Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...Себастьяна было ныне совершенно невыносимо. Что бы они ни
исполняли - французский ли турдьон, мадьярский чардаш, душещипательную немецкую
балладу или же простую, плохо зарифмованную похабень на потеху низменной толпе,
во всём монаху слышался один привязчивый, лихой, всепобеждающий мотив: мотив
волынки Лиса.
А на площади поблизости от башни Синей Сойки, будто бы назло монаху, целый день
игрались ребятишки. Они свистели, бегали, орали и гремели в самодельный rommelpot,
по ходу дела распевая въедливую песенку, специально по такому случаю
придуманную:
Хэй, раз! Хэй, два!
Посмотрите-ка туда-
Пляшут глупые монахи
Безо всякого стыда!
Хэй, два!
Хэй, раз!
Это что за перепляс?
Почему гудит волынка
В этот полуночный час?
Хэй, - сел!
Хэй, - встал!
Это лис там пробежал
И своим хвостом пушистым
Пятки им пощекотал!
То здесь!
То там!
Что за шум и что за гам?
То испанские солдаты
Ловят лиса по лесам!
Ать, два!
Два, ать!
Только лиса не поймать:
Если даже и догонят,
Будут снова танцевать![54 - Стихи Татьяны Каменских в переработке
автора]
Дети - что с них возьмёшь? Сердиться на них было глупо. Трактирщик потел и
пугался (как бы чего не вышло!) и гонял их метлой.
На некоторое время воцарялась тишина, но всякий раз, как только монаху удавалось
выбросить из головы назойливый мотив, откуда-то с соседних улиц снова доносилось
буханье rommel-pot и звонкое "Хэй, раз! Хэй, два!.."
Томас выждал некоторое время. Распоряжений больше не последовало. Есть ему не
хотелось, спать, несмотря на поздний час, тоже не хотелось, а мороз и ветер не
благоприятствовали прогулкам. Слышно было, как на заднем дворе трактира Киппер
муштрует своих солдат. "Beim FuB! Shultert! Beim FuB! Schul-tert! - вопил он
хрипло по-немецки. - Habtacht! Rechts urn! Links urn! Kehrt euch! Ruht! Vorvarts
- marsch! Ein-zwel, ein-zwei..."[55 - К ноге! На плечо! К ноге! На плечо! Смирно!
Направо! Налево! Кругом! Вольно! Вперед - марш! Раз-два, раз два... (нем.)]
Вообще-то Киппер и его солдаты второй день пьянствовали, заливая подогретым
вином раздражение и досаду, но иногда - примерно дважды в сутки - в немце
взыгрывал военный дух, он выгонял пятерых подчинённых на улицу и гонял их там,
пока не уставал кричать. Впечатления манёвров создавались полные, не хватало
только флейтщика и полкового барабана. Монах не вмешивался и не протестовал,
хоть временами и морщился.
Томас поставил кувшин перед собой на стол и погрузился в воспоминания о детстве,
что с ним случалось чрезвычайно редко.
Томас рос мальчишкой любопытным, но послушным. Город был его колыбелью. Как и
многие другие люди среднего достатка, он родился прямо в доме, был крещён в
церкви и воспитывался в собственной семье.
Отец его был мелким лавочником, он торговал сукном, не бедствовал, но и не
процветал. Томас был третий сын и пятый ребёнок в семье; как и все, он сперва
ползал по кухне, потом бегал со своими сверстниками в закоулках городских
кварталов, играя в салки, шарики и kreekesteeren[56 - Игра в вишневые косточки],
пока не достиг возраста, когда его можно было приставить к делу.
Звали его в то время по-другому, но об этом он сейчас предпочитал не вспоминать,
равно, как и о деле, к которому его, так сказать, "приставили".
Ему было восемь, когда скончалась его мать. Отец, которому было невмочь вести
хозяйство одному, немедленно нашёл другую женщину, и вот с нею ужиться Томас так
и не смог. Это была властная, широкая в кости, ещё не старая особа, которая
мигом прибрала к рукам хозяйство и, как она любила выражаться, "поставила на
место" мужа и детей.
