Жанр: Драма
Подземка
...и бы не отпустил, сломали бы мне руку. Портфель тут же
пропал из виду. Я забеспокоился, пропадет, не найдется (смеется). Постепенно вагон опустел,
и портфель опять вернулся ко мне.
Сейчас еще куда ни шло - в вагонах работают кондиционеры, а раньше утешением было
лишь "тоннельное охлаждение", и летом приходилось тяжко. Не было ощущения, что вообще
живешь.
На Акихабаре часть пассажиров выходила, и дышать становилось легче. На станции
Кодэмматё уже можно было стоять, не касаясь соседа, а на Каябатё даже при случае сесть.
После Гиндзы можно свободно читать журналы.
Семья - жена и ребенок. Дочери четыре года, мы поженились пять лет назад.
Снимаем квартиру. Мы жили там всей семьей, еще, когда я был ребенком, но пока я
учился в институте, и родители, и младший брат один за другим умерли, и я остался в этой
квартире один, а сейчас живу со своей семьей.
Жилой квартал, никаких неудобств, кроме одного - тесновато. Две комнаты по шесть
татами да в придачу кухня - четыре с половиной. Дому скоро будет тридцать лет.
Квартплата, признаться, невелика, хотя раньше была намного меньше. После "мыльного
пузыря" под предлогом косметического ремонта раз в два года квартплату повышали.
Изначально я хотел заниматься музыкой, в институте даже играл в группе, еще три года
проиграл после института. Скромная группа, игравшая в основном техно. Мне и сейчас
хотелось бы продолжать играть, но уж слишком тесная у нас квартира. Аппаратуру поставить
- и то негде.
Окончив институт, первое время я работал обычным клерком. Но, видимо, не было у меня
общительности. Работалось с трудом, работа мне не нравилась. Фирма имела отношение к
компьютерам, а я по образованию гуманитарий. Правда, в старшей школе я учился
программированию и в группе играл на клавишных, поэтому имел определенные знания и на
работу устроился системным инженером. В ту пору компьютеры еще не были так
распространены, и простые люди обращаться с ними не умели. Работы было очень много.
Работал почти без выходных. Переработки, работа до ночи, выход по субботам и воскресеньям.
Как контроль производства на заводе - сделать, что хочешь сам, не можешь. Оставаться там
долго я не мог и через полтора года бросил.
После я какое-то время работал в аудио-видео-фирме, но она вскоре разорилась. Тогда я
открыл собственную. В принципе, особого желания создавать свою фирму у меня не было, но
из-за налогов пришлось предприятие зарегистрировать. Самое большее у меня работало три
человека. Потом конъюнктура ухудшилась, и работы стало меньше. В последний год работал
один.
20 марта был понедельник, верно? Дело в том, что по выходным я высыпаюсь. И время
сдвигается. В том смысле, что в пятницу я засыпаю поздно ночью, и сплю до четырех-пяти
часов дня субботы. Затем ложусь в воскресенье утром и сплю до вечера, потом просыпаюсь и
работаю всю ночь. В последнее время такой работы стало значительно меньше, но даже при
этом раза два в месяц бывает.
В течение недели сплю по пять часов, поэтому восполняю недосып в выходные. Почти до
вечера. Работы много. Даже без переработок тружусь до полседьмого. Потом переработки.
Если собрать в кучу все переработки и выход в выходные, перевалит сто часов в месяц. Самые
рьяные доходили до трехсот. Сотрудники фирмы все молодые, работоспособные. Поэтому на
выходных нужно хорошенько отдыхать.
В тот день я тоже, не спав ночью, пошел на работу. Даже если соберешься спать, все
равно не уснешь. А тут как раз у меня был уговор с начальником, и я поехал на работу
пораньше.
Пропустив на Кита-Сэндзю несколько поездов, в конечном итоге можно сесть. Уходит на
это около пятнадцати минут. Но я сел в первый подошедший. В такой толпе даже сидящим
несладко: сидишь и чуть ли не тыкаешься носом в ноги стоящих. В тот день поезд тоже был
жутко переполнен. Еще бы, по понедельникам всегда вагоны полнее обычного.
