Жанр: Драма
Жизнь пи
...у - в тщетной попытке защититься. Морда у нее
исказилась от ужаса. На плечи ей обрушилась огромная лапища. Ричард Паркер сжал
челюсти на шее гиены - сбоку. Глаза у нее широко раскрылись. Раздался мягкий
треск: трахея и шейные позвонки разом хрустнули. Гиена дернулась. Глаза ее
потухли. Все кончилось.
Ричард Паркер разжал челюсти и прорычал. Как будто без всякой злобы - тихо,
мирно, совсем негромко. Дышал он тяжело, высунув наружу язык. Облизнулся. Мотнул
головой. Обнюхал издохшую гиену. Высоко вскинул голову и повел носом. Поставил
передние лапы на кормовую банку и потянулся. Задние лапы были широко
расставлены. Шлюпку покачивало, и это ему явно не нравилось. Он глянул за
планширь - на море. Басовито-отрывисто рыкнул. Опять понюхал воздух. И медленно
повернул голову. Он все поворачивал ее и поворачивал - до тех пор, пока взгляд
его не упал прямо на меня.
Жаль, что не могу описать то, что было потом, - не так, как видел, уж с этим я
бы как-нибудь справился, а так, как чувствовал. Я смотрел на Ричарда Паркера под
таким углом, что он предстал передо мной во всем своем грозном великолепии -
спиной ко мне, чуть приподнявшись, и с повернутой назад головой. Он стоял и
словно позировал, нарочито выставляя напоказ свою могучую стать. Какое
изящество, какая силища! Живое воплощение грации - непревзойденной,
молниеносной. Сплошная груда мышц - при тонких-то задних лапах, - свободно
обтянутая лоснящейся шкурой. Тело, светло-коричневатое с рыжиной, в вертикальную
черную полоску, было несравненной красоты, а ослепительная белизна груди и брюха
в сочетании с черными кольцами по всей длине хвоста порадовала бы глаз любого
портного. Голова большая и круглая, с пышными бачками, изящной бородкой и самыми
изысканными в кошачьем мире усами - толстенными, длиннющими, белоснежными. На
голове торчали маленькие выпуклые уши правильной дугообразной формы. На
морковно-рыжей морде, под широкой переносицей, розовел нос, отличавшийся
тончайшим нюхом. Морду украшали волнистые черные круги, сплетавшиеся в узор,
который привлекал внимание не столько сам по себе, сколько тем, что он как бы
оттенял не покрытую им часть морды, возле огненно-рыжей переносицы. Белые пятна
над глазами, на щеках и вокруг пасти были своеобразными завершающими штрихами к
портрету эдакого танцовщика катхакали. Другими словами, раскрасом его морда
походила на крылья бабочки, а выражением - на лицо старого китайца. Но когда
немигающие янтарные глаза Ричарда Паркера встретились с моими, взгляд их
показался мне пронзительным и холодным, не пугливым и не дружелюбным, а скорее
сдержанным, но готовым в любой миг полыхнуть яростью. Уши его дернулись раздругой
и прижались к голове. Верхняя губа дрогнула - вверх-вниз, - обнажив
желтый клык длиной с мой средний палец.
От ужаса у меня волосы стали дыбом.
И тут вдруг выскочила крыса. На боковой банке откуда ни возьмись появилась
крыса, тощая, дрожащая, задыхающаяся. Ричард Паркер, похоже, оторопел не меньше
моего. Крыса вскочила на брезент и ринулась ко мне. При виде ее у меня от жути и
изумления подкосились ноги, и я почти целиком провалился в ящик. Я не верил
своим глазам, но грызун, перескочив по разным частим плота, прыгнул на меня,
взобрался на макушку и впился коготками мне в кожу, цепляясь за свою драгоценную
жизнь.
Ричард Паркер не сводил с крысы глаз. Его взгляд замер на моей макушке.
Повернув до конца голову, он медленно развернулся всем туловищем, переставляя
передние лапы по боковой банке. И с легкостью опустился всей своей массой на дно
шлюпки. Теперь я видел только его темя, спину и длинный выгнутый хвост. Уши были
плотно прижаты к голове. Три шага - и вот он уже посередине шлюпки. Верхняя
часть его туловища тут же приподнялась, и передние лапы грузно опустились на
край скатанного брезента.
