Жанр: Фантастика
Жуга 3. Руны судьбы
...х,
становился всё больше, раздувался и вытягивался в высоту и в ширину. Она уже не
узнавала помещений, не могла понять, была она здесь раньше, или это ей только
кажется. Да есть здесь наконец хоть кто-нибудь?
Она хотела крикнуть и осеклась, парализованная страхом. Хоть кто-нибудь...
Хоть кто-нибудь?
Не надо никого!!.
Внезапно глаза её расширились, и ватную глухую тишину пустого дома разорвал
пронзительный истошный женский крик.
НИЧЕГО
Знали мудрецы в осенний стон:
Что случится, то случится.
Время пеленать стальным крылом
Тление низин.[32 - Д. Ревякин, Рудники свободы / Оружие, 1998]
Д. Ревякин
Полузадушенная, Ялка вырвалась из сна, замахала руками. Села на кровати, тяжело
дыша.
Открыла глаза. Огляделась.
В доме было тихо и темно, хотя день был в самом разгаре. Полночи Ялка
проворочалась, измученная сомнениями и воспоминаниями. Кошмар настиг её под
утро; она уже несколько раз просыпалась и засыпала опять, ловила ржавые обрывки
снов, и вот - доигралась. Недаром, видно, говорили ей и мама, и тётка: лучше
недоспать, чем переспать. В окошко сочился уже привычный и теперь не
раздражающий зелёный свет, в камине тлели угольки. Постель её скомкалась,
рубашка пропиталась потом и прилипла к телу. Девушка отдышалась, встала,
поправила волосы, немного подумала и направилась к бочке - умыться.
Лишь теперь Ялка осознала, что кричала она сама.
Вода в бочонке была холодна; умываясь, Ялка замочила волосы, схватила в рукава
воды и потому вытиралась особенно долго. Всё время хотелось оглянуться. Её пугал
немного этот дом, пустой наполовину и от этого донельзя тёмный и гулкий, хотя
травник уже не раз говорил ей, что опасности нет: и дверь второго входа и труба
второго камина были замурованы. Дверь в баню, и без того закрытую на крепкую
щеколду, Ялка подпирала на ночь колышком. И всё же она не могла отделаться от
ощущения, что за нею кто-то наблюдает. Что-то было не так. Что-то происходило, и
Ялка не была уверена, что это ей нравится.
Во всяком случае, кошмары ей давно не снились.
Очень давно.
Травник так и не появился. И вообще день начинался наперекосяк. Собираясь
приготовить завтрак, Ялка не нашла на месте своего ножа и столкнулась с
некоторой странностью: в доме травника вообще не обнаружилось ножей. Ни единого.
Ей припомнилось, что до сих пор она не видела также ни топора, ни пилы, и если
бы дрова в сарае не были заранее наколоты начетверень, девушке пришлось бы
нелегко. Поколебавшись, Ялка стащила со стены меч, но резать что-либо мечом
оказалось страшно неудобно; она сильно порезалась, кое-как замотала ладонь
платком и повесила клинок на место.
Аппетит пропал. Она всё же собрала на стол, но есть не стала, только выпила
немного простокваши и съела хлеба с мёдом.
Затянувшийся сон не отпускал, мысли ворочались тяжело и вяло. Накатывала
дурнота. Поразмыслив, Ялка решила прогуляться, подышать свежим воздухом и заодно
проветрить дом, обулась, облачилась в безрукавку и направилась к двери. В
последний момент вспомнила про коробку с чёрным воском, вернулась и намазала им
башмаки.
День разгорелся. Было ярко и по-зимнему морозно. Лёгкий холодок прихватывал
дыхание. Маленькая долина преобразилась. Снег и иней скрыли грязь и старые
развалины, одели в кружево деревья, облили сахарной глазурью каменную чашу
горного источника. Струйка воды сделалась совсем тоненькой и звонким эхом
отдавалась в тишине. Не было ни ветерка. День обещал быть расчудесный.
Ялка постояла на пороге, глубоко вдохнула утренний колючий холодок и двинулась
вперёд, твёрдо вознамерившись исследовать окрестности.
- Привет, - сказал вдруг кто-то. Ялка ойкнула и села в сугроб.
- Я говорю: "привет", - настойчиво повторил всё тот же голос. - Ты что, меня не
слышишь?
