Жизнь пи

страница №9

...адости все же были: если б не гиена, моряки вряд ли
сбросили бы меня в шлюпку - я остался бы на корабле и вместе с ним пошел ко дну;
а раз мне выпало соседство с диким зверем, то пусть уж лучше это будет свирепая
собака, чем дюжая, коварная кошка. Я почувствовал некоторое облегчение и перевел
дух. Для верности пошевелил веслом. Сел на него верхом, опершись спиной на
острый край спасательного круга; левой ногой уперся в носовой выступ, а правой -
в планширь. В общем, кое-как устроился, да и шлюпку видел всю целиком.

Я огляделся. Кругом только море и небо. Та же картина и с гребней волн. Море
чем-то напоминало изломанную земную поверхность - с холмами, долинами и
равнинами, правда, куда более четко выраженными. Вокруг меня будто простирался
неоглядный горный край. Только не было в этом краю моих родных. В воде плавали
самые разные предметы, но ни один из них не обнадеживал. Не видно было и других
шлюпок.

Погода менялась прямо на глазах. Море, такое огромное, такое бескрайнее, теперь
подчинялось единому плавному ритму - волны размеренно катили одна за другой;
ветер заметно ослаб, превратившись в легкий бриз; пушистые, отливающие белизной
облака поднимались все выше к бездонному бледно-голубому небосводу. Над Тихим
океаном занималась заря, обещавшая чудесный день. Майка на мне почти высохла.
Ночь канула в бездну так же скоро, как и судно.

Я сидел и ждал. Мысли путались. Я то размышлял, как выжить, стараясь не упустить
ни единой мелочи, то вздрагивал от острой боли и беззвучно плакал, открыв рот и
обхватив руками голову.

Глава 42

Она подплыла на островке из бананов - в сияющем ореоле, такая же прекрасная, как
Дева Мария. За спиной у нее всходило солнце. И волосы ее пылали огнем.

Я воскликнул:

- О благословенная Великая мать, Пондишерийская богиня плодородия, дарящая
молоко и любовь, дивной дланью своей оберегающая страждущих, карающая
пресытившихся, заступница плачущих, видишь ли ты мою беду? Доброта и страх
несовместимы - точно говорю. Лучше б ты сразу погибла. Как же горько мне и
радостно тебя видеть! Ты несешь мне отраду и горе. Отраду - потому, что будешь
рядом, а горе - потому, что радоваться мне осталось недолго. Что ты знаешь про
море? Ничего. А я что знаю про море? Ничего. Без водителя автобус наш, считай,
пропал. И нам с тобой конец. Так поднимись же ко мне на борт, если желаешь себе
смерти, - она поджидает нас на следующей остановке. Давай сядем вместе. Садись у
окна, если хочешь. Правда, вид из него скучноватый. Но будет притворяться. Скажу
начистоту: я люблю тебя, люблю, люблю. Люблю, люблю, люблю. Только никаких
пауков, пожалуйста!

Это была Апельсинка - ее так прозвали за страсть к апельсинам, - наша любимица,
орангутан-матриарх, прима зоопарка, мать двоих милых мальчиков, а вокруг нее -
громадная куча черных пауков, теснящих ее злобных идолопоклонников. Бананы, на
которых она плыла, помещались в нейлоновой сетке - той самой, в какой их
загрузили в корабельный трюм. Когда она спрыгнула с банановой груды в шлюпку,
бананы всплыли и перевернулись. Сетка освободилась. Я подхватил ее чисто
машинально, потому что она оказалась у меня под рукой, хотя могла утонуть, и
втащил на борт - так, на всякий случай, вдруг пригодится мне же во спасение; эта
сеть была самым ценным из всего, что у меня осталось.

Банановая груда развалилась. Черные пауки заметались, засуетились, но положение
у них оказалось безнадежное. Островок под ними таял. И они утонули - все разом.
Какое-то время шлюпка плыла по фруктовому морю.

Я подобрал сеть, в которой вроде бы не было никакого проку, а вот подумал ли я
набрать банановой манны? Нет. Ни одного банана не выловил. Хотя, как ни
прискорбно, в некотором смысле плыл посреди бананового коктейля - и море
поглотило его целиком. Только позднее ощутил я всю тяжесть понесенной потери. И
от глупости своей едва не бился в приступах отчаяния.

Апельсинка совсем растерялась, была как в тумане. Движения замедленные,
неуверенные, в глазах полное смятение. Она ничего не соображала. Какое-то время
лежала, распластавшись, на брезенте - тихо, неподвижно, потом соскочила на дно
шлюпки. И я услышал, как взвизгнула гиена.

Глава 43

Последним следом от судна, который я видел, было маслянистое пятно,
отсвечивавшее на морской поверхности,

Я не верил, что остался один. Такого просто быть не могло, чтобы "Цимцум"
затонул, даже не послав в эфир сигнала бедствия. Наверняка сейчас в Токио,
Панаме, Мадрасе, Гонолулу, а может, и в Виннипеге на пультах управления мигают
красные лампочки, звучит тревога, глаза у всех широко раскрылись от ужаса, и
губы шепчут: "Боже мой, "Цимцум" затонул!" - а руки тянутся к телефонам.

Лампочки мигают все ярче, тревога звучит все громче. Летчики бегут к самолетам,
не успев в спешке зашнуровать ботинки. Вахтенные на кораблях крутят штурвалы до
полного изнеможения. Подводные лодки и те уходят на погружение, чтобы тоже
участвовать в поисково-спасательных работах. Нас скоро спасут. На горизонте вотвот
покажется корабль. У них там наверняка найдется винтовка, чтобы пристрелить
гиену, - так что зебра будет в безопасности. Может, и Апельсинку спасут. Я
поднимусь на корабль и обниму моих родных. Их, наверное, снимут с другой шлюпки.
Только бы мне самому продержаться несколько часов, пока не придет спасательное
судно.