Он оказался меньше чем в десяти футах от меня. Вот она, его голова, вот грудь, а
вот лапищи - все такое огромное, просто невероятно! Зубы - целый легион. Он
собрался вскочить на брезент. Все, конец.
Но брезент-то был упругий - и это ему совсем не понравилось. Он с опаской
надавил на него лапами. Беспокойно вскинул голову вверх - к бездонному,
ослепительно яркому небу, и это ему тоже не понравилось. Да и беспрестанное
покачивание шлюпки раздражало его не меньше. На какой-то миг Ричард Паркер
застыл в нерешительности.
Я схватил крысу и швырнул прямо в него. Как сейчас вижу: вот она летит по
воздуху, выпустив коготки и вздернув хвост так высоко, что видны ее вытянутая
мошонка и крошечное заднепроходное отверстие. Ричард Паркер раскрыл пасть, и
крыса с писком канула в ее глубине, точно бейсбольный мячик в рукавице
принимающего. Последним исчез лысый крысиный хвост: тигр всосал его с хлюпающим
звуком, как длинную макаронину.
Жертвоприношение, видно, пришлось ему по вкусу. Он отпрянул назад и снова
скрылся под брезентом. Тяжесть в ногах
меня как рукой сняло. Я мигом вскочил и откинул крышку ящика, перегородив таким
образом брешь между носовой банкой и брезентом.
Послышалось громкое фырканье и шум волочащегося тела. От смещения туши шлюпку
чуть качнуло. Вслед за тем я услышал чавканье. И украдкой глянул под брезент. Он
разлегся посреди шлюпки. И пожирал гиену - жадно, огромными кусками. Другой
такой возможности точно не будет. Я нагнулся пониже и подтащил оставшиеся жилеты
- всего шесть - с последним веслом. Сгодится, чтобы получше укрепить плот.
Мимоходом я уловил странный душок. Нет, не резкий запах кошачьей мочи. А рвоты.
На дне шлюпки виднелась зловонная лужа. Должно быть, Ричарда Паркера вырвало.
Наверняка от морской болезни.
Я привязал к плоту длинный линь. Теперь шлюпка и плот были плотно соединены.
Потом я закрепил по одному жилету с каждой стороны плота, снизу. Пятый жилет
втиснул в отверстие спасательного круга - получилось некое подобие сиденья. Из
последнего весла соорудил нечто вроде подножки, приладив его с одной стороны
плота, примерно в двух футах от спасательного круга, и прикрепив к нему
последний жилет. Работал я дрожащими пальцами, дышал часто и неровно. И то и
дело проверял узлы на прочность.
Я оглядел море. Кругом - длинная ровная зыбь. Ни одного пенистого гребня. Ветер
слабый, устойчивый. Я глянул вниз. У самой поверхности моря мелькали рыбы:
здоровенные рыбины с выпуклыми лбами и длиннющими спинными плавниками - большими
корифенами называются - и рыбки поменьше, тощие и длинные - как называются, не
знаю, - и совсем крохотные рыбешки... ну и, конечно же, акулы.
Я спустил плот за борт. Если б он, не ровен час, затонул, мне бы точно пришел
конец. Но плот держался прекрасно. Благодаря своей плавучести спасательные
жилеты буквально выталкивали из воды весла вместе со спасательным кругом. И
вдруг у меня оборвалось сердце. Едва плот коснулся воды, как рыбы метнулись
врассыпную - все, кроме акул. Они остались. Их было три или четыре. Одна плыла
прямо под плотом. Ричард Паркер зарычал.
Я почувствовал себя пленником, которого пираты собираются бросить за борт.
Я подтянул плот как можно ближе к шлюпке, насколько позволяли торчавшие наружу
концы весел. Подтянулся сам и обхватил руками спасательный круг. Сквозь "щели" в
днище плота - вернее, широченные дыры - я заглянул в бездонную морскую глубь. И
снова услышал, как зарычал Ричард Паркер. Я навалился животом на плот.