- Здравствуй... те, - растерянно пролепетала та, оглядываясь по сторонам. - А вы...
где?
- Посмотри наверх.
Ялка, как глупая девочка, послушно задрала голову, и тотчас же ей на макушку
обрушилась пригоршня снега, залепила нос, глаза, засыпалась за ворот.
Послышалось хихиканье. Ялка ахнула и съёжилась, зафыркала, отплёвываясь и
вытираясь. Наконец она проморгалась и попыталась всё же рассмотреть неведомого
шутника.
Как выяснилось, "привет" сказал ей маленький и толстый человечек, который сидел
на самом краю крыши, курил трубку и болтал коротенькими ножками, обутыми в
громадные несоразмерные ботинки. Он был румяный, безбородый, несуразно толстый,
закутанный в клетчатый плед, из-под которого торчали только краешки синих штанин
и рукава суконной серой куртки. Макушку человечка прикрывала шляпа, круглая,
высоченная, как каминная труба, да вдобавок, ещё и с пером. Человечек с
любопытством разглядывал девушку, пускал колечки дыма из своей трубки и вообще
выглядел весьма довольным удавшейся шуткой. Как он при таком росте сумел
забраться на крышу, и что он там забыл, оставалось загадкой.
- Ты чего кидаешься? - гневно спросила Ялка. - Совсем дурак? Смотри, я из-за
тебя вся мокрая!
- Уж и снежком кинуть нельзя, - обиженно надулся тот, но через мгновение
расплылся в хитренькой улыбке, показывая мелкие, но многочисленные зубы. Пустил
ноздрями дым. - Ты что, обиделась? - спросил он. - Не обращай внимания. Это я
так, шалю. Балуюсь.
- Ты кто?
- Дед Пихто! - человечек выколотил трубку о каблук, спрятал её в карман,
оттолкнулся и спрыгнул вниз.
- Паберегись!
Он рухнул в сугроб, тотчас же запутался в глубинах своего великанского пледа и
долго там барахтался в тщетных попытках выбраться. Вдобавок целый пласт рыхлого
снега съехал с крыши вслед за человечком и почти совсем его завалил. Шляпа с
него слетела. Ялка смотрела на него и чувствовала, как раздражение её куда-то
улетучивается, и хоть она пыталась гневно хмуриться, всё равно не смогла
сдержать улыбки.
Наконец человечек выбрался, отряхнулся и откопал свою шляпу, представ пред
девушкой во всей своей красе и в полный рост. Нос человечка был кругл и красен,
волосы торчали во все стороны, маленькие глазки постоянно бегали. Свои
пухленькие ручки он сложил на груди кренделем и, несмотря на малый рост,
держался перед девушкой с каким-то вызывающим достоинством.,Сколько ему было
лет, определить было решительно невозможно. Ялка оглядела его с ног до головы,
хмыкнула и покачала головой: более несуразного типа она в жизни не видела.
- Как тебя зовут? - спросила она.
- А тебя?
- Я первая спросила.
- Я - Карел, - представился он, снял шляпу и раскланялся с комичной
церемонностью.
- А живёшь ты где?
- В кукушкином гнезде! - ответил тот и вдруг прочёл четверостишие:
Зовусь я Карел-весельчак,
Мой дом в кукушкином гнезде
Меня нельзя найти никак,
А встретите - везде.
Он смолк, прищурился и испытующе уставился на девушку:
- Ведь это ты - Кукушка? Так?
Ялка тряхнула волосами, поджала губы и обиженно вскинула мордашку.
- Меня зовут Ялка, - объявила она. Человечек на мгновение задумался.
- Лис зовёт тебя Кукушкой, значит, ты - Кукушка, - заявил он.
- Послушай, ты, Карел с крыши, - сердито сказала она, - если кто-то так меня
зовёт, это ещё не значит, что всякий...
- Лис не ошибается, - не допускающим возражений тоном перебил её человечек и
обошёл Ялку кругом, бесцеремонно разглядывая со всех сторон. - А ты ничего, -
одобрил он, и прежде чем она успела возмутиться, без перехода предложил ей: -
Прогуляемся? Давай дружить. Я тебе лес покажу. Хочешь?
