Жанр: Драма
Подземка
...ы с ним собирались сделать это. И кто бы ни
сделал, странным бы не показалось. Он примерно моего возраста, может, только чуть ниже
ростом. По виду - служащий, но лицо его я не запомнил.
Когда поезд отъехал со станции Кодэмма, пассажиры начали кашлять. Кто-то закричал:
откройте окно. На полу вагона, словно в бассейне, растекалась жидкость. И я наступил в этот
бассейн. Особо ногами не шлепал, но вагон полный, поезд движется, а раз так - ноги
двигаются вслед. В конечном итоге так оно и вышло. Нет, на сам пакет я не наступал. Только на
жидкость. По правде говоря, я хотел перейти на Кодэмма в другой вагон, но времени не было, и
максимум, что мне удалось, - это перейти к задней двери. А, выйдя на платформу, я перешел
на одну дверь дальше назад. Переходить в следующие вагоны я уже не успевал.
Когда пересаживался на станции Нингётё на другую систему метро, вокруг показалось
темно. Посчитал; что в этом поезде что-то не так, но все люди безмятежно почитывали газеты.
Выходит, что-то не то с моими глазами. От Нингётё до Готанды девять станций. Пока ехал,
ничего плохого со мной не происходило. Лишь вокруг все рассеянно и тускло.
Когда приехал на работу, запершило в горле. Направился в туалет, промыл глаза,
прополоскал рот. В горле какая-то острота. Кашля пока не было. Таким образом, со мной
ничего плохого не происходило, а вот другим сотрудникам постепенно становилось плохо. Все
надышались впитавшимся в мою одежду зарином. Они пришли раньше меня, у всех темно в
глазах. А еще шутят: померк белый свет.
В больницу пошел после того, как наслушался в автомобиле радионовостей. По пути к
клиенту заехал в район Тораномон купить сладостей "дайфуку". Вспомнил, что клиент их
любит. Я знал один хороший магазин на Тораномон, вот и заехал купить гостинец. В глазах
было слегка темно. На радио - шумиха. Зарин, говорят, вещь такая. Почуяв неладное,
вернулся на фирму, откуда поехал в больницу связи Канто. Продолжай я ехать по скоростной
дороге, наверняка устроил бы аварию. Один из сотрудников фирмы поехал со мной. Я провел в
больнице всего день, остальные двое - кто один, кто два. Видимо, из-за портфеля, который
пропитался зарином.
Когда выписался, в глазах еще было темновато. В остальном - ничего дурного. На
работу пошел сразу после выходных - слабость не прошла, перед глазами пелена. Машину
водить не мог. Длилось такое состояние еще недели две.
Всякие другие симптомы проявились через неделю после происшествия. По ночам не
сплю. Засыпаю - и тут же открываю глаза. Сон чуткий, забываюсь ненадолго, и просыпаюсь
опять. Часам к четырем утра устаю так, что засыпаю, но тогда не могу проснуться утром.
Постепенно это привело к бессоннице. Тяжко. И так несколько месяцев кряду.
Просыпаешься утром - а чувства пробуждения нет. Как только удается просыпаться
людям с низким давлением? Пожалуй, они ощущают нечто похожее. Глаза открывают, но
вставать никак не хотят. У них даже нет мысли, мол, пора вставать. Какое-то время они
продолжают лежать и спать. И постепенно приходят в себя. Вот и я - нередко опаздывал на
работу. Иногда приходил к обеду.
Пойдешь в больницу - а там ничего нового. Что ни говори, в ответ только лекарств
дадут. Болит голова - от боли в голове, болит живот - то-то и то-то. Одним словом, по
симптомам. Только и всего. Раз так, проще самому пойти в аптеку и купить баффарин. Но и там
сами толком не знают, что делать.
Поэтому у меня не было ни малейшего желания идти в больницу.