Распластался и так и замер. Мне казалось, плот того и гляди опрокинется. Или на
него бросится акула - и прокусит жилеты вместе с веслами. Но ничего такого не
случилось. Плот только малость осел, чуть погрузившись в воду, и закачался -
концы весел тоже оказались под водой, - однако на плаву он держался все так же
ровно. Акулы подплыли совсем близко - но плот не тронули.
Я почувствовал легкий рывок. Плот развернуло. Я вскинул голову. Плот отстал от
шлюпки на всю длину линя - футов на сорок. Линь натянулся, целиком показавшись
из воды, и повис в воздухе, дергаясь и болтаясь. Зрелище не из самых приятных.
Ради спасения своей жизни я бросил шлюпку. Теперь мне захотелось обратно. Уж
больно опасна вся эта затея с плотом. Если только акула перекусит линь, или
развяжется хоть один узел, или меня накроет волной, - пиши пропало. По сравнению
с плотом шлюпка уже казалась мне надежным оплотом - уютным и безопасным.
Я осторожно перевернулся навзничь. И сел. Плот держал хорошо - во всяком случае,
пока. Подножка тоже оказалась кстати. Хоть и была маловата. В общем, места
хватало, чтобы сидеть, и то с трудом. На таком игрушечном мини-микро-плотике
впору в пруду плавать, а не в Тихом океане. Я схватился за линь и стал тянуть на
себя. Чем ближе подплывал я к шлюпке, тем медленнее тянул линь. А когда подплыл
совсем вплотную, то снова услышал Ричарда Паркера. Он все еще чавкал.
Я долго раздумывал. И остался на плоту. А что дальше - даже себе не представлял.
Выбор у меня был не так уж велик: сидеть под носом у тигра или у акул. Я
прекрасно знал, насколько опасен Ричард Паркер. А вот акулы в этом смысле пока
себя никак не проявили. Я еще раз проверил узлы, которыми линь был привязан к
шлюпке и плоту. Потом отпустил его и стал ждать, когда меня отнесет от шлюпки
футов на тридцать - на то самое расстояние, которое уравнивало два моих
опасения: оказаться слишком близко к Ричарду Паркеру или слишком далеко от
шлюпки. Свободный конец линя, длиной футов десять, я намотал на весло-подножку.
Так, чтобы, в случае чего, успеть отмотать его обратно.
Близился вечер. Заморосило. День был пасмурный, но теплый. К вечеру температура
упала, а тут еще разошелся дождь, нудный, холодный. Тяжелые капли пресной влаги
гулко и попусту шлепались в море, взъерошивая его поверхность. Я опять подтянул
линь. Привстал и осторожно заглянул через планширь. Но его не заметил.
Я юркнул в ящик. Схватил дождесборник с пятидесятилитровым пластиковым мешком,
одеяло, инструкцию по спасению. И захлопнул крышку. Я вовсе не собирался греметь
- хотел только прикрыть мои сокровища от дождя, но она выскользнула у меня из
руки. Досадная оплошность. Я не только выдал себя, убрав преграду, отделявшую
меня от Ричарда Паркера, но и шумом привлек его внимание. Он сидел склонившись
над гиеной. Голова его тут же повернулась. Какому зверю понравится, когда его
отвлекают от кормежки. Ричард Паркер зарычал. И выпустил когти. Кончик хвоста у
него задергался, точно от удара током. Я рухнул на плот, и расстояние между
плотом и шлюпкой стало быстро увеличиваться - думаю, не только благодаря ветру и
течению, но и охватившему меня ужасу. Я вытравил весь линь до конца. Потому что
боялся, как бы Ричард Паркер, оскалившись и выпустив когти, не сиганул на меня
Прямо со шлюпки. Я не сводил с нее глаз. И чем дольше смотрел, тем сильнее
нервничал.
Он так и не появился.
Между тем я успел промокнуть до костей, пока раскладывал у себя над головой
дождесборник, стараясь втиснуть ноги в пластиковый мешок. Одеяло тоже намокло -
когда я свалился на плот. И все же я закутался в него.