Всё это снова начало Ялку раздражать. Она конечно и сама хотела осмотреть
окрестности, но в одиночку. Мало ли, что на уме у этого Карела. Сам-то он,
конечно, невелик и на вид не опасен, но... А ну, как заведёт в чащобу, а там его
дружки? С другой стороны он знал про травника и даже знал, как тот её зовёт. И
потом, Лис же сам ей говорил, что бояться здесь нечего... Как бы то ни было, но
Ялка твёрдо вознамерилась сказать "Нет" и уже раскрыла рот, и вдруг неожиданно
для себя ответила:
- Хочу.
И покраснела.
Переулок Луны в старом Лиссе был местом тёмным и унылым. Упомянутое выше светило
почти не заглядывало сюда ни ночью, ни тем паче - днём. Своему странному
названию этот кривой и узкий закуток на юго-западной окраине города всецело был
обязан длинному изогнутому дому очень странной планировки - при взгляде сверху,
с птичьего полёта или же со шпиля ратуши, он здорово напоминал ущербный
полумесяц.
Когда-то много лет тому назад один безумный архитектор смог уговорить тогдашний
магистрат построить здесь торговый центр, отдав этаж внизу на откуп лавочниками
и трактирщикам.
Уже тогда идея выглядела чистой воды авантюрой - строить на подъезде к городу
торговые ряды, когда на рынке можно всё купить дешевле, не имело смысла; а
позже, когда район захирел после воины, о ней и вовсе позабыли. Дом тем не менее
достроили. Кирпичный, мрачный, с выбитыми окнами и с длинной галереей,
пребывавшей в полумраке даже в солнечные дни, он стоял здесь Бог знает, сколько
лет, совершенно никому не нужный, кроме квартирантов наверху да пары-тройки
лавочников в галерее. А ещё на нижнем этаже была гостиница. Небогатая и
пользующаяся определённой репутацией. Лавочники были упрямые и тоже небогатые, и
эти качества заставляли их изо всех сил держаться за место, завоёванное под
солнцем.
А точнее - "Под Луной".
Оная Луна - щербатая уродина из жести, издали похожая на ржавый таз, была
закреплена над входом вместо вывески и всякий раз скрипела, если задувал нордост.
Не помогало никакое масло, должно быть, ладил вывеску мастер
исключительного таланта. В особо тёмные ночи постоялый двор, а нередко и сам
проулок можно было отыскать только по этому скрипу. Квартал застроен был ужасно
плотно, но двухэтажный полумесяц выделялся даже здесь. Проулок за его историю
именовался всяко - и "Турецким" (полумесяц же!) и, разумеется, "Проулком
полумесяца", и даже - "Месячным проулком", что давало повод местным острословам
упражняться в остроумии. Но после давешней войны упоминать о турках было как-то
нежелательно, остальное было либо длинно, либо пошло. В итоге "Проулок Луны"
прижилось, закрепилось, да так и осталось.
В начале нынешнего лета магистрат затеял перебрать здесь мостовую. Впрочем,
перебрать, пожалуй, слишком слабо сказано, скорее - заново перемостить. Рабочие
взялись за дело рьяно (да и работа поначалу казалась несложной), но неожиданно
наткнулись на старую канализацию и пробили в мостовой дыру. Ни одна повозка в
переулок въехать не смогла, песок и щебень вовремя не подвезли, и в итоге
посередине улицы образовался длинный и извилистый провал, куда до кучи ухнули
четыре столба с фонарями, а дом дал осадку. Переулок Луны, и без того не слишком
широкий, сузился ещё больше. С наступленьем холодов работы прекратили, и теперь
переулок напоминал крепость после боя - такой же зверски разгромленный,
безлюдный и пустой. Повсюду валялись груды камней, присыпанные снегом брёвна,
брошенные и поломанные инструменты, и большие кучи вывороченной земли. Кое-где
чьи-то заботливые руки перебросили через провал доску-другую, но помогало это
мало. По вечерам здесь царила темень: единственный уцелевший фонарь у входа в
харчевню ничего кроме ступенек и вывески не освещал. Сегодня как раз дул нордост,
и узкое пространство переулка полнилось его тяжёлым стонущим дыханием и
заунывным скрипом старой вывески.
Идеальное место для хорошей мышеловки.
