой чащоба защищает луч
...Закладка в соц.сетях
