Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...рвый раз
пришли на полуостров, то называли его меж собой "Билад-аль-Вандалуз" - "Земля
вандалов". Прошло семь веков и кто сегодня назовёт Андалузию варварским местом?
Кетати, и многие другие испанские названия происходят от арабских, уж можешь мне
поверить. "Гора Тарика" - "Джебель-аль-Тарик" - стал Гибралтаром. Да и что такое
Гвадалквивир, как не искажённое арабское "Вад-аль-Кебир" - "Большая река"?
- Зачем ты мне всё это говоришь?
- Сейчас объясню. Мы уже почти добрались до сути дела. Номинально папа Григорий
IX учредил инквизицию, чтоб следить за чистотой католической веры. Это было -
дай бог памяти - больше трёх веков тому назад, в 1227 году от рождества
Христова. Тогда это касалось только тех еретиков из Лангедока.
- Катаров?
Золтан посмотрел на травника с невольным уважением.
- Ты меня удивляешь. Да, они называли себя катарами. Лет через двадцать монахи
переловили и пожгли почти что всех их вождей, но, как ты догадываешься, без
работы не остались. Видишь ли, в те времена шла реконкиста, и князья на севере
Испании жаловали дворянство в качестве награды всем, кому ни попадя. Получалось
ненакладно и почётно: любой мало-мальски отличившийся воин мог стать
безземельным дворянином - идальго. Надо только было после этого отвоевать себе
кусок земли. Народ на этих новых землях селился неохотно, а потому правителям
Кастилии и Арагона приходилось терпеть там всех, даже вчерашних иноверцев -
арабов, берберов, жидов, а иначе оскудела бы казна. А между тем многие
мусульмане и евреи крестились притворно. Потом таких converse стало слишком
много, это обеспокоило правителей, и инквизиции снова нашлось дело - следить,
кому побеждённые возносят свои молитвы. Для начала они сожгли и обобрали дочиста
марранов, потом наполовину изничтожили, наполовину запугали молисков[33 -
Молиски (или мориски) - в средневековой Испании - магометане, принявшие
католичество].
Потом открыли Новый Свет, и монахам окончательно развязали руки. Инквизиция
стала действовать постоянно. Лет сто она властвовала повсюду - крест на груди и
дьявол в сердце, потом надобность в ней постепенно исчезла, и она всерьёз стала
сдавать свои позиции, если бы не Фландрия. Ещё бы, такой повод! Ах, Жуга, в
какое время мы живём! Если б не эта Испания с её богатствами, которые она
награбила по всему свету! Семьсот лет реконкисты превратили постоянное занятие
войной в привычку. То, что сейчас происходит, - это последняя попытка инквизиции
вернуть себе былое могущество. Если она провалится, ей больше не подняться.
- А если нет?
- Тогда, - сказал Золтан, глядя травнику в глаза, - тогда, друг мой Жуга, нашу
страну ждут ещё годы и годы ужаса и мракобесия. Взгляни, что творится вокруг.
Это малая толика того, что будет, если они победят. Не так давно один испанский
архиепископ потребовал, чтоб император Карл, папочка нынешнего нашего Филиппа,
отрубил шесть тысяч голов или сжёг шесть тысяч тел, чтоб искоренить в
Нидерландах Лютерову ересь. Как тебе такое жаркое, а? Так его святейшему
величеству это показалось ещё недостаточным. Ты видел, как девушек в мешках
бросают в реку? Как женщин закапывают живьём, а мужчин забивают на колёсах
железными палками? Видел головы вдоль дорог на шестах? Видел виселицы? Альба
своё дело знает туго.
- Альба, Альба... - задумчиво повторил Жуга. - Я всё время слышу это имя. Кто он?
- Герцог Альба, - мрачно и как бы нехотя пояснил Золтан, - кровавый палач
империи. Тот, который собирал дань с Гента вместе с Карлом. Король послал его во
Фландрию после мятежа в Антверпене. Он прибыл сюда в августе и тотчас же собрал
совет по мятежам. Арестовали кучу разного народа, в основном - ни в чём не
повинных крестьян, сочувствовавших протестантам. Всех объявили еретиками,
начались аресты, пытки...