Ни братьев, ни сестёр своих Томас никогда особо не любил, и чувствовал, что
отличается от них, не знал только - в какую сторону. Братья были оба драчуны и
забияки; Томас был мальчишка тихий и вдобавок заикался. Сестры были - дуры
дурами, хотя и симпатичными с лица; в то время, как тогдашний Томас был умён, но
некрасив. Он был охоч до знаний, рано пристрастился к чтению, а когда пошёл в
учение, наставник-францисканец преподал ему азы схоластики, латыни и церковного
пения. Томас был в каком-то смысле лучше, чище и умнее, но братья с сестрами
были куда как лучше приспособлены к той жизни, какою приходилось жить; и этого
различия у них с ним было не отнять. И вот, когда пришла пора взросления,
мальчишка обнаружил вдруг, что остался в одиночестве - друзья по детским играм
все нашли своё призвание и теперь, когда он навещал их с предложеньем отчебучить
"что-нибудь этакое", с важным видом отговаривались делом. Томас же как будто не
хотел расти и потому, наверно, оказался совершенно не готов к встрече с миром
взрослых. В свои неполных десять лет он оставался всё таким же мечтательным и
наивным, за что среди знакомых получил презрительную кличку "kint"[57 - Kint
(старонем.) букв, "ребенок" - в средневековой Фландрии это слово служило также
синонимом для понятий "дурак", "бесстыдник", или "рохля"]. Как следствие, он
стал их сторониться и всё больше времени проводить наедине с собой. Старшие
братья к тому времени уже вовсю помогали в лавке, и всё шло к тому, что оба
унаследуют отцовское дело. Положение Томаса, таким образом, было шатким и
незавидным. Отчаявшись вывести в люди непутёвого сына, отец определил Томаса в
школу при монастыре, надеясь, что хотя бы ремесло писца или менялы обеспечит ему
в будущем сколько-нибудь сносное существование.
Школа при монастыре св. Мартина, куда был отдан Томас, не знала никакого
возрастного ценза - восьмилетние мальчишки здесь сидели рядом с двадцатилетними
"лбами", почти совсем уже мужчинами, изучая вместе с ними тот же самый
тривиум[58 - Тривиум (лат. trivium - троепутье) - система начального образования
в средневековых церковных школах. Включала в себя грамматику, риторику и
логику].
Здесь царили монастырские порядки. Все ученики воспитывались в строгости, под
неусыпным бдением наставников, а главным стимулом познания была, разумеется,
розга. Однако именно здесь заблудившийся во времени мечтательный мальчишка
открыл для себя целый мир - мир книжных страниц. Псалтырь и Евангелие стали
первыми его учебниками, Донат открыл ему дверь в латинскую грамматику, Doctrinal
- в лабиринты церковного права, а нравоучительные басни - в изящную словесность.
Томас был по-настоящему всем этим увлечён и выказал такое прилежание, что даже
видавшие виды учителя были удивлены. Ещё бы! - большинству школяров больше
нравились игры, нежели науки, и возвратить их на путь истинный не могли ни
наставления, ни порка, ни холодный пол; юношеский разгул и полуголодное
бродяжничество было среди них обычным делом. А Томас впитывал латынь и прочие
познания как греческая губка воду. К тринадцати годам он почитывал Фому,
Августина и даже Вергилия, и уже стал принимать участие в диспутах, в которых
так преуспел, что нередко побеждал тех, кто был старше и опытнее его. Он уже
превзошёл первичные три дисциплины и начал изучать квадривиум, но в это время
грянула беда: скончался его отец.
Два брата, унаследовавших дело, отказали беспутному последышу во всяком
вспомоществовании, мачеха давно о нём забыла, идти ему было некуда, и Томас
оказался на пансионе у учителя, то есть нищим, голодным и оборванным слугой на
побегушках. Все его мечты о дальнейшем образовании (а он, окрылённый своими
успехами, подумывал уже об университете) рассыпались прахом. И тут судьба вдруг
смилостивилась и предложила ему помощь в виде пастыря духовного, когда от юного
таланта отреклись все пастыри земные. Доминиканцы всегда ценили способных
учеников, ибо для проповедования верного учения требуются грамотные люди.