Обычно я сажусь в заднюю дверь четвертого вагона. Время всегда одно и то же, лица
людей по большей части знакомы. Но в тот день я садился в поезд в другое время. Вокруг
сплошь незнакомые мне люди, поэтому помню, что впечатление несколько иное, чем всегда.
До Цукидзи присесть было невозможно. Редкое дело. Обычно на Каябатё я сажусь... И
вот только я сел на Цукидзи, как раздалось объявление: одному пассажиру стало плохо, пока
оказывается помощь, поезд стоит на платформе. Я ждал, продолжая сидеть. Вскоре стало плохо
уже троим. Прошла всего одна или две минуты.
Я находился в четвертом вагоне, а на платформе около одного из передних вагонов
образовалась человеческая изгородь. То был вагон, в котором обнаружили пакет с зарином.
Заинтересовавшись, я высунул из дверей вагона голову, но так ничего и не понял.
С той стороны платформы шел мужчина средних лет и кричал: зарин! Это зарин!
То есть на этом этапе уже говорили о зарине?
Да. Он точно произносил это слово - зарин. Но воспринималось оно как пьяный бред.
Услышав это, несколько сидящих в вагоне человек поднялись. Хотя паники не
наблюдалось. Никто не бежал, спасаясь. Затем вскоре сделали новое объявление: обнаружен
ядовитый газ, в метро оставаться небезопасно, выходите на поверхность.
Пассажиры встали и вышли их вагона. Паники не было. Конечно, поторапливались, но,
направляясь к выходу, шли обычным шагом. Ни давки, ничего подобного не наблюдалось.
Некоторые зажимали рот платками, некоторые кашляли. Но и только.
Когда я вышел из поезда, ветер внутри станции дул в сторону головы поезда. То есть,
зариновый ветер нас не коснулся. И слава богу. Все шли к выходу в конце поезда, с
подветренной стороны. За это время в горле возникло странное ощущение: когда дантист
вкалывает наркоз, и этот наркоз впитывается в горло. Если честно, было страшно. Охватывало
чувство, что я прямо там отравлюсь газом и умру. Если это и вправду зарин, беды не миновать.
Я знал это по сообщениям об инциденте в Мацумото, когда люди умирали, надышавшись
газом.
Я миновал турникет, поднялся по лестнице и вышел на улицу. Там хотел закурить, а дым
в глотку не лезет, и сильный кашель. Подумал: ну вот, надышался сам. Решил первым делом
позвонить на работу. Сразу у входа на станцию находятся два телефона-автомата, но к ним
выстроилась длинная очередь. Пришлось бы ждать минут 15 - 20. В офисе еще почти никого
не было, и я сказал ответившей сотруднице, что попал в историю с террором, и поэтому
немного опоздаю.
Повесил трубку, оглянулся, смотрю - очень много людей сидит на корточках. Несколько
десятков. Среди них некоторые были без сознания - их выносили из подземелья на носилках.
До звонка сидящих было лишь несколько человек, но за какие-то 15-20 минут, пока я ждал в
очереди, народу прибавилось. Правда, до показанного по телевизору пейзажа - натурального
поля кровавой битвы - было еще далеко.
Человек, похожий на следователя, опрашивал окружающих, не видел ли кто преступника,
оставившего пакет. Затем начали подъезжать машины "скорой помощи".
Сначала вход в метро еще не перекрыли, и немало народу успело спуститься вниз. Я
беспокоился по этому поводу, но вскоре пришел работник станции и перекрыл вход.
У меня было ощущение, что надышался газом. Естественно, переживал. Можно прямо так
оттуда уйти или нет? А может, лучше будет обследоваться? А вдруг я поеду в объезд на другом
поезде, и мне станет плохо?
Я долго размышлял, как быть, но в отличие от тех, кого выносили на носилках, я мог
ходить сам, а раз так, то со мной все в порядке. Работник "скорой помощи" пригласил тех, кому
плохо, садиться в машину, но я не сел. Думал, что это не про меня.