- Ясно. Так что же тогда этот твой герцог Вильгельм всё ещё медлит?
- Погоди, всё не так просто. Гёзов много, но это необученные люди, их силы
разрознены, слабы, между ними нет сообщения, они воюют как попало. В сущности,
это обыкновенные разбойники, дворянство для них такой же враг, как и испанцы.
Его светлость надеется заручиться поддержкой Англии, и знаешь, мне кажется, что
тут он прав. Деньги и вера. Вера и деньги - всё в итоге упирается в них и только
в них. Церковь на островах уже отделилась от Рима. Англичане и испанцы - давние
враги. Но Испания сейчас сильна, как никогда, а в Англии смута, она занята
своими бедами. У неё ведь никогда не было сильной армии, а флот до сих пор
больше чем наполовину состоит из пиратских кораблей. Поэтому всё, что может
доставить неприятности испанцам, будет англичанам только на руку. Я бы на их
месте непременно ухватился за такое предложение повоевать чужими руками.
- Поправь меня, если я ошибаюсь, - наморщив лоб, сказал Жуга, - но ведь
голландцы - морской народ. Торговцы, моряки, рыбаки. Если англичане будут
властвовать морями, это ведь означает смерть для Фландрии. Так?
Золтан опять посмотрел на травника с уважением.
- А у тебя голова варит, - признал он. - Далеко пойдёшь... когда пошлют. Ты прав,
Лис, на самом деле так оно и есть. Именно поэтому я против этого союза. Но так
далеко вперёд никто не заглядывает, все надеются на то, что мир велик.
Достаточно велик, чтоб Англия и Нидерланды сумели поделить его без драки.
- А это в самом деле так? Золтан пожал плечами:
- Никто не знает. Даже два корабля не всегда могут разойтись в океане, даже если
очень захотеть. Видишь ли, на помощь Англии можно надеяться, только если
Фландрия полностью подчинится англичанам.
Жуга задумался. Прошёлся пятернёй по волосам.
- Ну и дурацкое же положение! - хмыкнул он.
- Если хочешь знать, в политике других и не бывает.
В этот момент оба умолкли, поскольку трактирщик принёс еду - большущую миску
бобовой похлебки и жареный окорок.
Жуга расплатился и начал есть. Некоторое время он молча насыщался, а Золтан
терпеливо ждал. Травник ел размеренно, но совершенно без аппетита, будто бы не
ел, а принимал лекарство; мысли его блуждали где-то далеко.
Меж тем заканчивался вечер. Пол в трактире пересыпали опилками, и сейчас
худенькая востроносенькая девушка в рабочем платье и в чепце, накрахмаленном до
твёрдости яичной скорлупы, уже вовсю орудовала метёлкой, - даже в этот неудачный
день трактир старался держать свою марку. Тем не менее, последних посетителей не
стали выгонять.
- Недурно, - наконец сказал Жуга, расправившись с похлёбкой и кромсая окорок. -
Хотя у тебя в "Пляшущем Лисе" готовили лучше.
- Не то слово, - отмахнулся Хагг и тоже взял себе порядочный кусок. - Шайтан,
как же я скучаю по хорошей кухне. В этом городе нигде невозможно нормально
поесть. Был здесь раньше?
- В "Синей Сойке"? - травник огляделся. - Нет, ты что: её же только что
отстроили. Но к делу, - он отодвинул пустую тарелку и вытер руки о штаны. - Если
я правильно понял, Фландрия оказалась между двух огней: Испания с одной стороны
и Англия с другой?
- Хуже, - поправил его Хагг. - Не между двух огней, а между молотом и
наковальней. И молот уже падает.
- Не понимаю. Неужели все эта католики, лютеране, кальвинисты - это только
предлог?
- Вряд ли. Народ всегда идёт за тем, что проще и понятнее. Чернь тешит себя
мыслями о том, чтобы общаться с Богом напрямую, минуя священника. Опять же и
денежки целее будут. Всё это началось примерно десять лет тому назад, когда
Филипп направил во Фландрию своих иезуитов и сам стал назначать аббатов и
епископов... Вера и деньги, Лисёнок, не забывай - вера и деньги. Народ не любят,
когда его так неприкрыто и нагло грабят. Лютеранская ересь не так уж проста, но
она даёт народу надежду свободно дышать. Так что всё это - надолго и всерьёз. И
не надейся, что тебе удастся отсидеться в стороне.