Наставник школы - престарелый монах брат Грациан - посоветовал отроку принять
монашество. Томас подумал, подумал и согласился. Он почти ничего не терял -
порядки в школе, как уже упоминалось выше, мало отличались от монастырских,
мирские развлечения его не привлекали, а у слабого пола он никогда не
пользовался популярностью (за исключеньем детских игр, но то была страница
давняя и навсегда закрытая). Правда, его ограничивал возраст - в монастырь
принимали с пятнадцати лет. Можно было выждать до совершеннолетия, но Томасу
осточертела нищенская жизнь, он рвался к знаниям, а потому предпочёл не ждать и
тайно приписал себе два года. Вот так и вышло, что то лето стало для него
последним летом детства: в свои неполные четырнадцать он сделался сперва
послушником, а после и монахом fratres ordinis Praedicatorum[60 - "Братья ордена
проповедников" - с 1217-1218 гг. - официальное название ордена Доминиканцев],
оставил навсегда своё мирское имя и получил новое - Томас.
Ни имущественных, ни семейных обязательств у него отныне не осталось - всё взяла
на себя киновия[61 - Киновия (греч. koinobios - общежитие), одна из двух
основных форм монашества, при которой монахи объединены в общину и соблюдают
определенный устав, регламентирующий распорядок дня, богослужение, питание,
одежду и занятия братьев, и пр.] монахов.
Именно тогда и произошло первое чудо, когда при возложении на Томаса
послушнических обязанностей и одежд икона божьей матери на клиросе заплакала
прозрачными слезами, оказавшимися миром и алоэ. Он как сейчас помнил этот
момент, помнил, как легли ему на плечи грубошёрстные туника, нарамник и
монашеская ряса, как взлетел под гулкие своды собора вдохновенный, хотя и не
очень слаженный напев "Attende, Domine", и как им вдруг овладело невообразимое,
щемящее и возвышенное чувство. Слова сами пришли ему на уста, и в сокровенности
божественной молитвы Томасу открылось вдруг что-то совершенно новое, что
испугало его и одновременно наполнило тайным восторгом. - Он хотел, чтобы ему
был дан Знак.
Он очень этого хотел.
И икона заплакала.
Сие событие приставленный к нему наставник, брат Себастьян, испанец по
происхождению, воспринял как доброе знамение, после чего оба они сразу же
отправились в длительную поездку во Фламандские края, где их, как оказалось,
ждали неотложные дела - брат Себастьян был вызван исполнять обязанности
инквизитора. Образование Томаса было решено продолжить в пути по мере
возможности. Но вышло так, что дело, которому брат Себастьян в своих планах
думал посвятить не больше месяца, внезапно затянулось на полгода, захватив чуть
ли не весь период Томасова послушания.
За это время Томас выслушал множество в высшей степени полезных поучений,
прочитал немало выдержек из книг в монастырях, где им случалось останавливаться,
и здорово поднаторел в схоластике и богословии. Помимо этого ему трижды пришлось
присутствовать на допросах еретиков, исполняя обязанности писца и секретаря, и
если во время первого такого допроса он едва не рухнул в обморок, то два
последующих перенёс уже гораздо лучше. Хотя, по правде говоря, ему всё равно
было от этого не по себе.
И вот теперь он вновь задумался о Лисе, этом человеке, одержимом демонами, или
демоном в людском обличье, за которым они гонялись уже больше трёх месяцев по
всей стране в сопровождении солдат, гонялись, и никак не могли поймать. Он сидел
за столом, грел руки у кувшина с кипятком, вполуха слушал пение мальчишек за
окном и ловил себя на мысли, что отчасти им завидует. Всё произошедшее на улице
Синей Сойки было для них не более, чем забавным случаем, лишним поводом попеть,
поорать и посмеяться над монахами и испанцами.