Дошел пешком до квартала Синтоми, там сел на линию Юракутё, и с пересадкой поехал
на работу. Когда приехал, раздался звонок из общего отдела: интересовались, как я. А,
выслушав мои объяснения, сказали, что это зарин, и лучше немедля обратиться в больницу для
анализов.
Рядом с нами была некая больница, и я решил проделать все это там. Дело в том, что
когда я добрался до Синтоми, вокруг было сумрачно. Я подумал, что это из-за ослепительного
света - был яркий солнечный день. Но потом оказалось, что зарин виноват. Горло больше не
сушило, и я мог спокойно курить. Но анализы все-таки лучше сдать.
Прихожу туда, а мне: мы анализы на зарин не делаем. Видимо, тамошний врач не смотрел
по телевизору новости. Он совершенно не знал, что произошло. Времени было половина
одиннадцатого. Разумеется, анализов на зарин он никогда не делал, и как с ним обходиться,
понятия не имел. Проверял все подряд.
Около часа пришлось ждать результаты. Выяснилось - похоже на сельхозхимикаты. А
значит, нужно побольше пить, чтобы вывести химикаты из организма. В остальном же - все в
порядке. Ну, в порядке, так в порядке. Я пошел к окошку заплатить за прием, как тут вышла
медсестра, видимо, узнавшая из телевизионных новостей о происшествии, и тихонько
посоветовала: здесь от зарина не лечат, по телевизору говорят, лучше пойти в больницу
Сэйрока. Там лечат специализированно, есть все необходимые лекарства, сделают нормальное
обследование. Поэтому обратись-ка в полицию.
Я опять забеспокоился, пошел в ближайший полицейский участок и попросил выяснить, в
какой больнице могут сделать анализы на зарин. Полицейский посчитал меня за
тяжелобольного и сразу же вызвал неотложку. Приехала машина, меня повезли в больницу
"N". Ехали мы минут двадцать.
Сообщили о тяжелом больном, поэтому там меня ждали целых три врача. Мне даже стало
стыдно. Я сдал анализы, которые оказались весьма утешительными. Мне сказали: если сегодня
не произойдет ничего плохого, то все в порядке. Капельницу не поставили, лекарств не дали.
Я сразу вернулся на работу. Сужение зрачков было незначительным. Сколько оно
длилось, когда закончилось, даже не помню.
Потом полиция стала подозревать меня как преступника. На той же или следующей
неделе приходили два следователя, и под предлогом сбора информации устроили мне проверку.
Один посмотрел на меня, и спрашивает: у вас постоянно такая прическа? Когда расспросы
подошли к концу, показали два фоторобота - пытались выяснить, не видел ли я кого. Одно из
двух лиц было похоже на меня. Я ответил, что никого не видел, но почувствовал, что меня явно
подозревают. По словам следователя, велика вероятность того, что преступник сам отравился, и
ему оказывают помощь в больнице.
Затем через две-три недели в субботу, когда я вернулся домой, раздался звонок:
"Господин Макита?" - "Да", - говорю, я.
Интересуются: вернулись? Мол, нужно составить протокол, зайдите в полицию. Тогда я
понял, что за моим домом или даже за мной самим следят. Тогда еще не установили, что
зариновая атака - работа "Аум Синрикё". Пришлось потрястись. Был же пример ложного
обвинения во время инцидента в Мацумото.
По отношению к религиозной секте "Аум Синрикё" я испытываю даже не злость, а
омерзение. Отвращение к людям, ослепленным религией. Особенно к тем из них, кто пытался
раскинуть паутину структуры.
Дело в том, что я в студенческую пору за три года потерял одного за другим родителей и
младшего брата. Отца часто клали в больницу, и когда он умер, никто, в общем, сильно не
удивился. Что ни говори, а он совершенно не беспокоился о своем здоровье. Но с мамой все
было иначе. Сказала, что ненадолго ляжет в больницу с сердечной астмой. Легла и через два
дня умерла. Скоропостижно. Ее даже не оперировали. Никто не предполагал, что она умрет.