- Я как раз об этом и хотел с тобой поговорить, - кивнул Жуга. - Так стало быть,
ты считаешь, что это испанцы натравили на меня тех троих?
И он кивнул на спящего Смитте.
- Вряд ли, - поразмыслив, сказал Золтан. - Если бы они знали, где тебя искать,
ты сейчас бы уже корчился на дыбе. уж поверь, они бы не стали опускаться до
такого сброда. Там пятеро солдат, не считая десятника из Гаммельна, а испанские
солдаты - люди особые. Десять поколений предков-воинов - это тебе не шутка. Из
этих пятерых каждый прошёл по три войны... Кстати, - Золтан подбородком указал на
толстяка, - ты случаем не хочешь расспросить этого беднягу насчёт заказчика?
- Нет. Да и думается мне, что мы навряд ли что-нибудь узнаем: слишком мелкая
сошка.
Золтан постучал пальцами по столу.
- Чёрт подери, ты опять прав, - признал он. - Если я всё правильно понял, это
вообще было его первое дело. Раньше он не занимался уличными грабежами, больше
медвежатничал. Я попробую поговорить с Матиасом, может быть, хоть так удастся
что-то разузнать. Но мне кажется, что я и так знаю, кто за этим всем стоит.
- Так говори, не тяни.
- Ты всё равно его не знаешь. Он называет себя Андерсон. Просто Андерсон. Я не
знаю его настоящего имени, знаю только, что он - один из приближённых герцога
Вильгельма, из тех, что носили дурацкий колпак[34 - Оппозиционно настроенные
нидерландские дворяне до возникновения движения гёзов носили серый плащ с
вышитым на нем дурацким колпаком].
Можешь мне не верить, но это так. По долгу службы мне не раз доводилось вести с
ним дела, я даже, помнится, работал под его началом, да и после помогал ему
проворачивать кое-какие э-ээ... дела. Можно сказать, что для испанцев он сейчас
первейший враг. Во всяком случае, один из первых. Умён, хитёр и очень смел,
опасен, как змея, и не останавливается ни перед чем.
- Ну, тогда я вообще ничего не понимаю, - нахмурился Жуга. - Добро бы ещё
испанцы, но этот... Ему-то я чем не угодил?
- Я виноват, - признался Золтан. - Я как-то в разговоре с ним обмолвился про
тебя. Давно уже, ещё до этих дел. Видишь ли, герцог Оранский по-прежнему
колеблется. И Англия молчит. Если б удалось сплотить народ, получить хоть какието
гарантии того, что исход похода будет благоприятным... В общем я думаю,
Андерсону запала мысль заручиться магической поддержкой.
- Магической?!
- Ну, да. Ты же предсказываешь будущее. Он как будто хочет вернуть времена
Мерлина. Ему нужен кто-то, кто вселит в народ веру в победу и если не поведёт за
собой, то хотя бы скажет, за кем надо идти. Ему нужен провидец, за которым
пойдут все - и ополчение, и партизанские командиры, и дворяне-офицеры.
- Чепуха какая! - раздражённо фыркнул травник. - Я же сказал, что уже не могу
колдовать, как прежде. Если я даже выступлю на стороне повстанцев, то буду кемто
вроде Филоктета[35 - Филоктет - один из героев Троянской войны. На десятом
году Троянской войны оракул сказал ахейцам, что Троя не падет, пока те не пустят
в ход оружие Геракла. Филоктет владел луком Геракла, его срочно доставили в
лагерь, однако никаких особых подвигов он не совершил. В переносном смысле
травник хочет сказать, что его роль в военных действиях будет невелика]. Будущее
- это непрерывный выбор, как я могу судить о судьбе целых народов? И потом, если
дела обстоят действительно так, зачем ему тогда меня убивать?