- Погаси трубу, - потребовал Рутгер, заметив краем глаза тлеющий огонь. Огонёк с
готовностью погас, но и только. Рутгер сосчитал до десяти, потом вздохнул и
обернулся.
- Смитте, - с обманчивой мягкостью в голосе сказал он, - ты меня не понял: я
сказал не "прикрой", а "погаси".
Стоявший за его спиной толстяк с трубкой смутился и забегал глазами.
- Я пальцем придержу, - хриплым басом заявил он. - Ничего ж не видно.
- Дым учует.
Обычно буян и любитель поспорить, на этот раз Смитте безропотно исполнил
приказание, погасил огонь, умял подкуренный табак, чтоб тот не высыпался, и
сунул трубку в карман. Рутгер при этом как бы ненароком проверил, как идёт из
ножен лезвие ножа и снова замер недвижим. Два других его подельника - Вильгельм
и Вольф по кличке Штихель не произнесли ни слова. Несмотря на молодость и ветер
в голове они прекрасно знали, что с Рутгером шутки плохи. Сам же он не пил и не
курил, считая, что хмель делает нетвёрдой руку, а табачный запах выдаёт сидящего
в засаде. Что Смитте только что и продемонстрировал.
"Сосунки, - подумал Рутгер угрюмо. - Вымахали до небес, а толку - ни на грош.
Ладно, хоть молчать ума хватает. Ну и ночка..."
- Однакова, я не пойму, - как будто бы услышав его мысли, нарушил молчание
Штихель. - Стою я вот себе и думаю: к примеру взять, заказчик энтот. Сурьёзный
человек, по всякому видать. На фига ему вдруг сдался энтот лекаришка? Добро бы
кто сурьёзный был, а то ни бе, ни ме - так, травяное семя... И добро чего бы
путное с им сделать, а то - не напугать, не грабить, не хабар трясти, просто -
прихлопнуть, как муху, и всё. Чудные дела, - он вздохнул и продолжил: - Всяких
мне людишек резать доводилось. Менял - доводилось. Торгашей - тоже доводилось.
Жидов доводилось. А вот лекаров пока не доводилось.
- Плёвое дело, - поддакнул ему Вильгельм. - Денег не стоит, на одного бы больше
вышло. Ждать только смерть как надоело.
Неприметный, среднего роста и такого же ума, он тянул слова с ленцой и
расстановкой, подражая своему кумиру - Камиллу Ле Бару. Его мало волновало, что
сам Камилл уже семь лет как был мёртв. Хватало рассказов. Он одевался в серое
сукно, носил ножи в обоих рукавах и втихомолку учился работать удавкой. Но в
остальном... Так например сейчас его новая, надетая по случаю осенних холодов
кожаная куртка ужасающе скрипела в темноте. Прямо как гостиничная вывеска на той
стороне, пожалуй, даже громче. Рутгер едва не застонал: для убийцы, шедшего на
дело, Вильгельм был неимоверно туп. Хорошо ещё, что хоть Смитте промолчал; он
уже похоже понял, откуда дует ветер. Рутгер снова глубоко вздохнул и снова
сосчитал до десяти. Ничего не сказал.
Подельники же, по-видимому, расценив молчание как знак его доброго расположения,
вконец осмелели, и решили продолжить обмен мнениями.
- И то сказать, - вновь затянул волынку Штихель, - чего ему в такое время в
энтой лавке так приспичило? Второй раз торчим тут ночь-полночь, замёрзли, как
ледышки, нож из ножон уже не вылазит, а всё незнамо, для чего. С чего ты вообще
взял, что он сюда заявится, а, Рутгер?
- Во-во, - кивнул Вильгельм. - В городе энтих самых аптекаров-отравителей -
везде, куда ни плюнь, на каждой улице по лавке, а мы тут...
Рутгер снова обернулся, и оба враз умолкли. В темноте его глаза блестели, как
слюда.
- Значит так, - ледяным голосом сказал он. - Зачем и почему - обговорим потом.
Нам платят, мы работаем, а остальное - не наше дело, понятно? И какого хрена он
раз в месяц заползает в эту лавку - тоже не наше дело. Понятно?
- Понятно, - пробурчал Вильгельм и всё-таки не выдержал. - А если он и сегодня
не придёт?