Думали, простая астма.
Младший брат погиб в катастрофе. Когда это произошло, я уже ничему не удивлялся.
Признаться, не находил себе места от одиночества. Еще бы - три года подряд терять ежегодно
по близкому родственнику. Казалось, что еще через год - моя очередь.
В то время я просто спал. Спал по двенадцать часов. И чем дольше я спал, тем сон
становился мельче. Я часто видел сны. Когда спишь крепко, становишься бодрым. Но с тех пор
я стал спать долго.
Окружающим говорю, что я сирота. Нет, я не пытаюсь скрыть свое прошлое, просто такие
разговоры затягиваются надолго, и после них все тяжелей и тяжелей на сердце.
И вот, когда мне было совсем невмоготу, меня пригласили в какую-то секту новой
религии. Пришел какой-то вербовщик и говорит: когда сплошь преследуют невзгоды, пожалуй,
лучше изменить свою судьбу, обрести веру... Мне было неприятно это слышать. Может быть,
поэтому я питаю к религии некое отвращение.
Пусть несут ответственность.
Мицуру Ёсиаки (54 года)
Мы посетили дом г-на Ёсиаки 15 августа 1996-го, в годовщину окончания войны. Был
очень жаркий полдень, в Токио зафиксировали температуру 38°. Город Васимия префектуры
Сайтама находится на приличном расстоянии от центра Токио (это самое дальнее из всех
мест, которые мы посещали для интервью), поэтому я решил приехать заранее и подождать
на месте. Однако вопреки моему плану там не было ничего, даже отдаленно напоминающего
кафе, и пока я бродил под палящим солнцем перед станцией, стараясь отыскать, где бы
присесть, начали плавиться мозги. Это при том, что, по словам г-на Ёсиаки, со времен его
переезда сюда здесь стало намного оживленнее.
Но это ладно. Воздух там был чистый. Солнечный свет - яркий. Облака отчетливые.
Долго я размышлял, где раньше видел этот до боли знакомый пейзаж. Потом вспомнил: это
же пейзаж Японии начала 60-х. Все - и прикосновения ветра к коже, и яркость летних лучей,
и запах травы - все это очень походило на испытанное мною в детстве. Может, громко
сказано, но у меня было такое ощущение, будто я перенесся во времени.
И я прекрасно понимаю г-на Ёсиаки, который говорит, что отсюда неудобно ездить на
работу, а так - место замечательное. Стоит попасть в такое место хотя бы для того,
чтобы понять, что наконец-то вырвался из метрополии. Но он также прав насчет
неудобства поездок на работу.
Г-ну Ёсиаки - шестой десяток, но он говорит, что очень любит теннис. Выглядит очень
бодрым и подтянутым. Энергичный, и всем своим видом, своей речью дает понять, что
наслаждается жизнью на периферии. Супруга тоже принимала участие в разговоре, и у нас
создалось о них впечатление: дружная светлая семья. Другие увлечения помимо тенниса -
лыжи и компьютер.
Если бы не встреча с зарином, они продолжали бы мирную и беспроблемную семейную
жизнь. Но вы сами поймете, прочитав эту главу, как страдал г-н Ёсиаки от тяжелых
симптомов болезни, и как потом мучился от осложнений. Однако даже при этом он старался
представить все в лучшем свете. Два часа, сидя напротив, я слушал его рассказ, и оптимизм в
нем не убывал.
Поженившись в 1972 году, мы переехали сюда. До тех пор жили в Токио на Асакуса-баси.
Оттуда же и родом. Раньше то место называлось Муко-Янагихара и было типичным жилым
кварталом. Отец был плотником, плотничал в префектуре Ямагути, но перед Токийским
землетрясением 1923 года перебрался в столицу. Вообще-то отец хотел научиться строить
храмы и собирался податься в Киото. Собрав весь свой плотницкий инструмент, покинул
Симоносэки, но по пути встретил направлявшегося в Токио коллегу, который уверил его, что за
Токио - будущее. Отец переменил решение и поехал в Токио (смеется). Случайность.