- Погоди, дай закончить. Это ты знаешь, и я теперь знаю, что у тебя проблемы с
магией и с предсказаниями будущего. А этот Андерсон - не знает. Зато он
прекрасно знает, что за тобой уже охотятся испанцы. Мёртвый колдун для него
лучше, чем живой, но на службе инквизиции. А святые отцы сумеют заставить
человека поступать, как надо им. Если б ему удалось найти... Эй, что с тобой?
Жуга стремительно бледнел. За всё то время, что Золтан знал травника, он не
припомнил ни единого случая, чтобы тот так резко менялся в лице.
Кожа стала цвета алебастра, рыжие брови обозначились на ней, как будто
нарисованные охрой. Если б Золтан знал своего приятеля чуть-чуть похуже, то
подумал бы, что тот не на шутку испуган. Он потянулся за кувшином, но Жуга
перехватил его руку на полпути и сжал так, что побелели пальцы.
- Меня... нельзя убивать, - запинаясь, хрипло выдавил он и умолк, тяжело дыша.
Глаза его лихорадочно заблестели, на лбу выступил пот. Травник смотрел на Хагга
не мигая, скуластый, взъерошенный; в его взгляде было сейчас что-то не от мира
сего, что-то дикое, звериное и бесконечно чуждое. Казалось, он готов броситься и
вцепиться Хаггу в горло.
Золтану внезапно стало не по себе. Он осторожно высвободил свою руку и всё-таки
налил вина себе и травнику.
- Вот. Выпей, - сказал он. - Выпей и успокойся, это полезно. Признаться, я не
думал, что ты воспримешь всё это так серьёзно. Вряд ли им удастся захватить тебя
врасплох, а от прочего...
- Золтан, ты не понимаешь, - травник оттолкнул протянутый бокал в сторону так
резко, что вино плеснуло через край, и вновь вцепился в край стола. - Меня
действительно нельзя убивать. По крайней мере, не сейчас. Яд и пламя, Золтан, я
только теперь начинаю понимать, куда всё катится... Вся эта инквизиция, все эти
войны - лишь жалкая тень того, что может случиться, если меня сейчас убьют.
- Почему?
- Я... - начал тот и умолк, как язык прикусил. Покачал головой. - Это бесполезно
объяснять, - сказал он. - Ты не поймёшь и не поверишь. Просто девочка, которая
пришла ко мне, это моя единственная надежда.
- На что? - спросил Хагг, чувствуя себя полным идиотом.
- На смерть, - ответил тот.
Продолжить травник не успел: дверь "Синей Сойки" хлопнула, сквозняк пронёсся по
просторному залу корчмы, с разбегу нырнул в камин и взвился вверх. Пламя в очаге
утробно ухнуло, подпрыгнуло и загудело, огонёк свечи на столике сорвался и
погас. Золтан с травником умолкли и одновременно повернули головы ко входу. Хагг
при этом как бы невзначай сунул руку куда-то под плащ и вряд ли для того, чтоб
просто почесать себе живот.
А на пороге трактирного зала стоял мальчишка. Самый обыкновенный и ничем не
примечательный, разве что - очень маленького роста. Он был темноволосый, в
драном кожухе и в невообразимо стоптанных башмаках, вертел головой, осматриваясь
в сумраке корчмы; в волосах его искрились талые снежинки. Стоял он так всего
лишь несколько мгновений, затем нашарил взглядом стол, за которым сидели двое
собеседников. Глаза его расширились, он словно бы заколебался в нерешительности,
затем приблизился к столу и там остановился.
- Ты - Лис? - спросил он так, будто боялся, что ему ответят "Да".
- Допустим, - кивнул Жуга. От недавнего его волнения не осталось и следа. - И
что?
Мальчишка был сильно простужен, часто сглатывал, фразы выходили куцыми и
хриплыми. Не отрывая глаз от травника, он зачем-то полез рукой за пазуху, но
ничего оттуда не достал, а только будто бы пощупал, на месте ли какая-то вещь.
- Меня зовут Фриц... то есть Фридрих, - представился он. - Меня послал Гюнтер...
Гюнтер меня послал. Который трубочист из Гаммельна. Он сказал... что если ты Лис...
то ты должен его помнить.
Жуга закрыл глаза. Открыл.