Для Томаса же в полуночной пляске содержалось нечто большее. Если брать по
большому счёту, то наверное, он один сейчас понимал, что там в действительности
произошло.
Этот еретик, этот рыжий травник, этот Лис просто очень хотел, чтобы случилось
так, как всё случилось. Можно сказать, что он молил об этом, только вот кого?
Томас не знал, что стало ему в помощь - ведовские ли ритуалы, приобретающие, как
известно, в ночь зимнего солтыция[62 - Солнцестояния] особенную силу, промыслы
стихийных элементалов, или же бесовские заклятия, но травник очень захотел,
чтобы они затанцевали.
Очень-очень.
И они затанцевали.
Томас это почувствовал и оказался единственным, кто устоял, кто истовой молитвой
смог поставить Слово против Слова. Ещё он уловил, что беглецов было трое - два
мужчины и мальчишка. И ещё - в тот миг он чувствовал, куда ушёл злосчастный
травник. Знал, чувствовал, и... никому не сказал. Потому "что знал - иначе травник
будет убивать. Откуда это знание пришло к нему, он и сам сейчас не смог бы
объяснить. Но в тот миг он об этом даже не задумывался, просто вдруг
почувствовал, что если будет так, преследование обернётся кровавой бойней.
Сейчас он понимал, что это был страх. Страх слепой и безрассудный, который
примораживает ноги к земле, а язык - к челюстям. Ничего подобного Томас до сих
пор не испытывал. Во всяком случае, не помнил, чтоб испытывал.
Помимо всего прочего, Томаса сейчас одолевало странное чувство, будто этот
травник ему гораздо более знаком, чем он до этого думал. И вот тут его
размышления заходили в полнейший тупик, ибо увидеть Лиса до этого момента Томасу
было решительно негде.
Разве что - на портрете.
За всеми этими размышлениями Томас так отрешился от окружающего мира, что не
сразу осознал, что его зовёт брат Себастьян, и тому пришлось повторить свой
возглас дважды или трижды.
- Томас, глупый ты мальчишка! - в голосе монаха слышалось уже откровенное
раздражение. - Ты что, уснул там над своим кувшином? Иди сюда и подлей мне воды.
Тот вздрогнул и поспешил исполнить приказание.
- О чём ты так задумался? - спросил его монах, когда вода в бадье достигла
нужной теплоты.
- О Лисе, учитель, - честно признался ему Томас. - Я думал о Лисе, об этом ттравнике
из леса.
- Из леса? - поднял бровь брат Себастьян. - А почему ты вдруг решил, что он из
леса?
- Я не знаю, - уклончиво ответил тот. - Мне просто т-так кажется.
Брат Себастьян поёрзал на кровати. Горячая ножная ванна привела его в хорошее
расположение духа. Вдобавок размышленья Томаса, по-видимому, оказались в
некоторой степени созвучны его собственным мыслям.
- За то время, что я путешествую с тобой, - задумчиво проговорил он - я научился
доверять твоим предчувствиям. Может, ты и в самом деле прав, и искать его
следует в лесу. Гёзы завели привычку прятаться в лесу и заниматься разбоем. Этот
человек, Лис - достойный противник, искушённый в философских спорах,
дальновидный, коварный и хитрый весьма, что наводит на мысли о его дьявольской
сущности. Мы потерпели поражение и отступили. Но мы не сломлены, хоть дело
оказалось сложнее, чем я предполагал. Всё же я далёк от мысли, чтобы послать
суппли-кавит гроссмейстеру или королю. У тебя не раз может возникнуть мысль
сдаться и отступить, особенно после всего, что с нами приключилось той
злосчастной ночью. Но это ложный путь, и горе нам, если мы по нему пойдём. Помни
об этом, мой мальчик. Но я вижу, грустные думы не оставили тебя. Что за сомнения
тебя одолевают?
Томас помедлил, но потом решил ничего не скрывать.
- Те речи, которые он говорил через дверь... - проговорил он. - Про г-господа
Иисуса Христа и про церковь. В них есть хоть кэ-э... капля истины?