Через неделю после происшествия поехал играть в гольф. Состояние прескверное, что
делаю - сам не понимаю. Тогда не стал играть. Всем так и сказал: сегодня не в форме. Это
ощущение усталости не покидает меня и сегодня, спустя год и четыре месяца. Тело быстро
устает. Прямо-таки выбивается из сил. Сейчас я просыпаюсь получше, но даже при этом с мая
по июль, когда погода плохая, бывает опять. В такие минуты ничего не поделаешь. Печально.
В конце недели устаешь так, что никуда ехать не хочется. Даже не улицу выходить.
Товарищи зазывают поиграть в гольф, так если бы не это - торчал бы целыми днями в четырех
стенах. Настолько сильно устаю. Некоторое время даже не мог выпивать. Пью и чувствую -
что-то не то. От стакана пива сердце словно выпрыгивает. И что бы ни пил, все невкусно.
Отпустило... а когда меня отпустило? С этого лета. Пить начал, но все равно уже не то.
Забываю вещи. Как какой-нибудь старый маразматик. Кажется, в последнее время стало
лучше, но что говорил накануне, уже не помню. Кажется, что в одночасье постарел лет на
10-15. Словно уже начал выживать из ума. Может, и это восстановится со временем, но
прежнему уже не бывать. Полное восстановление невозможно. И я это понимаю.
Горше всего то, что не видно границ заболевания. Почувствуешь себя неважно на рубеже
сезонов, и сам понять не можешь, простуда это, или еще что-нибудь. В больнице толком не
объяснить. Можете представить, если думать не обо мне, а о человеке лет на десять старше.
Например, играем мы вместе в гольф. Разговариваю с людьми лет на 10-15 старше себя.
Степень усталость примерно та же. И если раньше, слыша от них: а-а, устал, - я предлагал
повести машину на обратном пути, то сейчас сам так устаю, что не до руля. По молодости мог
играть в гольф и три, и четыре дня подряд, а сейчас хочется вернуться домой уже после двух. И
еще - я перестал есть скумбрию. Я очень люблю скумбрию, но в последнее время покрываюсь
от нее крапивницей. Подсело зрение. Может, это возрастное, но похоже на старческую
дальнозоркость.
Стоит начать думать обо всем этом, и становится не по себе. Вот и стараюсь по мере сил
не думать. Но от работы никуда не денешься... Например, весь прошлый год я ходил на работу,
но ничего толкового делать не мог. Мы - коммивояжеры, о некоторых вещах приходится
задумываться на полгода, на год вперед. Но если честно, я этого уже не мог. Не было у меня
сил видеть и думать о вещах на перспективу. Не было даже духа. По меньшей мере, так было
весь прошлый год. Но это касается не только работы. В плане развлечений - все то же самое.
Ни на что не тянет. Коллеги по работе вникают в мои обстоятельства и около года терпят и
заботятся обо мне. Однако спустя год они видят во мне нормального человека, и требуют от
меня ответов. И я понимаю, что должен находить эти самые ответы. Сам настраиваю себя:
нужно будет постараться и в этом году.
Считаю, что Асахару лучше как можно скорее судить и казнить. Растягивать такие вещи в
суде - смысла нет.
Линия Хибия
Разные поезда
Следовавшие за "зариновым" A720 S три поезда А621Т (отправление от Кита-Касугабэ),
А785К (отправление от Кита-Сэндзю), A666 S (отправление от зоопарка Тобу) прекратили
движение соответственно на станциях Хаттёбори, Каябатё, Нингётё. Так как A720 S
остановился на Цукидзи, им ничего не оставалось, кроме того, чтобы, как бильярдным шарам,
скопиться на предыдущих станциях. В этих поездах ехала следующая пара.
Куда смотрела до сих пор полиция?
Масаюки Миками (30 лет)
Работает в компании, торгующей французскими автомобилями. Если точнее -
принимает заказы на постгарантийное обслуживание и оказывает техническое содействие
дилерам. Работает в этой фирме полтора года, раньше сам был дилером, но - немецких
марок. После инцидента с зарином съездил во Францию на месячную стажировку. В машинах
покопаться любит. Но лично для него, чем больше поломок - тем больше он занят, мало
поломок - лафа.