- Гюнтер, - сказал он. - Да. Я помню. Но при чём тут ты?
- Он рассказал мне про мышат. Он мне сказал... что ты должен и нас тоже помнить.
Нас троих. Я - Фридрих, - он хлопнул себя ладонью в грудь и выбил хриплый
кашель. - Фриц. Тот самый. Я хочу учиться... у тебя. У вас.
Он сказал это и замер, словно испугавшись собственных слов, но затем собрался с
духом и уже напрямую заявил:
- Возьмите меня в ученики!
Травник, казалось, потерял дар речи. Он остался сидеть за столом, неподвижен и
прям, и лишь неотрывно смотрел на мальчишку, словно бы силился отыскать в
полудетском лице знакомые черты. Что-то происходило сейчас в его душе, какая-то
внутренняя борьба. На миг Жуга опять закрыл глаза, и Хагг испытал странное
чувство, будто бы они за столом не одни, а рядом с ними восседает кто-то третий,
невидимый, но от того не менее реальный. Впрочем, ощущенье это быстро схлынуло,
оставив только неприятный осадок в душе.
Мальчишка, похоже, тоже расценил молчанье травника как признак нерешительности и
поспешил заверить его в серьёзности своих намерений.
- Вы не смотрите, что я маленький, - торопливо заговорил Фриц и, как будто бы
боясь, что травник передумает, достал и выложил на стол какой-то сложенный
вчетверо листок бумаги и тяжёлый, глухо стукнувший сверток в грязной тряпке,
размял до хруста пальцы рук и отошёл назад на два шага.
- Смотрите, я чего могу, - сказал он.
И прежде чем Жуга успел его остановить, он протянул руку к столу, сложил ладонь
лодочкой и что-то прошептал.
Фитилёк свечи, стоявшей на столе в закапанной воском большой и пузатой бутылке,
вдруг заискрился, вспыхнул и оделся пламенем, неярко высветив лица двух человек,
сидящих за столом. Сидящие переглянулись. Старикан за дальним столиком икнул и
выпучил глаза. Девчонка выронила швабру.
Парнишка расплылся в улыбке.
- Неплохо, - сдержанно одобрил травник. - Очень неплохо. А теперь - погаси.
Фриц закивал и шагнул вперёд, но травник неожиданно остановил его движением
руки:
- Не так, - сказал он. - Погаси его так же, как зажёг.
На лице мальчишки отразилось лёгкое замешательство. Впрочем, растерянность его
быстро прошла; он снова вытянул руку, потом другую, глубоко вздохнул, напрягся и
сосредоточился. Некоторое время он так стоял, хрипло дыша сквозь стиснутые зубы
и кусая губу. Выдохнул сквозь зубы пару слов. Свеча продолжала гореть. Он
постоял ещё немного, уже открыв и выпучив от напряжения глаза, потом шумно
выдохнул, и виновато мотнул головой:
- Не могу.
- Ну что ж, - сказал Жуга. - Будем учиться.
Спустя ещё примерно полчаса корчма "У Синей Сойки" опустела окончательно. Камин
погас. Все те, кто бражничал или закусывал внизу, собрались и ушли, включая даже
полоумного Смитте. Немногочисленные посетители, решившие остановиться в ней
сегодня, уже давно спокойно спали, убаюканные свистом ветра в своих комнатах
наверху, и в их числе не было ни Хагга, ни рыжего травника, ни тем более
мальчишки, словом зажигавшего свечу. Прислуга кончила подметать и прибираться в
зале, и только с кухни доносился плеск воды и тихий скрежет моечных камней,
которыми кухонная челядь отскребала противни.
На галерее скрипнули ступени - брат Себастьян выступил из темноты. Следом за ним
шагнул на свет и Томас. Теперь уже нечего было опасаться, что их могли заметить.
- Воистину, - сказал монах с трепетом в голосе, - воистину сегодня Всевышний нам
благоволит: это и в самом деле они. Травника, наверное, узнал и ты, а если я
правильно понял, то и мальчишка - тот самый, коего мы ищем. Но хватит
разговоров. Нам надо торопиться. Возьми свой плащ, Томас, и беги в "Синего
Дракона", разыщи Киппера, пускай немедля собирает всех своих людей и движется
сюда: у нас есть шанс схватить обоих до рассвета, пока они ещё не ушли далеко.