- Ах, вот, в чём дело... - Себастьян откинулся на подушки. - Что ж, я понимаю
тебя: подобные суждения и в самом деле способны смутить неокрепшую душу.
Он сдвинул ладони домиком и замер, пошевеливая пальцами и глядя пред собой в
никуда. Поза эта, свидетельствующая о крайней степени сосредоточения, была юноше
хорошо знакома, и Томас молчал, терпеливо ожидая продолжения.
- У церкви и у инквизиции много врагов, особенно среди вероотступников и всех
инакомыслящих, - начал монах. - Обилие знаний так же страшно, как и оголтелое
невежество, ибо и то и другое есть две крайности, а где крайности, там перекос,
и нет устойчивости. А ересь подобна гнили - она не приходит извне, но
подтачивает плоды изнутри. Стоит лишь раз ей дать поблажку... Скажи мне, Томас,
знаешь ли ты, как образовался наш орден?
Продолжать ответ вопросом в форме диалога было обычной манерой отца Себастьяна.
К такому повороту в разговоре Томас также был привычен и потому ответил с
готовностью:
- Его основал святой Д-доминик, а утвердил в одна тысяча двести шестнадцатом
году от рождества Христова его святейшество п-папа Гонорий III.
- Bueno! - воскликнул брат Себстьян. Глаза его блестели. Он выглядел таким
довольным, каким только может выглядеть больной простудой человек, сидящий на
кровати в одной рубахе и с ногами, до колен опущенными в бадью. - А не
припомнишь ли ты, в какой местности всё это происходило?
- На юге Франции, в Провилле п-под Тулузой.
- Опять-таки - прекрасно! Всевышний одарил тебя превосходной памятью, мой милый
Томас. А знаешь ли ты, почему большинство инквизиторов назначается из числа
доминиканцев?
- Н-нет, учитель, не совсем, - признался тот. - Я думал, что это - из-за
последовательности и упорства братьев в б-борьбе за чистоту веры. Из-за этого
молва даже дала нам прозвище Domine canes - "псы Господни"...
- Увы, сын мой, - брат Себастьян развёл руками и возвел очи горе, - это правда,
но не в этом дело. Верней, не только в этом. Провилль в то время был охвачен
ересью альбигойцев, угрожавшей целостности церкви. Их проповедники-ересиархи шли
в народ, искали себе паству и смущали неокрепшие умы. Святая Церковь вынуждена
была противопоставить им своих посланников, людей учёных и смиренных, могущих
словом вернуть заблудших на путь истинный. В молитве, аскезе и апостольской
стезе видел Доминик залог обретения святости, а святость - главное условие
успешной проповеди. Святой Альберт Великий и его ученик святой Фома Аквинский
были доминиканцами. Монахи ордена святого Доминика уделяют столь большое
внимание изучению богословия потому, что они более других ответственны за
чистоту вероисповедания и людских помыслов. Ради этого пришлось даже
пересмотреть решения первого генерального капитула, который провозгласил отказ
от всякого имущества, ибо для занятий богословием необходимы отдельные кельи,
обширные библиотеки и скриптории и денежные средства для обучения новых
проповедников. Поэтому, когда была утверждена святая инквизиция, не возникло ни
малейших колебаний, кто её будет курировать. Наш долг - дознаться до сути, то
есть расследовать все обстоятельства, отыскать и разоблачить еретика. Мы не
караем и не судим, мы лишь помогаем мирским властям установить истину. Ведь
преступления и нарушения законов, которым предаются вероотступники и еретики,
порой бывают невероятно сложны для распознания. У дьявола в запасе достаточно
уловок и лазеек, проповедники его хитры. Их речь - error circumfexus, locus
implicitus gyris[63 - Тайник запуганный и петлистый (лат.)]. Мирские власти
зачастую просто не в силах в них разобраться. Но малая ересь влечёт за собою
большую, и оставлять всё как есть нельзя. Мы не можем себе позволить быть
добрыми или злыми. Мы - всего лишь исполнители, instrumentum regni. Мы были
созданы для этого, мы - это инквизиция, а инквизиция - это мы. Теперь тебе
понятно?