Вскоре отец уже владел небольшой строительной фирмой и нанимал работников. Пошел в
гору, получил подряд на строительство многоэтажного здания. Но пока я пытался поступить в
институт, внезапно умер. Было мне тогда девятнадцать. Мать умерла давно, когда мне было
всего два годика.
Отец умер, оставив начатое дело. Что делать мне? В первую очередь, нужно довести до
ума начатую работу, и я принял дело отца. Пять лет я провел в строительном бизнесе. Благо,
все прорабы оказались хорошими людьми, на них и легло основное бремя. Но все равно
получалось плохо. Сначала шло нормально, но постепенно накопления фирмы растаяли. Работа
есть, а денег в конечном итоге не остается. Я понял, что проблема в руководстве и решительно
отошел от коммерции, занявшись приведением дел в порядок.
Итак, что мне дальше делать? Заново поступать в институт проблематично, поэтому
первым делом пошел в школу английского языка. Затем в школу бухгалтеров, откуда меня
рекомендовали в краткосрочный институт.
После я работал в конторе бухгалтера по налогообложению, в электротехнической
компании, фирме, производящей "тетрапаки". В этой фирме познакомился с женой.
Поженились. В нынешнюю фирму поступил в 33 года. "Японская упаковка", порекомендовал
шурин - старший брат жены. Эта фирма образовалась в 1953 году и считалась предприятием
молодым, там насчитывалось всего около тысячи работников. Сейчас, например, у нас трудится
3600 человек. Изначально фирма специализировалась на перевозке мотоциклов "хонда". Но
постепенно начала перевозить и хранить другие грузы.
Почему выбрал именно это место? Собрались купить дом, в Токио все настолько дорого,
что не подступиться, искали повсюду, пока не забрели сюда. Воздух здесь очень чистый. А
тогда был еще чище. Высокое голубое небо - действительно очень красиво. Дали задаток и,
недолго думая, мы приехали сюда. Точно, как покупка не отходя от кассы. Около ста двадцати
квадратов. Цена вместе с домом - шесть миллионов иен. По тем временам относительно
дешево, это было даже мне по карману. Заем на 15 лет, ежемесячные выплаты - всего 25 000
иен.
До тех пор я не знал, что такое долгая дорога на работу. Легкомысленно думал: полчаса,
час, полтора - все одно. Родительский дом был совсем рядом со станцией "Джей-ар"
Асакуса-баси, вот у меня и засело в подкорке, что поезда приходят чуть ли не сразу. Однако на
новом месте они ходили примерно два раза в час. Меня это сразило наповал. Выходит, нужно
рассчитывать время под электрички.
Когда мы переехали сюда, ездили за покупками за три километра, по ночам мешало спать
кваканье лягушек. Особенно жабы голосистые. Вокруг сплошной тростник, зимой, когда со
стороны Акадзё дует ветер, тростник завывает. После переезда из Токио это впечатляло.
Однако в последнее время этих звуков не слышно. Видимо, из-за потепления или еще чего.
По утрам до Кита-Сэндзю почти всегда получается ехать сидя. На следующей после
нашей станции Хисаёси много народу пересаживается на "Джей-ар". Появляется возможность
сесть. Из дома выхожу в 6:10. Сажусь на поезд от станции Васимия в 6:28 и приезжаю на
работу в 8:10. Получается, что в одну сторону уходит ровно два часа. Встаю в пять. Хотя
просыпаюсь в половине пятого. В этом за 23 года никаких перемен. Жена встает вместе со мной
и готовит завтрак. Я всегда завтракаю плотно.
Поездки на работу дают о себе знать. Печально осознавать, что ради поездки на работу
необходимо вставать в такую рань. По воскресеньям сплю до семи. Для организма лишние два
часа идут только на пользу. Поэтому постоянно думаю, как хорошо было бы спать на час
дольше.