Тридцать лет, но в нем еще играет юность. Конечно, может, из-за такого специфичного
интервью лицом к лицу, но создается впечатление, что он совсем не болтун. Целый час - весь
свой обеденный перерыв - он, попивая кофе, рассказывал нам свою историю в кафе недалеко
от фирмы. На вопросы отвечал спокойно, сдержанно. И лишь когда он критиковал подход
государства к зариновому инциденту, на его лице проявились эмоции. Семья - жена и ребенок
двух с половиной лет. Живет в префектуре Сайтама.
Хобби - автомобили и рок-группа. По выходным арендуют для репетиций сцену.
Остальным членам группы по 26-27 лет. "Да, мало кто продолжает играть после
тридцати", - говорит г-н Миками. Любимая группа - "Рэйнбоу" Ричи Блэкмора. Азартным
играм не подвержен, не курит. Выпивает чуть-чуть и только за компанию. В основном любит
работать.
По утрам выхожу из дома в 7:15. Со станции Ниси-Кавагути еду до Уэно на линии
Кэйхин-Тохоку. Там пересаживаюсь на линию Хибия и еду до Хироо. От двери до двери
занимает час с четвертью.
Поезда - и тот, и другой - под завязку. В пути ничего особенного не делаю. Так, иногда
слушаю музыку. На работу прихожу в половине девятого, рабочий день с девяти. Еду я с
запасом, поэтому не помню, чтобы когда-либо опаздывал.
На Уэно обычно сажусь в передние вагоны - в первый или второй. Но в какой из них сел
в тот день, не помню. Не смог ответить я на этот вопрос и в полиции. Поезд остановился, я
вдруг вышел на какой-то станции, ехал до работы на такси. Где я вышел, толком не помню. На
Каябатё или Хаттёбори?
В вагоне объявили о взрывчатых веществах, там поезд и остановился. Движение вряд ли
скоро восстановится, оставалось только ехать на такси. Я быстро вышел и тут же поймал тачку.
Пока ехал, слушал по радио о взрывчатке в метро.
Только выйдя из вагона, я увидел двух-трех лежавших на платформе пассажиров.
Подумал: наверное, им плохо, - но особого значения не придал. Их уже уносили на себе
служащие метро. Но я быстро прошел мимо - нужно было такси ловить. Чувствую, правильно
сделал. Чуть позже поймать такси там было уже невозможно. Благодаря этому добрался на
работу до девяти.
В тот момент я чувствовал себя вполне нормально. Но потом начались непонятки: вокруг
все какое-то мрачное, состояние неважное. Подкатывает тошнота. Тем временем коллеги,
насмотревшись телевизора, устроили панику: дескать, это ядовитый газ. Сообщали, что,
вдохнешь его - и вокруг все мрачнеет. Тогда я и понял, что со мной. Также они сообщили, что
рекомендуется немедля пойти в больницу - и я пошел в ближайшую, на Хироо.
Было это в половине одиннадцатого. К тому времени там уже было порядка тысячи
пострадавших. Первым делом взяли кровь на анализ, а затем предложили госпитализацию,
объяснив, что низкий уровень холинэстеразы. Сейчас уже точно не помню, но у меня было
где-то 60-70 при норме 140. Поставили капельницу, но уколов не делали. Мол, нет лекарств.
Так я в конечном итоге провел в больнице три дня. Палата четырехместная, вообще-то она
предназначена для тяжелобольных, но, кроме меня, там был еще один пострадавший от зарина,
остальные - обычные больные. Позвонил жене, она приехала. Особого беспокойства не было.
Так, вроде: ну, так получилось. В то время мы еще не имели понятия, что это такое - зарин.
Состояние - мрак перед глазами. Ляжешь на бок, поспишь, ничего особого. Аппетит
тоже есть - я ел как обычно. В день выписки уровень холинэстеразы вернулся к 120-130.