- Д-да, - кивнул Томас. - Это мне понятно. Но ведь он ц-цитировал Евангелие и,
как я услышал, п-правильно цитировал. Как же это м-может быть ошибкой или
ересью?
Брат Себастьян кивнул, показывая, что понял вопрос.
- Да, он по-видимому много знает и действительно цитировал слова из Библии. Но
помыслы, которые им двигали при этом, были неблагочестивые. Ведь если, игнорируя
картину в целом, брать лишь отдельные слова, пусть даже - из священного писания,
то переиначить их можно, как угодно. Недаром ещё царь Соломон говорил: "Знание,
если не иметь совести, способно погубить душу". Именно это я имел ввиду, когда
говорил, что нет ничего хуже, когда простолюдин без должной подготовки начинает
толковать Библию, как ему угодно, переставляя слова, как это делают нечестивые
евреи со своими книгами.
- Но если т-травник провинился т-только в этом, то что мешает ему прийти к
истинной вере? Ведь сказано же в Библии: "D-diligite inimicos vestros"[64 -
Возлюбите врагов ваших (Матфей, 15, лат.)]...
- Сын мой, - монах с сожалением покачал головой, - вся наша деятельность
посвящена этой любви! Все кары есть не зло, а спасительное лекарство, елей на
душевные язвы: мы не мстим, а спасаем, отвоёвываем у дьявола заблудшие души. Но
зачастую для таких людей in inferno nulla est rodemptio, ибо abyssus abyssum
vocat[65 - От ада нет избавленья, (ибо) бездна призывает бездну (лат.)] - дьявол
заставляет людей упорствовать в их заблуждении, а сам при этом остаётся
невредим.
В жизни Зло присутствует неотступно, но верю я и что Зло любит действовать через
посредников. Оно наущает своих жертв вредительствовать так, чтобы подозрение
пало на праведных, и ликует, видя, как сжигают праведника вместо его суккуба.
Сегодня уже никто не верит в дьявола с рогами и с хвостом, а стало быть не верят
и в воздаяние после смерти. А верят тем, кто обладает эфемерным призраком
ложного откровения, обладает им здесь и сейчас, и тем присваивает себе власть
проклинать и благословлять. Подобное есть подрывание основ. И кто же в таком
разе подтачивает основы? Еретики, самозванные знахари и ведуны и бродяги, ибо
homo errans fera errante pejor[66 - Бродячий человек страшнее бродячего зверя
(лат.)].
Наш же с тобою подопечный таким образом, как ты можешь сам заметить, сочетает в
себе все три подобных категории людей, plusque[67 - Сверх того
(лат.)] способность впрямую управлять другими людьми.
Последнюю мы с тобой недавно испытали на себе. Это особенно противно, ибо мир -
не Kasperletheater[68 - Голландский вариант Петрушки звался Kasperle, а
кукольный театр - Kasperletheater], а люди - не ниточные куклы, чтобы кому-либо
позволительно было так с ними обращаться... Почему ты вздрагиваешь?
- Н-не знаю, - признался Томас. - Просто этот т-травник...
- Ну, договаривай.
- К-когда он рядом, я его боюсь.
- Ну, здесь отчаиваться ни к чему, - сказал монах. - Подобный страх преодолим.
Поговорим об этом позже, а сейчас подлей-ка мне воды... Эй, да хватит, хватит,
глупый тевтон! Ты что, сварить меня задумал?!
Проснулся Фриц от странных звуков, доносившихся откуда-то из-за стола. Он
осторожно отвернул край одеяла, приоткрыл глаза и с некоторым изумлением
уставился на возникшую перед ним картину.
Было утро. В окошко лился солнечный, искристый с прозеленью свет того оттенка,
какой бывает у воды, разбавленной травяным сиропом. Потрескивал огонь в камине,
в хибаре горняков было очень тепло. Пахло в доме сладко и вкусно - горячим
маслом, разогретой сковородкой, жжёным сахаром и чадом от слегка подгоревшего
теста. На столе в широкой глиняной тарелке высокой стопкой громоздились
блинчики.