Ночь надвинулась незаметно. Все вокруг разом кануло в непроглядную тьму. И
только по равномерному подергиванию линя я догадывался, что плот мой по-прежнему
связан со шлюп -кой. Море, хоть и невидимое, билось о плот всего лишь в
нескольких дюймах подо мной. Так что снизу меня тоже обдавало водой,
прорывавшейся сквозь щели в днище плота.
Глава 54
Дождь шел всю ночь. Я не сомкнул глаз ни на минуту - ужас какой-то. Кругом все
бурлило. Дождь барабанил по дождесборнику и вокруг меня; он с шипением прорывал
мрачную пелену, и мне чудилось, будто я сижу в змеином гнезде, среди злобных
ползучих тварей. Порывистый ветер беспрестанно менял направление, и те части
моего тела, которые начинали было согреваться, намокали вновь и вновь. Я
передвинул дождесборник - но через несколько минут, когда ветер опять изменился,
был неприятно удивлен. Я старался, чтобы у меня осталась теплой и сухой хотя бы
грудь, где я пригрел инструкцию по спасению, но всепроникающая сырость добралась
и сюда. Так что всю ночь напролет у меня зуб на зуб не попадал. К тому же я
боялся, как бы не оторвало плот, если развяжутся узлы, соединявшие его со
шлюпкой, и как бы не напала акула. Я то и дело ощупывал узлы и стяжки, пытаясь
определить, как слепой по шрифту Брайля, не разболтались ли они, крепко ли
держат.
Дождь разошелся не на шутку, море штормило. Линь, привязанный к шлюпке, уже не
просто дергало, когда он натягивался как струна, а рвало, мотало и крутило, и
плот здорово раскачался. Оставаясь на плаву, он взлетал на гребень то одной
волны, то другой, однако, поскольку у него не было борта, буруны с каждой новой
волной накрывали его целиком, вместе со мной, словно река, бьющаяся о валун на
стремнине. Море было теплее дождя, но какая разница - я все равно вымок с головы
до пят.
По крайней мере хоть вдоволь напился. Хотя жажда меня совсем не мучила, я
заставлял себя пить через силу. Дождесборник походил на перевернутый зонт -
вернее, зонт, вывернутый наизнанку от ветра. Дождевая вода собиралась
посередине, где было отверстие. Оно соединялось резиновой трубкой с водозаборным
мешком из прочного прозрачного пластика. Сперва вода отдавала резиной, но скоро
дождесборник начисто промыло, и на вкус она оказалась просто замечательной.
В эту долгую, промозглую, темную ночь, под шум и грохот дождя и под шипение
морских волн, мотавших меня по-всякому, я думал только об одном - о Ричарде
Паркере. И даже придумал не один план, как от него избавиться, чтобы стать
полноправным хозяином шлюпки.
План Номер Один: Столкнуть Его со Шлюпки. Но что это даст? Даже если мне удастся
спихнуть за борт свирепого зверя весом четыреста пятьдесят фунтов, да еще
живьем, что толку: ведь тигры отлично плавают. В Сундарбане они, известный факт,
одолевали вплавь пять миль по открытой бурной воде. Так что, окажись Ричард
Паркер за бортом, он без труда забрался бы обратно, и уж тогда-то за мое
коварство мне точно несдобровать.
План Номер Два: Усыпить Его Шестью Шприцами Морфина. Только как они на него
подействуют - вот вопрос. Хватит ли такой дозы, чтобы свалить его замертво? Да и
как я смогу вколоть ему этот самый морфин? Допустим, как-нибудь подсижу, как
когда-то было с его матерью, но хватит ли мне времени, чтобы всадить ему шесть
шприцев подряд? Вряд ли. Единственное, что успею, так это раз ткнуть его иглой,
а он за это одним Ударом снесет мне голову с плеч
План Номер Три: Напасть на Него со Всеми Подручными Средствами. Смешно. Я же не
Тарзан, А тщедушный слабак, и к тому же совсем не кровожадный. В Индии на тигров
охотятся с громадных слонов, да с крупнокалиберными винтовками. Ну а мне-то как
быть? Пальнуть ему в морду из сигнальной ракетницы? Или наброситься с топориком
в каждой руке и с ножом в зубах? Или, может, до смерти истыкать прямыми и
кривыми швейными иголками? Если я хотя бы разок его уколю, это уже подвиг. А он
в отместку разорвет меня на части, на жалкие, мелкие кусочки. Тем более что
самый опасный - не здоровый зверь, а раненый.