- By got! Не придёт сегодня, придёт завтра! А теперь заткнитесь. Первый, кто
начнёт трепаться не по делу, словит нож под рёбра. Это я вам говорю. Понятно?
Все трое кивнули, мол, поняли, значит. Не вслух.
Уже хорошо.
Рутгер повернулся к переулку и снова замер в ожидании.
Сказать по правде, ему и самому было интересно, придёт тот парень или не придёт.
Корчма давно уже закрылась, но здесь была аптекарская лавка, а она была открыта
в любое время дня и ночи. Странная лавка. Совершенно не пользующаяся
популярностью и до сих пор не прогоревшая.
Из достоверных источников было известно, что раз в месяц, когда луна шла на
ущерб, какой-то травник по кличке Лис заявлялся сюда, чтоб чего-нибудь продать
или купить.
Лис... Что-то вновь зашевелилось в памяти. На миг Рутгер задался вопросом,
правильно ли он поступил, взяв на дело таких зелёных парней. Но когда пришёл
заказчик, в гильдии "работников ножа" никто заказ не взял. С ним говорили, с
нанимателем - как видно, он и впрямь был важной птицей, но отвечали всякий раз
отказом. А Рутгер подумал, выждал день и принял предложение.
Рутгеру было двадцать два. Несмотря на свой возраст, он уже был опытным
наёмником, обтяпывал хорошие дела и пользовался в воровских кругах определённой
репутацией. Весомой репутацией. Обычно с ним считались, и поперёк дороги никто
не вставал. А в этот раз смотрели косо. Это настораживало и сбивало с толку:
почему?
Сразу после того, как кошель перешёл из рук в руки и дверь за нанимателем
закрылась, к Рутгеру подошёл Матиас.
- Не совался бы ты в это дело, парень, - заявил он коротко и без обиняков.
Рутгер тут же ощетинился, как ёж: Матиас номинально был едва ли не главой
гильдии, и спорить с ним как бы не стоило, но претендентов на его место было,
хоть отбавляй, а Рутгер по жизни ненавидел, когда на него начинали давить.
Да и деньги были здорово нужны.
- А кто он тебе? Своячок? - нарочито резко ответил он. - Коль деньги сулят, на
фига отговорки? Если сдрейфил, то так и скажи, а я своё дело знаю туго... Эй, а
может, ты и предупредить его не прочь, а?
Тот нахмурился.
- Просеивай базар. Я законы знаю. Без предупреждений обойдётся. А ты бы подумал
лучше вместо того, чтоб языком молоть. Ты пришлый, слишком многого не знаешь, а
стариков не слушаешь. Много вас таких... из молодых, да ранних. Гляди, прищемишь
нос, потом раскаешься.
Рутгер даже посерьёзнел.
- Он что, дерётся хорошо? - спросил он.
- Не в этом дело.
- А в чём?
- Сам увидишь.
- Значит, он тебе никто, - с глубокомысленным видом ещё разок прощупал почву
Рутгер. - Тогда чего ж ты так о нём печёшься? А?
- Я у него зубья лечил, - мрачно отрезал Матиас. - Один пойдёшь?
- Новичков хочу проверить.
- Кого?
- Вильгельма, Штихеля и... - Рутгер вдруг заколебался, но потом решился и таки
добавил третьего: - И Смитте-кузнеца
- А, этого толстяка... Ну-ну.
Матиас усмехнулся и ушёл без пожелания удачи, оставив Рутгера озадаченным и даже
чуточку растерянным.
А он ведь что-то слышал про него... про этого... Проклятие, даже имя не
вспоминалось! Ну, про того, кого им заказали. В общем, что-то такое про него
Рутгер точно слышал, но давно, и не мог вспомнить, что именно. А потому за дело
взялся.
И вот сейчас все четверо вторую ночь торчали возле старой лавки, за углом.
Четверых человек должно было хватить.
А может, и троих.
Смитте за его спиной долго переминался на месте, потом шумно задышал.
- Рутгер...
- Я сказал: молчать, - напомнил тот, но поразмыслил и решил не лютовать. - Чего
тебе?
- Дело в следующем: мне бы это... отлить бы.
- Только не тут.
- Ага. Я быстро.
- Одну-то ногу здесь оставь, - пошутил Вильгельм.