Зрачки продолжали оставаться меньше, чем у нормальных людей. Темновато, но постепенно
привык - я уже сам толком не понимал, темно или нет. Тяжести, боли не было, лишь, когда
ходил быстрым шагом, делал резкие движения, появлялась одышка.
Всю ту неделю на работу я не ходил, пошел в следующий понедельник. Зрачки какое-то
время оставались маленькими, но это мне никак не мешало. Никаких осложнений не
последовало. От поездок в метро после происшествия меня ничего не сдерживает. Однако если
попытаться разобраться, что же на самом деле можно назвать осложнением, конкретного ответа
у меня не будет. Вот что вызывает опасения.
Можно, конечно, и смертную казнь, но со смертью для них все кончится. Наоборот,
хочется, чтобы они сполна взяли на себя всю ответственность за происшествие. Это же можно
сказать государству. Злость к преступникам, разумеется, есть, но говори не говори - разве что
от этого изменится? Несомненно, "Аум Синрикё" лапочками не назовешь, однако огромна
ответственность и государства, которое пустило на самотек проблемы такого рода, сложив
руки, безучастно позволив им разрастись до таких масштабов. Извините за выражение, но
психи есть везде. И кто как не государство обязан обеспечивать безопасность, ограждая от
таких людей. Разве не для этого все платят налоги? Это касается не только полиции. Не будь
разрешения губернатора, не стали бы они религиозной организацией. Или они там давали
разрешение с перепугу?
В телерепортажах только и слышишь о деле адвоката Сакамото и происшествии в
Мацумото: "Оказывается, дело было вот как". Смотришь на все это и задаешься вопросом:
"Куда смотрела до сих пор полиция? " Это сносит крышу похлеще, чем дела "синрикёвцев".
Стоявший рядом мужчина харкал кровью.
Хираяма Синко (25 лет)
Родилась и выросла в Токио. Когда училась во втором классе средней школы, родители
купили в префектуре Сайтама квартиру в кондоминиуме, и все переехали туда. Поблизости от
них жила бабушка - поэтому и решили переезжать. Семья состояла из четырех человек -
родители, младшая сестра и она.
Окончив университет, поступила на работу в небольшую торговую фирму, которая, к
несчастью, на третий год из-за плохого ведения дел обанкротилась. Однажды, не зная об
этом, она пришла утром на работу, и ей заявили, что фирмы больше не существует. Как гром
среди ясного неба.
После этого три месяца проболталась дома без работы, но поскольку уже давно
проявляла интерес к проблемам защиты окружающей среды, нашла работу по объявлению в
фирме, которая занималась переработкой мусора и отходов. Должность - секретарь
президента фирмы - звучала привлекательно, но в действительности г-жа Синко и не
представляла, что придется так много работать.
Однако, не проработав и года в новой фирме, она оказалась среди пострадавших от
зарина в метро и испытала такой моральный и физический шок, после которого работать
больше не смогла. Полгода лечилась дома и боролась с различными рецидивами отравления.
Теперь почти выздоровела и работает неполную неделю в одном из правительственных
учреждений, одновременно помогая общественным организациям на добровольных началах.
Г-жа Синко не относится к тем, для кого важна какая ни есть работа. Она счастлива, когда
перед ней стоит ясная цель, в достижение которой она ощущает личную вовлеченность.
Она производит впечатление аккуратной девушки, с сильным чувством
ответственности; похоже, способна стойко и без жалоб переносить страдания. Лишь
недавно она выразила готовность рассказать другим, какие тяжелые испытания ей пришлось
пережить.
Хотя, вероятно, точно передать всё невозможно.
В тот день я от станции "N" линии Тобу-Исэдзаки доехала до Кита-Сэндзю, где пересела
на линию Хибия. В поезде была убийственная давка. Я даже подумала, что когда-нибудь в ней
кто-то умрет. Бывали случаи, когда людям там ломали ребра, я слышала. Иногда думала, что
обязательно когда-нибудь перееду, чтобы не пользоваться этой линией. Хоть задумывалась об
этом и часто, пока приходилось терпеть. Будь моя воля, я бы тут не жила.