План Номер Четыре: Придушить Его, Благо линь под рукой. Если я перекину его с
носа на корму и наброшу ему на шею петлю, то успею затянуть ее до того, как он
меня сцапает. Прорываясь ко мне, он сам же себя и задушит. Великолепный план -
только для самоубийцы.
План Номер Пять: Отравить Его, Спалить Заживо, Убить Током. Но как? И чем?
План Номер Шесть: Взять Измором. Единственное, что мне нужно, так это привести в
действие безжалостные законы природы, пустив все на самотек, - и я спасен. Даже
пыжиться не надо - сиди и жди, пока он не ослабнет и не издохнет. Припасов у
меня не на один месяц. А у него? Жалкая дохлятина, да и та вот-вот протухнет. И
что потом? Хуже того: что он будет пить? Ну, несколько недель без еды еще
протянет, а вот без воды - ни за что, как и любой зверь.
В моей душе забрезжил слабый лучик надежды, точно свеча в ночи. У меня родился
план, и неплохой. Остается только самому не пропасть до того, как он
осуществится.
Наступил рассвет, но легче от этого не стало. Теперь, когда тьма рассеялась, я
воочию увидел то, что прежде только ощущал: как из поднебесной выси мне на
голову обрушивается сплошная пелена дождя, а волны, одна за другой, нещадно
колошматят меня со всех сторон.
А я все сидел и ждал, уставившись в одну точку, то дрожа, то цепенея, одной
рукой придерживая дождесборник, а другой цепляясь за плот.
Чуть погодя дождь перестал, причем так внезапно, что наступившая вслед за тем
тишина казалась и впрямь мертвой. Небо расчистилось, а вместе с тучами как будто
исчезли и волны. Все разом изменилось до неузнаваемости, словно меня вдруг
перенесли из одной страны в совершенно другую. В самом деле, океан было не
узнать. Вскоре в небе осталось только солнце, и похожая на глянцевую кожу
морская гладь засверкала мириадами зеркальных бликов.
Я был до того разбит, измотан и обессилен, что даже не мог поблагодарить судьбу,
что она оставила меня в живых. Мысленно я все твердил, как мантру: "План Номер
Шесть, План Номер Шесть, План Номер Шесть", - и мне немного полегчало, хотя в
чем, собственно, заключался этот самый План Номер Шесть, вспомнить не мог, хоть
тресни. Тепло мало-помалу проникло в каждую клетку моего тела. Я сложил
дождесборник. Закутался в одеяло, свернулся калачиком, так, чтобы меня не залило
ни с какого боку. И уснул. Не знаю, как долго я проспал. Проснулся где-то около
полудня; стало совсем жарко. Одеяло почти высохло. Сон был хоть и короткий, зато
глубокий. Я оперся на локоть и приподнялся.
Вокруг меня простиралась бескрайняя ровная ширь - бесконечная синева. Даже глазу
не за что зацепиться. Один только вид неоглядной водной пустыни меня сразил,
словно ударом в солнечное сплетение. И я завалился на спину, едва дыша. Какой же
он жалкий - мой плотик. Всего ничего: несколько палок да кусков пробки,
перевязанных веревкой. Вода хлещет через все щели. Глубина под ним такая, что и
у орла голова закружится. А шлюпка - только поглядите! Не крепче ореховой
скорлупы. Держится на плаву разве что на честном слове - как пальцы за выступ
скалы. Собственный же вес и утянет ее на дно - это лишь вопрос времени.
А вот и мой собрат по несчастью. Навис над планширем и глядит на меня во все
глаза. Нежданное появление тигра испугает где угодно, а здесь и подавно. Своим
ярко-рыже-полосатым окрасом он резко выделялся на мертвенно-белом фоне шлюпки, и
этот резкий контраст буквально завораживал. Я снова сжался в комок. Каким бы
безбрежным ни был простиравшийся вокруг нас Тихий океан, он вдруг сузился до
размеров рва, не огороженного ни решетками, ни стенами.