- Слушаюсь, учитель, - Томас в согласии склонил голову. - Но только... только мне
кажется, что в спешке нет нужды, - добавил он и замер, словно бы прислушиваясь к
самому себе.
- Нет нужды? - с удивлением и некоторым раздражением переспросил его наставник.
- Нет нужды? Что ты хочешь этим сказать, сын мой? Уж не имеются ли у тебя на
этот счёт какие-то свои соображения? Быть может, ты их выскажешь?
- Да. В-видите ли, до утра ворота в городе всё равно останутся закрытыми, а все
д-дороги зам-метёт метель. А я...
Он замолчал.
- Что - "ты"? - спросил монах.
- Мне к-кажется, что я их... чувствую.
- Что? - брат Себастьян схватил Томаса за плечи и развернул рывком лицом к себе.
Дыхание его было прерывистым и отдавало чесноком. - Что ты сейчас сказал? Во имя
Всевышнего, мальчик мой, ты в самом деле знаешь, о чём говоришь, или это - всего
лишь твоё разыгравшееся воображение?
- Я чувствую его, - уже уверенней сказал Томас. - А м-может быть, обоих. Это ббудто
холодно вот здесь, - он коснулся ладонью затылка и виновато моргнул. - Я...
Не знаю, почему, но почему-то мне ужасно сложно объяснить. Я д-думал, что это -
п-просто сквозняк, но теперь... Вы понимаете, учитель...
Он наконец-то поднял взгляд и посмотрел монаху прямо в глаза.
- Мне к-к.. кажется, я знаю, где теперь его искать.
НИПОЧЕМ
Да, ты можешь впустить в свою комнату
пеструю птицу сомнений
И смотреть, как горячими крыльями
бьет она по лицу, не давая уснуть.
Что мне мысли твои? Эта жалкая нить,
что связала и душу, и тело.
Нет, должно быть моим твое сердце -
Твое сердце вернет мне весну.[36 - Э. Шклярский, Твое сердце вернет
мне весну / Немного огня, 1996]
Э. Шклярский
В тот вечер Ялку разбудила тишина. После того, как единорог ушёл, никто из
лесных обитателей так и не соизволил больше появиться. Она возвратилась к дому
вместе с Карелом, после чего маленький человечек отправился по своим делам, а
девушка собрала на стол, но есть не смогла, вместо этого вышла на крыльцо и
долго смотрела на звёздное небо.
День выдался наполненный - да что там! - переполненный событиями; Ялка никак не
могла прийти в себя после встречи с волшебным зверем из легенд, в которые не
верила до сей поры, и до сих пор не была уверена, что это всё ей не приснилось.
Сна между тем не было ни в одном глазу, она чувствовала необычайную бодрость, ей
хотелось одновременно плакать и смеяться, забыться сном и танцевать, жить и
умереть. Тем не менее, она заставила себя вернуться в дом и съесть кусок хлеба и
сморщенное зимнее яблоко, после чего разделась и легла в кровать, на всякий
случай прихватив с собой вязание.
Уснуть, однако, ей не удалось: полночи крыса, или две ворочали под полом кирпичи
и не давали спать, и лишь потом угомонились. Мельканье спиц постепенно стало
сливаться у девушки в глазах, она погасила свечу и попыталась уснуть.
Проснулась она внезапно и некоторое время лежала с трепещущим сердцем, широко
раскрыв глаза, тревожно вслушиваясь в ночь, не в силах понять, что именно
произошло. Потом ответ вдруг снизошёл на девушку сам собой, как озарение. За то
время, что она провела в доме травника на старых рудниках, размеренный и
постоянный шум ледяной воды, падающей с высоты в каменную в чашу за домом, успел
стать для неё привычным. Она уже давно не обращала на него внимания. И вот
теперь он исчез.
Родник замёрз.
Зима полностью вступила в свои права.
Огонь в камине тоже давно погас, словно две стихии сговорились; в горняцкой
хижине царила непроглядная темень. Ялка села, ощупью нашарила на стуле
безрукавку, влезла в неё и почему-то подошла х окну.