Иногда наталкивалась на эротоманов. В последнее время женщины стали смелее и больше
не молчат. Иногда в вагоне можно услышать женский голос: "Прекратите, пожалуйста!" -
Попав в такую ситуацию, я тоже говорила: "Прекратите, пожалуйста", - или молча стряхивала
его руку, стараясь при этом больнее ущипнуть.
Однако действительно - когда большая давка, у них нет возможности тебя потрогать. Им
приходится оберегать самих себя.
Такая давка, что эротоманы не могут дотронуться до женщины?
Да, это так. Пока едешь на работу - смертельно устаешь. Особенно тяжело те 15 минут,
которые поезд идет от Кита-Сэндзю до Акихабары. На станции Акихабара многие выходят, и
тогда можно вздохнуть.
События, которые случились сразу после того дня, я не могу точно вспомнить - голова у
меня была будто в тумане. В тот день я села в поезд, который следовал вслед за тем, в котором
распылили зарин. Когда тот поезд подошел к станции Кодэмматё, один из пассажиров ногой
выбросил на платформу пакет с зарином, который, наверное, упал как раз на то место, где затем
остановился мой вагон. Вероятно, при открытии дверей я вдохнула газ, и самочувствие у меня
стало постепенно ухудшаться.
На этой платформе затем произошли события, о которых я позже прочитала в газете. На
мужчину, который выкинул ногой пакет на платформу, набросились окружающие пассажиры,
обвинив его в том, что это он подложил пакет в вагон, и произошла небольшая потасовка.
Я все же видела, что там произошло. Один человек побежал, а двое других бросились его
догонять. Но вспомнила я это лишь примерно через три месяца. До этого ничего не могла
вспомнить - даже когда полиция опрашивала меня в первый раз. Но во второй раз я
вспомнила: кажется, все так и было. В тот день у меня отсутствовало чувство времени, и
события остались в памяти только фрагментарно. Но сейчас почти все восстановилось.
В то время я была очень занята по работе. Конечно, сама должность секретаря президента
предполагала большое количество обязанностей, но к ним еще добавляются те или иные
личные поручения президента, и это уже чересчур. Можете мне поверить, за день я ни минуты
не могла отдохнуть.
Утром того дня я даже подумала, что, может, не ходить мне сегодня на работу: когда
проснулась, у меня возникло неприятное предчувствие. Будто кто-то крепко держит меня за
рукав. Попыталась подвигаться, но тело меня как-то не слушалось. Даже после того, как я
умылась, все тело ощущалось иначе, нежели обычно.
Видите ли, откровенно говоря, я подумала, что если я это расскажу, мне, наверное, никто
не поверит, поэтому я об этом ни разу и не упоминала. Передо мной вдруг появился мой
умерший дедушка и начал летать вокруг по этой комнате и говорить в таком духе: не ходи, ты
не должна идти. Я не могла пошевелиться. Когда дедушка был жив, он был очень ласковым со
мной.
Но я как-то заставила себя стряхнуть наваждение и вышла из дома. Слишком сильным
было чувство, что я не могу пропускать работу и должна идти на фирму. Честно говоря, в этот
период у меня начали появляться некоторые сомнения в том, что я делаю на фирме, и иногда
возникало желание не ходить на работу. Но в то утро чувство было совершенно другое -
действительно неприятное.
Из-за всего этого я задержалась и не успела на тот поезд, которым обычно езжу. В
результате получилось, что нет худа без добра. Если бы успела на свой обычный поезд, то, как
раз попала бы в вагон, где распылили зарин: обычно я сажусь в третий от головы, где все это и
произошло. Позже, узнав об этом, я аж содрогнулась.
Я хорошо помню, во что была одета. Пальто и замшевые сапожки. Ангорский свитер в
клеточку и серая юбка. В нашей фирме, за исключением особых мероприятий, не требовалось
одеваться официально.