За день до инцидента, 19 марта, я с дочерьми на один день съездил на плоскогорье
Такацуэ в префектуре Фукусима покататься на лыжах. Жена здоровьем похвастаться не может,
к тому же однодневные поездки ее выматывают, поэтому она осталась дома. И мы поехали
втроем. Детям бодрости не занимать - скользят по склонам, казалось, без устали. Я встал на
лыжи после небольшого перерыва, и мышцы затекли. Просидел на верху трассы около сорока
минут. Но все равно было приятно. Встали рано, поехали на электричке, в полдесятого уже
начали кататься, прекрасно провели день.
На следующий день боль как рукой сняло. Накануне тело все болело, а наутро все было в
норме. Встав в пять, я крепко позавтракал и вышел из дома. Как всегда, в 6:28 сел в поезд, но по
ходу перед местечком Камбаяси опустился туман, и поезд прибыл на станцию с
четырехминутным опозданием. Камбаяси - сразу за рекой Тонэ, ранней весной в марте-апреле
туманы там - обычное явление. И поезд постоянно запаздывает.
На Кита-Сэндзю поезд прибыл на пять минут позже расписания. Из-за этого станция была
переполнена. И действительно, людей было больше, чем обычно. А раз так, в метро я сел тоже
позже обычного. Если я не ошибаюсь, от Кита-Сэндзю поезд отправлялся без четверти семь.
Мой постоянный поезд стартует на десять минут раньше, поэтому дальше интересно
получается: выходит из-за тумана и произошла моя встреча с зарином.
Я ехал в третьем вагоне. На том же, что и всегда, месте. Третьем от дальней третьей
двери. Это мое резервированное место (смеется). Что-то показалось мне странным, когда
поезд проехал Акихабару. В вагоне внезапно началось копошение. Только я об этом подумал,
как в нос ударил запах. Сначала я решил, что кто-то пролил ацетон. Хотя нет - что-то
покрепче ацетона. В отличие от растворителя для краски, этот запах оказался на удивление
острым.
Дальше пассажиры начали кашлять. Кто-то крикнул: откройте окна, - и их одно за
другим открыли настежь. Было еще достаточно холодно, многие в пальто, поэтому окна были
закрыты, но вагон заполнил сильный запах, начало резать глаза, и все открыли окна в момент.
Тот пакет был как раз посередине вагона. Стоявшие пассажиры начали смещаться назад,
видимо, сторонясь этого пакета. Я сидел чуть дальше середины вагона, то есть со стороны
ветра.
Когда поезд остановился на Кодэмматё и раскрыл двери, повыходило много народа. Но я
продолжал сидеть. Окружающие меня люди тоже вставать не собирались. Раз смогли сесть,
зачем вставать, куда-то идти? Правда, сидевшие вплотную к пакету все же встали и пересели в
другой вагон.
Говорят, кто-то выкинул газетный сверток на платформу станции Кодэмматё, но до тех
пор, пока основная масса не вышла, было так много людей, что я со своего места ничего не
видел.
Выходит, тогда вы не думали пересесть в другой поезд?
Думал. В голове пронеслась мысль, что лучше встать и выйти. Пока я размышлял, с
платформы в поезд хлынул поток ожидавших пассажиров. Одна женщина ринулась на
свободное место, перешагнула через лужу и вдруг подпрыгнула. Потом заскользила и
шлепнулась на пол. Упала лицом наверх. Затем, смущенно улыбаясь, поднялась и села на
место. Полноватая такая женщина. Я, дурак, увлекся этой сценой. Про себя думал: вот же,
упала. А когда опомнился, двери уже захлопнулись (смеется). Нужно было не разглядывать
все это, а немедля выходить из вагона. Из-за этой женщины я не успел спастись вовремя.
А теперь... по-прежнему болели глаза, текло из носа, стоял запах, и мне было не по себе.
Но даже при этом я продолжал сидеть. Размышляя позже, я понимал необычность ситуации, но
тогда легкомысленно решил для себя, что до Цукидзи недалеко - можно и потерпеть. Или
зарин уже начал свое действие, не давая правильно оценить ситуацию.