Сыпал снег. Должно быть, где-нибудь у моря или в поле, на открытых продуваемых
пространствах в этот час мела метель, но здесь, в долине между скал, средь
вековых деревьев было тихо и спокойно. Луна была не белая, не жёлтая, а из-за
стекла какая-то зелёная. Лес, озарённый её призрачным сиянием, был сказочно
красив. Снег валил огромными хлопьями, размером с ноготь. Окно в домишке почемуто
замерзало плохо, разве только по краям, у самой рамы, и сквозь густую
бутылочную зелень было видно, как они танцуют и кружат, похожие скорее на какихто
невообразимых зимних бабочек, чем на что-то неживое и холодное.
В следующее мгновение Ялка сморгнула - ей вдруг показалось, будто это в самом
деле бабочки. Они как будто бились о несуществующее стекло настойчиво и мягко,
выплетали кренделя, напоминая своим путаным полётом платяную моль. Некоторые
даже летели снизу вверх, Ялка даже стала узнавать отдельные снежинки. Она
смотрела, как заворожённая, смотрела до тех пор, пока их беспорядочный полёт не
сделался исполнен для неё пока ещё неясного, но вполне реально ощущаемого
смысла.
Они звали за собой.
Ялка не могла сказать, откуда к ней пришло это понимание, но сейчас она была в
этом уверена так же, как если бы у них были голоса, которые кричали ей: "Пойдём!
Пойдём!".
Помедлив в нерешительности, она нагнулась, нашарила под лавкой свои башмаки,
также на ощупь их надела и затянула ремешки. За ночь они выстудились и не успели
ещё как следует просохнуть, но Ялка не обратила на это внимания. Мех мягко
обхватил лодыжки и ступни. Она надела и завязала юбку, и как была - с непокрытой
головой и распущенными волосами - вышла в ночь.
А снег и в самом деле шёл. В первое мгновение Ялка одновременно надеялась и
опасалась, что на деле никакого снегопада нет, а странные живые хлопья снега
пляшут только возле самого окна, готовые наброситься и закружить её в безумном
танце, лишь только она появится на улице.
Они и в самом деле будто бы набросились и закружили, только они были везде, а
это было уже не страшно, но всё равно захватывало дух. После встречи с
единорогом ей казалось, что она читает скрытый смысл во всём - в следах на
свежевыпавшем снегу, в ветвях деревьев, в тёмном небе, сплошь усыпанном
серебряными точечками звёзд, похожих на маленькие гвоздики, вбитые в чёрный
бархат. И пелена кружащегося снега была исполнена для девушки такого же
сокрытого значения. Она была как эхо звёзд, спустившихся на землю.
Ялка остановилась. Было на удивление тепло. Высоко вверху, подсвеченные серебром
луны, искрились облака. Каменная чаша горного источника ещё не успела затянуться
льдом - ручей перемёрз где-то выше по течению. Она подошла, зачерпнула воды и
умыла лицо. Ещё раз и ещё. Наваждение постепенно отступало. Ощущение зова
осталось, но теперь это было скорее беспокойство души, чем действительно зов,
пришедший извне. Куда идти, зачем, она не представляла. Сейчас она сомневалась
во всём - в снегопаде, во вчерашнем дне, в его событиях, в себе самой. Минуло
четыре дня, а травник всё никак не возвращался. Она уже не верила, что он на
самом деле был. Ей было одиноко, а воспоминание о единороге наполняло душу
чувством потери.
Снежинки опускались ей на волосы и плечи, словно тополиный пух, и не хотели
таять. Она стояла и смотрела в никуда, на выступающие из-под снега развалины
домов, на терриконы старых шахт, на лес вокруг, на тёмные громады скал; с лица
её ещё стекали капли, когда ушей её коснулся вдруг какой-то тихий звук. То была
какая-то невообразимо тонкая и сложная мелодия - флейта, струны, перезвон
хрустальных колокольчиков и тихий смех. Она прислушалась, но то был не мираж,
хотя мелодия лилась из чащи леса как-то не взаправду и очень издалека, с той
стороны, где находилась памятная по вче
...Закладка в соц.сетях