Как я уже говорила, на станции Кодэмматё я, вероятно, вдохнула зарин, и после этого мне
начало постепенно становиться хуже. Я стояла, закрыв глаза, ухватившись за поручни. Меня
начало подташнивать. Не то чтоб позывы к рвоте были, но такая волна подкатывала из желудка.
Все в голове будто онемело и глаза застилала белая пелена. Я не могла сосредоточиться
ни на чем. Именно с этого момента помню все туманно и отрывочно.
Наш поезд доехал до станции Хаттёбори. Кодэмматё, Нингётё, Каябатё, Хаттёбори. На
Хаттёбори раздался звонок, и поезд резко остановился. Я продолжала стоять, ухватившись за
поручни, смутно осознавая, что происходит вокруг. По дороге лучше было бы сойти с поезда,
но эта мысль не пришла мне в голову. Уже было поздно, и я все равно опаздывала, но мне было
плохо и ничего не оставалось, кроме как ехать дальше.
Свободных мест не было. Постепенно слабели мышцы ног, но пока не до такой степени,
что я не могла стоять. Чувствовала, что пустота в голове как-то расширяется. Поезд так и
остался на Хаттёбори, и я попробовала выйти на платформу. Там лежал мужчина - лицом
вверх. Похоже, у него остановилось сердце, и санитары делали ему массаж.
Упал только один человек, но многие, чувствуя себя плохо, сидели на корточках. В поезде
прозвучало объявление: на соседней станции пассажир разбил бутылку с лекарством, и поезд
опаздывает в связи с уборкой. Однако тут же раздалось новое объявление: пассажиры, как
можно скорее покиньте станцию. Те, кто могут передвигаться, быстро выходите наружу.
В поезде еще оставалось много пассажиров, которые надеялись, что он пойдет дальше. На
платформе был телефон, и я решила позвонить в фирму. Перед телефоном выстроилась
очередь; встала и я. Дозвонившись, я сказала: поезд остановился. Мне плохо. Во всяком случае,
я опаздываю. Только повесила трубку, как показалось, что я вдохнула тяжелый воздух, и я
страшно закашлялась. Вслед за мной закашлялись и стоящие сзади люди. Зловоние дошло
досюда, подумала я. Мне уже было трудно передвигаться, поэтому я дошла до скамейки на
платформе и села.
Тут служащий станции объявил: те, кто плохо себя чувствует, соберитесь в центре
платформы. Там было достаточно много тяжелобольных, и я, хоть и чувствовала себя плохо,
сначала не пошла - думала, смогу сама двигаться. Однако пока я сидела на этой скамейке, мне
стало еще хуже, было уже трудно дышать.
Поэтому, в конце концов, я тоже пошла туда, куда приглашал служащий, - а потом уже
не могла больше двигаться. Сначала мне предложили сесть на деревянную тумбу: если плохо
себя чувствуете, садитесь на нее. Эта тумба служила для того, чтобы с нее дежурный по
станции мог обозревать всю платформу. Но я уже не могла сидеть на ней и постепенно сползала
вниз, и, в конце концов, легла на бок.
Однако по сравнению с другими людьми я еще была в сознании, и поэтому полиция стала
опрашивать меня: что произошло? Я не помню, что говорила в то время. Вероятно, имя, адрес.
Думаю, мне задавали эти простые вопросы.
Те, кто могли двигаться, уже сами выбрались со станции, и на платформе остались только
мы, всего тринадцать человек. По виду - все служащие, среди них одна женщина, которая
стояла за мной в очереди к телефону и сильно кашляла. Стоящий рядом мужчина кашлял
кровью. Это я помню. Я видела кровь...
Сначала мы все лежали на полу платформы, но через некоторое время служащие сняли
сиденья со стоящего у платформы поезда и уложили нас на них. После этого стали выносить
нас наружу, используя сиденья поезда как носилки. Служащих было три человека - думаю, им
было тяжело нести нас вверх по лестнице вместе с сиденьями.