- Тихо! - Вольф наставил уши, как собака, и весь подался вперёд. - Слышь,
Рутгер? Вроде, как идёт кто-то...
- Точняк, идёт! - возбуждённо заёрзал Штихель. - Гляди в оба, Рутгер: он сейчас
нарисуется.
Смитте торопливо застёгивал штаны и шептал ругательства.
Шаги были едва слышны. Рутгер вгляделся в темноту, впрочем, уже заранее зная,
что идёт заказанная дичь. Сегодня ночью два или три раза здесь уже шатались
припозднившиеся постояльцы, спотыкались, чертыхались и топали, как взвод пехоты.
А этот шёл бесшумно, ловко огибая кучи мусора и брёвен, словно на дворе был
белый день. В руках его был посох, за спиной - мешок. Капюшон не давал
разглядеть цвет волос, но парень шёл определённо к лавке.
- Это он, - шепнул Рутгер. - Ребята, ощетинились...
- Рутгер, давай мы его сами, а? - жарко зашептал Вильгельм ему на ухо. - Ну,
давай!
Сперва Рутгер хотел его осадить, но что-то его остановило. Он кивнул и указал
рукой, мол, действуйте, а сам остался наблюдать. В конце концов, парней давно
было пора проверить в настоящем деле.
Три тени вышагнули в проулок.
- Эй, парень!
Рутгер стиснул зубы: первая ошибка! Никогда не окликай того, кого идёшь убить:
нет смысла. Грабить, - тогда пожалуйста, а убивать... Не о чем с такими говорить.
Какой-нибудь богач ещё конечно может откупиться, но профессионал не
перепродаётся. Или перепродаётся, но только один раз. После этого из гильдии
уходят, а иначе ты не жилец.
А всё Вильгельм. Пижон: и тут сподобился... Камилл, как про него рассказывают,
тоже был любитель поиграть с клиентом словно кошка с мышкой: подходил,
знакомился, бывало даже выпивку ему ставил. Лишь потом убивал, когда не ждали.
На этом и погорел. Рутгер этого не понимал и завсегда работал просто.
Парень между тем остановился. Поднял взгляд.
- Да? - сказал он коротко, оглядывая каждого из трёх. На краткий миг Рутгеру
показалось, что взор его скользнул и задержался на проулке, где засел он сам, и
Рутгера пробрал озноб: уж здесь-то темнота была совсем чернильной. Впрочем, если
тот и посмотрел сюда, навряд ли что сумел увидеть. Рутгер чуточку гордился своим
даром видеть в темноте и сомневался, что ещё кому-то в городе под силу это дело.
- Ты того, - тем временем осведомился Смит-те, - не травник часом будешь?
- Если так, то что?
Рутгер нахмурился: что-то здесь было не так. Спокойный голос. До кошмарности
спокойный. Будто ничего не происходит. Ну, подумаешь: в безлюдном тёмном
переулке поздней ночью подошли поговорить мордовороты. Трое. Вольф, поджарый,
востроносый, как собака, и с рукой за пазухой, Вильгельм с блескучей
сумасшедшинкой в глазах и Смитте габаритами, как венский шкаф, от чего его
голова казалась несуразно маленькой.
Ничего особенного. Очень симпатичные ребята.
- А то, что кое-кто привет тебе просил передать.
- Какой привет?
- Горячий, - Штихель ухмыльнулся.
- Ну, передавай.
- Держи!
Нож Вильгельма промелькнул в ночи, как молния, промазал, сбликовал и звякнул о
кирпич: травника на этом месте уже не было. Он отскочил, одним движеньем сбросил
плащ и отшвырнул мешок, потом скользнул из тени в тень по хрупким доскам над
провалом в мостовой и там, на другой стороне улицы стал их ждать. Смитте
выругался, бестолково завертел дубинкой, и лишь потом - башкой. Вольф наоборот -
ощерился, пригнулся, подобрался, обнажил тесак и перепрыгнул на ту сторону.
Вильгельм поигрывал оставшимся ножом, неторопливо обходя противника по часовой;
на губах его блуждала дикая улыбка.
Травник замер. Ни вопросов, ни мольбы, ни криков.
Гадство...