Я пристально смотрел на лужу, в которой виднелось нечто похожее на крышку от
пластиковой бутылки. Когда я рассказал об этом следователю, он уверял, что там ничего такого
не было. Но я видел округлый предмет. Может, это был оторванный кусок самого пакета? Как
бы то ни было, этот предмет плавал на поверхности лужи. Сначала я еще подумал, что
разбилась стеклянная банка.
Пожалуй, у меня в голове началось помутнение. Ведь я совершенно не помню, сколько
станций мы после проехали. Тем временем стоявший недалеко от меня мужчина нажал на
кнопку тревоги. Где мы ехали, я не знаю. Узнал лишь потом - станция Хаттёбори. Когда поезд
прибыл на станцию, мужчина жал на кнопку, но поезд сразу же тронулся. Да, несмотря на
сигнал тревоги, поезд отправился как ни в чем не бывало.
Вскоре тело начало слабеть. Особенно от поясницы и вниз. Вот те на! Пока то да се, силы
меня покинули. Но поезд наконец-то прибыл на Цукидзи, я кое-как встал и вышел. Понял, что
это уже становится опасным для организма. Выйдя из вагона, я, изо всех сил сжимая перед
собой портфель, пошел в обратную сторону к выходу по направлению к станции Хаттёбори. По
ходу мне стало плохо, я присел на скамейку посреди платформы. Но это я тоже помню неточно.
Помню, что я должен был сесть на скамейку, а очнулся уже в больнице.
Услышав свое имя, я открыл глаза. Поднимаю веки и вижу лицо врача, потолок. Мне
казалось, что я по-прежнему еду в электричке, и я думал, что это потолок вагона. Когда меня
привезли в больницу, реакция на боль отсутствовала. Они не смогли снять одежду, и ее просто
разрезали ножницами. Единственное, что двигалось, - это сердце. Если подумать, я находился
на волоске от гибели.
В истории болезни записано, что меня привезли в 9:27, подключили к кислородной
маске, и через десять минут я ожил. Один из тех, кого привезли почти одновременно со мной,
недавно умер. Это человек по имени Окада из Тибы. Он долго пролежал в коме, и скончался, не
приходя в сознание. Земля ему пухом.
Г-жа Ёсиаки: Позвонили из полиции, и я мигом понеслась в больницу. Я знала о
случившемся из телевизионных новостей, а тут еще позвонили с фирмы и сказали, что мужа на
работе до сих пор нет. Испугалась: не может быть. И ждала дома, пытаясь заниматься чем-то по
хозяйству. По телевизору в бегущей строке обнаружила фамилию Ёсиаки. Почти одновременно
позвонили из полиции.
В больницу приехала в первом часу. От вида лежавшего на кровати почти голышом мужа,
в которого были вставлены разные трубочки, я чуть не сошла с ума. А он лишь постанывал:
холодно, холодно. Эти звуки лишь отдаленно напоминали речь. Он и после долгое время не мог
говорить, и мы общались письменно. Правда, разобрать, что он пишет, тоже было весьма
непросто. Он не мог толком вспомнить иероглифы.
Первую ночь я провела в комнате ожидания для родственников. После приезжала каждый
день. Здесь также была семья Окада. Свидания разрешали трижды в день. Остальное время
родственники проводили в комнате ожидания сбоку от стоянки. Там был телефон, и когда он
звонил, каждый вздрагивал: неужели что-то случилось. И так целыми днями. Особенно первый
день, помню, мы провели там с семьей Окада, не находя себе места. На шестой день разрешили
принимать ванну, и после этого у меня слегка отлегло. Но, помогая медсестрам посадить мужа
в ванну, я ужаснулась: мышц нет, сзади фигура - как у натурального старца. Но его такими
откровениями смущать нельзя, и я ничего не сказала. Вообще-то он мускулистый, лишнего веса
нет. Но по какой-то причине сошло и то, что было. Взглянув, как он изменился за эти шесть
дней, я лишилась слов. Задница об
...Поділитися у соцмережах