Снаружи на земле были разостланы виниловые простыни, на которые поставили сиденья.
Затем нас накрыли шерстяными одеялами, которые привезли неотложки. Но все равно было
ужасно холодно - просто необычно. Холод распространялся по всему телу от кончиков рук и
ног. Холодно! - кричали тут и там, и одного за другим нас укрывали шерстяными одеялами.
К тому времени подъехало несколько машин "скорой помощи", и они начали вывозить
сначала тяжелобольных. Я оказалась в следующей группе. Как я узнала потом, я была двадцать
пятой больной, которую увезли со станции Хаттёбори.
Тогда я не имела представления, что же все-таки произошло. Однако позже я слышала,
что один частный водитель, который перевозил пострадавших, сказал: это зарин. В районе
станции Цукидзи было очень много пострадавших, и карет "скорой помощи" не хватало.
Поэтому водители обычных машин перевозили не очень больных пассажиров до ближайших
больниц - от них я и узнала, что это был зарин.
Услышав это, я подумала: вот оно что, - и в голове сразу всплыл инцидент в Мацумото.
Значит, и теперь должно погибнуть много людей. И я вспомнила сенсационную новость,
опубликованную в газете "Йомиури": за этим, видимо, стоит "Аум".
Я не знала, сколько прошло времени с начала инцидента, потому что не могла даже
поднять руку, чтобы посмотреть на часы. Когда меня привезли в больницу Токийского
стоматологического института, как я помню, на стенных часах было уже 11.
Пока я ждала, больше всего страдала от холода. Сознание ни разу не теряла. Боролась изо
всех сил, чтобы оставаться в сознании, - я боялась, что если хоть раз потеряю сознание, тогда
действительно может все кончиться.
Боялась ли я? Было бы неправдой сказать, что я совсем не думала: чем все это кончится?
Однако в том моем смятении я не все понимала. О грозящей моей жизни опасности не думала.
Правильнее будет сказать, что благодаря затуманенному сознанию я обошлась без таких
мыслей.
В эту ночь в больнице я не могла спать. Видела сон: кто-то приходил, чтобы убить меня. Я
лежала в отдельной палате, и когда неожиданно просыпалась, мне казалось, что я вижу чей-то
силуэт. Было ужасно страшно... Немного посплю - и тут же просыпаюсь, только засну - и
сразу открываю глаза, и так несколько раз.
В больнице под капельницей самочувствие особенно плохим не было - скорее даже
улучшилось. Онемение в конечностях прошло, руки и ноги согрелись. На следующий день,
можно сказать, я чувствовала себя удовлетворительно. В конечном счете, в больнице я провела
две ночи. На третий день выписалась, считая, что все уже хорошо и рецидивов не будет. Доктор
тоже сказал, что все восстановится и больше беспокоиться не о чем. Однако после того как я
вернулась домой, мне стало ужасно плохо. Самочувствие сразу ухудшилось. Дышать я кое-как
могла, но так плохо мне еще не было. И это продолжалось целую неделю. Из-за плохого
самочувствия не было аппетита, левая часть тела почти вся онемела.
Рука почти не двигалась. Похоже, нервы были полупарализованы. Нельзя сказать, что я
совсем не могла ею двигать, но первое время ничего не могла держать. Затем стало несколько
лучше, но полностью не восстановилось. И не только рука. Все тело, от лица до ног, не
подчинялось мне.
Конечно, я отправилась в больницу - в ту же самую, при Токийском стоматологическом
институте. Но там мне только твердили: показатели холинэстеразы восстановились, больше
ничего плохого нет. Самочувствие плохое из-за нарушений в желудке и кишечнике. Кончилось
тем, что дали только желудочное лекарство. Почему у меня немеют части тела, мне так и не
объяснили.
В таком состоянии я не могла продолжать работать, уволилась из фирмы и полгода
провела дома. На фирме мне сказали: не
...Закладка в соц.сетях