"План Номер Шесть, План Номер Шесть, План Номер Шесть", - забил тревогу мой
мозг. Но что такое План Номер Шесть? Ах, ну да. Борьба на измор. Игра в ктокого-пересидит.
Палец-о-палец-не-ударь. Все - на самотек. Безжалостные законы
природы. Неумолимый ход времени при жесткой экономии припасов. Таков План Номер
Шесть.
Тут меня будто гневно окликнули: "Дурак, идиот! Кретин бестолковый! Обезьяна
безмозглая! Хуже твоего Плана Номер Шесть ничего не придумаешь*. Это сейчас
Ричард Паркер боится моря. Оно же чуть не стало его могилой. Но когда он
обезумеет от жажды и голода, то одолеет страх и сделает все, чтобы утолить свой
кровожадный инстинкт. Он обратит этот ров в мостик. И проплывет любое
расстояние, лишь бы добраться до плота и сцапать вожделенную добычу. А что до
воды, разве ты забыл, что сундарбанские тигры пьют и соленую воду? Так неужели
ты думаешь, будто протянешь дольше, чем выдержат его почки? Попомни, затеешь
борьбу на измор - проиграешь! И погибнешь! ПОНЯТНО?"
Теперь несколько слов о страхе. Он - единственно настоящий враг жизни. Только
страх может победить жизнь. Он - хитроумный, коварный противник, уж я-то знаю.
Ему неведомы приличия, законы и традиции, он беспощаден. Страх выискивает у вас
самое слабое место - и находит его точно и легко. А зарождается он всегда в
сознании. Только что вы спокойны, владеете собой и чувствуете себя счастливым.
Но вот страх, в виде ничтожного сомнения, точно шпион, закрадывается в ваше
сознание. Сомнение порождает недоверие - и оно пытается прогнать прочь сомнение.
Но недоверие сродни слабо вооруженному пехотинцу. Так что сомнение одолевает его
без особого труда. И вот вас уже охватывает тревога. На вашу сторону встает
разум. И вы снова обретаете уверенность в себе. Разум сполна вооружен самыми
современными военными технологиями. Но к вашему удивлению, невзирая на
тактическое превосходство и число былых безоговорочных побед, разум терпит
поражение. Вы чувствуете, как теряете силы и твердость духа. Тогда-то тревога и
перерастает в страх.
Вслед за тем страх овладевает всем вашим телом - а это уже сигнал, что с вами
далеко не все в порядке. Дыхание превращается в птицу, взмахнувшую крыльями и
улетевшую прочь, живот - в змеиное гнездо. Язык падает замертво, как опоссум, а
зубы начинают отбивать дробь, как ретивые скакуны. Уши глохнут. Мышцы дрожат,
точно в лихорадке, колени ходят ходуном, словно в пляске. Сердце разрывается,
сфинктер расслабляется. То же самое и с остальными частями тела. Каждая клеточка
так или иначе распадается. Только глаза не сдают. Они-то ощущают страх лучше
всего.
И вот вы уже принимаете опрометчивые решения. Отвергаете последних своих
союзников - надежду и веру. И в этом - залог вашей гибели. Страх, сводящийся, по
сути, к обычному впечатлению, побеждает.
Это трудно описать словами. Однако страх, настоящий страх, тот, который
потрясает до самого основания, подкрадываясь к вам, когда вы встречаетесь лицом
к лицу со смертью, укореняется в вашей памяти, как гангрена: он стремится
поразить все, даже слова, которыми вы пытаетесь его выразить. Вот почему страх
так трудно описать. Вам приходится изрядно потрудиться, чтобы объяснить его
понятными словами. Но если вам это не удастся, если страх превратится в
безмолвный мрак, которого вы избегаете или стараетесь забыть, то он будет
терзать вас и дальше, поскольку вы так и не сокрушили врага, уже раз одержавшего
над вами победу.
Успокоил меня Ричард Паркер. Самое забавное в этой истории то, что благодаря
существу, сперва до смерти меня напугавшему, я в конце концов обрел покой,
благоразумие и даже, смею сказать, внутреннюю цельность.