Они набросились одновременно, с трёх сторон. По сути, тоже дурость, - про себя
отметил Рутгер: двое непременно помешают друг дружке. Так оно и вышло. И прежде
чем Смитте успел ударить, а Вильгельм - метнуть второй клинок, Рутгер с
запоздалым раздражением вдруг понял: всё кончено. Удар, удар, ещё удар - травник
двигался молниеносно, неритмично, всё время оставаясь на одном и том же месте,
только трижды поменял стойку - два раза резко и один раз перетёк. Пнул коротко
ногою одного, ударил другого рукой с разворота, посохом отбил ещё один нож и
посохом же отоварил Штихеля по голове. Лишь Смитте среди нападавших после этого
остался на ногах, но травник крутанулся, как волчок, посох с гулом рассёк
воздух, и здоровяк, как подкошенный, рухнул в кучу мусора. Его дубинка застучала
по камням. Остановилась.
Тишина.
Лишь вывеска гостиницы скрипит на ветру.
Одно томительное долгое мгновенье травник оставался неподвижен, потом
расслабился и опустил свой посох. Склонился над упавшими. И тут Рутгер сморгнул:
творилось странное.
Лис принялся вертеться вкруг себя, быстро-пребыстро двигая руками, как будто бы
крестил кого в восьмиконечный крест раскрытою ладонью, или протирал запотевшее
зеркало. Нелепый жест, и от того вдвойне пугающий. Глаза травника были закрыты,
губы шевелились. Воздух около него засеребрился, словно маленькие искорки водили
хоровод. Потом их унесло в темнеющее небо, вихрем к дальним звёздам. А потом в
тишине полночной улицы послышался далёкий, еле слышный шёпот голосов. Уже совсем
было собравшийся выйти Рутгер передумал и попятился обратно в темноту проулка.
А травник повернулся к нему, опять как будто бы вгляделся в темноту слепым
бельмом прикрытых век и вдруг сказал два слова:
- Уходи. Потом.
И больше - ничего. Подобрал мешок и плащ, и через несколько мгновений
растворился в темноте, будто его и не было. Если бы не тела налётчиков,
безжизненно лежащие на мостовой, можно было бы подумать, что здесь вообще ничего
не произошло.
"Скрип-скрип", - скрипела вывеска гостиницы, как будто злорадствовала: - "Скрипскрип...
Доигрался? Скрип-скрип... Я же говорила..." Звук был тихий и назойливый, как
мысли в голове у Рутгера. Ещё через мгновенье тучи разошлись. Проглянула луна,
сегодня ночью - яркая и круглая до неприличия. Осветила дальний край проулка,
вывеску гостиницы и три тела, распростёртых на мостовой. И ни единой рыжей
головы.
Рутгер осторожно вышел из проулка.
Шляпа со злополучного Смитте слетела, и на его выбритой до блеска голове
набухала огромная шишка. Лысина Смитте была такой круглой и блестящей, что не то
что шишка, но даже брови на его голове выглядели несколько неуместно. Мордой
вниз валялся Вольф с разбитым в кровь затылком. Чуть поодаль лежал Вильгельм,
запутавшись в своей удавке. И Вольф, и Смитте были попросту оглушены, и лишь
Вильгельм в своём стремлении подражать Ле Бару дошёл до конца.
Он умер молодым.
"Проклятие! - мысленно выругался Рутгер, пощупав у Вильгельма сонную артерию. -
Как чувствовал: нельзя было их брать. Моя вина, мой промах: ведь можно ж было
догадаться, что идём мочить не лоха. Сдаётся, мне одному бы больше повезло.
Дерётся парень крепко, факт, но ведь и я дерусь не хуже. Только вот эти огни... И
потом, его слова. Как он сказал?"
- Уходи... - задумчиво повторил он сказанное травником. - Потом...
Чего - "потом"? Закончим? Встретимся? Поговорим?
А может, "потом и тебя убью?"
Несмотря на то, что странный травник удалился, Рутгер почему-то чувствовал себя
сейчас ужасно неуютно, как будто на улице кроме них был ещё кто-то. Зудел
затылок, каждый миг хотелось оглянуться, а Рутгер уже привык доверять этому
чувству, без которого профессиональный вор - не вор.
Неплохо было бы, подумал он, в другой раз взять с собою арбалет, хотя ходить с
ним по городу в последнее время стало небезопасно: с приходом испанских
...Закладка в соц.сетях