А на скамейке за столом сидел какой-то маленький и толстый человечек и доедал
мёд из горшочка. Ел он прямо так, безо всего и даже без блинов, руками, сладко
чмокал, облизывал пальцы, жмурился блаженно. Физиономия его лоснилась. Горшочек
был красивый и немаленький, муравленый свинцом и, судя по тому, как глубоко
лакомка запускал туда руку, уже почти пустой. Одет был человечек в синие
суконные штаны, коротенькую курточку, несоразмерные, большие башмаки и драный
кожушок. Рядом с ним на скамье лежали плед в коричневую с синим клетку и шляпа.
Шляпа была странная - не ушанка и не треуголка, не фламандская квадратная
беретка, а нечто невообразимое из чёсаной бобровой шкуры, высоченное, с прямыми
узкими полями и с пером фазана с форсом заткнутым за ленту - знай, мол, наших!
Однако выглядел при этом коротышка так, будто путешествовал дней десять, причём
в самых зверских условиях - всё на нём помялось и пообтрепалось, пуговицы
отлетели, завязки полопались, воротничок вообще отсутствовал как данность, а
видимый Фрицу край пледа был обуглен. В одежде незнакомца, в волосах и в шляпе
застряла сосновая хвоя.
Заметив, что мальчишка уже проснулся, человечек с сожаленьем прервал своё
занятие, поставил горшок на стол, заглянул в него напоследок, потом решительно
отодвинул в сторону и вытер краем скатерти липкие руки.
- Привет, малыш! - окликнул он и помахал в воздухе пухлой ладошкой. Голос у его
оказался на удивленье хриплым для такого маленького существа.
- Здорово... старик, - отозвался Фриц, невольно съехав на ворчливый тон: ему
всегда не нравилось, когда кто-то намекал на его рост или возраст.
Толстяк обиженно надулся, хотя проделать это при его комплекции, казалось, было
уже невозможно.
- Ты что, совсем с ума сошёл? - беззлобно поинтересовался он. - Какой я тебе
старик? Я - мужчина в полном расцвете сил.
- А ты не называй меня "малыш"! - отпарировал Фридрих. - Ты кто?
- Я - Карел, - представился тот, и тут же добавил, как будто это что-то
объясняло: - Карел из гнезда кукушки. А как тебя зовут?
- Фриц... То есть Фридрих.
- Ага, - глубокомысленно заметил коротышка. - Ну что же, продолжаем разговор.
Привет, Фриц!
Фриц невольно фыркнул. Происходящее помаленьку начинало его смешить.
- Привет, Карел! - уже с охотой поздоровался мальчишка, сел и потянулся за своей
одеждой; которая лежала сложенная на табуретке рядом, выстиранная и чистая. Там
же оказался и Вервольф. Фриц сжал его холодную рубчатую рукоять, упрятал нож в
рукав и сразу же почувствовал себя увереннее.
- Это мы где? - спросил он, оглядывая дом. - У Лиса?
- У Лиса. Где ж ещё? - непритворно удивился его собеседник. - Ты что, здесь
раньше не был?
- Нет. Я и сюда-то не помню, как попал... Это ты напёк блинов?
- Не, - виновато потупился Карел и покосился на горшок, - я не готовлю, я только
ем. Готовить мне не позволяют - боятся, что я перебью всю посуду. Это Кукушка,
но сейчас она куда-то вышла.
- Кукушка? - Фриц перестал распутывать рукава и заинтересованно выглянул из
глубины рубахи. - Кто это? Здесь есть кто-то ещё?
- Ты с нею ещё познакомишься, - пообещал ему Карел.
В отличие от множества подобных обещаний, данных Фрицу разными людьми, это
сбылось незамедлительно - дверь дома отворилась и на пороге показалась девушка.
Худая, невысокая, в овчинном кожушке. При первом взгляде на неё мальчишке
показалось, что он уже встречался с нею раньше, но где и когда, вспомнить он не
смо
...Закладка в соц.сетях