Он не сводил с меня глаз. Потом я узнал этот взгляд. Ведь мы выросли вместе. То
был взгляд довольного зверя, взирающего из клетки или рва так, как я смотрел бы
из-за стола в ресторане после сытного обеда, когда самое время поговорить и
поглядеть на других. Ясное дело, Ричард Паркер вполне насытился останками гиены
и вдоволь напился дождевой воды. Он уже не дергал губой, не скалился, не рычал и
не сопел. А просто смотрел - наблюдал за мной, спокойно, беззлобно. Он только
водил ушами и головой. Словом, вел себя совсем по-кошачьи. Он и впрямь походил
на здоровенного, раздобревшего домашнего кота - четырехсотпятидесятифунтового
полосатого котяру.
Но вот он как будто всхрапнул. Я навострил уши. Снова всхрапнул. Поразительно.
Прух-х-с?
Тигры издают разные звуки. Они ревут и рычат на все лады, и громче всего у них
выходит рыкающий вздох - что-то вроде громоподобного ар-р-н-х - в период
спаривания, причем как у самцов, так и у самок. Рык этот разносится далекодалеко.
А тот, кто услышит его вблизи, так и столбенеет. Тигры фыркают, издавая
короткое, резкое злобное уф, если застать их врасплох, и тут уж ноги сами уносят
вас вприпрыжку, ежели, конечно, смогут оторваться от земли. Нападают тигры с
гортанным ревом, похожим на прерывистый кашель. А угрожают гортанным рыком.
Тигры шипят и воют по-всякому, смотря что хотят выразить, и тогда их звуки
напоминают либо громкий шелест опадающей осенней листвы, либо, если они чем-то
недовольны, скрип тяжелой двери, медленно поворачивающейся на ржавых петлях, -
но и в том, и в другом случае у вас по спине пробегают мурашки. Тигры издают и
другие звуки. Ворчат и стонут. Или мурлыкают, хоть и не так благозвучно и не так
часто, как маленькие кошки, причем только на выдохе. (Лишь маленькие кошки
мурлыкают и так и эдак. Это одно из свойств, отличающих больших кошек от
маленьких. Другое отличие в том, что рычат только большие кошки. И это совсем не
плохо. Боюсь, любовь к домашним кошкам прошла бы довольно скоро, если б эти
милые крошки в знак неудовольствия вдруг принялись рычать.) Тигры даже мяукают,
притом с интонациями, свойственными домашним кошкам, - только громко и басовито,
так, что вам вряд ли захочется нагнуться и взять их на руки. Наконец, тигры
умеют молчать - просто и величаво.
И все эти звуки я слышал с детства. Кроме пpyx-x-с. Этот звук я узнал только
потому, что мне рассказывал про него отец. А он, в свою очередь, узнал из книг.
Хотя слышал его всего лишь однажды, когда во время деловой поездки в Майсурский
зоопарк побывал в тамошней ветеринарной лечебнице, где как раз выхаживали
молодого тигра, подхватившего воспаление легких. Прух-х-с - самый тихий тигриный
звук: он похож на сопение и выражает дружеские, вполне миролюбивые чувства.
Ричард Паркер снова прух-х-снул и повел головой. Он словно о чем-то меня
спрашивал.
Я смотрел на него со страхом и изумлением. Но ведь он совсем не угрожал - и вот
я уже задышал спокойнее, сердце перестало рваться из груди, и от души отлегло.
Надо бы его приручить. Я понял это только сейчас. И вопрос даже не в том, он или
я, - а он и я. Ведь мы с ним, буквально и фигурально, оказались в одной лодке. А
стало быть, жить - или умирать - нам вместе. Может, он погибнет случайно или по
какой другой, естественной причине, но уповать на случай глупо. Вероятнее всего,
произойдет самое худшее: со временем его звериная сила возобладает над моей
человеческой слабостью. Только приручив тигра, я, может, сумею сделать так,
чтобы он умер первым, если все и впрямь обернется худо.
Но суть даже не в этом. Скажу начистоту. Открою тайну: я был даже рад за Ричарда
Паркера. И совсем не хотел, чтобы он умирал, потому что, если б он умер, я
остался бы наедине с отчаянием, а оно
...Закладка в соц.сетях