Со своего насеста я дотянулся до сетки. Свернул ее и бросил на середину брезента
- какая ни на есть, все же преграда. Апельсинка как будто оцепенела. Похоже, она
умирала от потрясения. Однако больше всего меня беспокоила гиена. Я слышал, как
она скулит. У меня была слабая надежда, что она позарится скорее на зебру,
привычную ей добычу, или на орангутана - совсем непривычную, чем на меня.

Одним глазом я следил за горизонтом. А другим - за тем, что происходило в
шлюпке. Кроме гиены, которая беспрерывно завывала, остальные животные не
подавали никаких признаков жизни: не было слышно ни царапанья когтей о твердый
брезент, ни стонов, ни случайных вскриков. А значит, не было и кровопролития.

В полдень гиена показалась снова. Она уже не завывала, а опять скулила. Вдруг
она переметнулась через зебру на корму, где боковые банки сходились в одну,
треугольную. Место там было незащищенное: высота борта от банки до планширя -
дюймов двенадцать. Зверюга с опаской глянула за борт. Вид зыбящейся воды, видно,
ей совсем не понравился: она тут же отдернула голову и спрыгнула на дно шлюпки
позади зебры. Там было тесновато: между широкой спиной зебры и воздушными
ящиками, размещавшимися по бортам шлюпки, под банками, гиене было не
развернуться. Повертевшись какое-то время в тесноте, она перебралась обратно на
корму, перемахнула через зебру на середину шлюпки и снова спряталась под
брезентом. Так она металась секунд десять, не больше. И теперь оказалась в
каких-нибудь пятнадцати футах от меня. Вот когда я замер от страха. А зебра
напротив меня только дернула головой и как будто тявкнула.

Я думал, гиена так и останется сидеть под брезентом. Но в следующее мгновение
она опять перескочила через зебру на кормовую банку. И какое-то время крутилась
там, изредка поскуливая. Интересно, что она собиралась делать дальше. Ответ не
заставил себя долго ждать: низко опустив голову, она принялась трусить вокруг
зебры, перескакивая с кормовой банки на бортовые, а с них - на поперечную, под
брезентом, словно по миниатюрной, двадцати пяти футов в окружности, беговой
дорожке с препятствиями, И так круг за кругом - сперва в одну сторону, потом в
другую, - пока я не сбился со счета. Все это время она пронзительно скулила -
пи-пи-пи-пи-пи. Меня снова будто парализовало. Я здорово струхнул и все, что
мог, - это просто сидеть и наблюдать. Между тем зверюга знай себе металась по
замкнутому кругу; это была не маленькая зверушка, а взрослый самец, весом никак
не меньше ста сорока фунтов. Всякий раз, когда он бил лапищами то по одной
банке, то по другой, громко царапая когтями, шлюпка начинала ходить ходуном и
всякий раз, как только он спрыгивал с кормы, меня пробирал животный страх. А
когда устремлялся в мою сторону, у меня от ужаса волосы вставали дыбом: что если
и правда набросится? Даже Апельсинка его бы не остановила. Ну а наполовину
скатанный брезент с мотком сетки посередине - и подавно. Стоило гиене чуть-чуть
подпрыгнуть - и она у моих ног. Однако бросаться на меня она, похоже, не
собиралась: каждый раз, когда она приближалась к поперечной банке, а потом
вскакивала на нее, я видел, как вдоль края брезента юрко проскальзывает верхняя
часть ее туловища. И тут-то поведение гиены могло быть совершенно
непредсказуемым - она запросто могла накинуться на меня безо всякого
предупреждения.

Описав таким манером множество кругов, гиена вдруг замерла на кормовой банке и
припала на лапы, устремив взгляд вперед и чуть вниз - под брезент. Потом подняла
глаза и уставилась на меня. То был типичный взгляд гиены: пустой, открытый,
любопытный, но совсем не упрямый; челюсть - отвислая, уши - огромные, торчком,
глазищи - черные, сверкающие; и тревожное напряжение в каждой клетке тела,
отчего зверюгу трясло как в лихорадке. Я приготовился к смерти. Но рановато.
Гиена опять принялась наворачивать круги.

Если зверь на что-то решился, то не станет долго раздумывать. Гиена все утро
металась кругами и скулила - пи-пи-пи-пи-пи. Лишь несколько раз она ненадолго
замирала на кормовой банке, а так все кружила без устали, в одном и том же
направлении - против часовой стрелки, с одинаковой скоростью, и все так же
монотонно скулила. Этот скулеж, резкий, пронзительный, раздражал меня донельзя.
Мне до того надоело - просто осточертело - на нее смотреть, что я невольно
отвернулся, хотя все же старался не упустить ее из виду. Даже зебра, которая
поначалу всхрапывала всякий раз, когда гиена проскакивала у нее над головой,
словно окаменела.

Между тем, как только гиена замирала на кормовой банке, сердце у меня уходило в
пятки. И как бы мне ни хотелось следить за горизонтом, я то и дело оглядывался
на мечущегося зверя.

Я не из тех, кто относится к каким-то зверям с предубеждением, но факт есть
факт: вид у пятнистой гиены на редкость омерзительный. И тут уж ничего не
поделаешь. Толстая шея, вздернутые плечи, торчащие назад, как у жалкого подобия
жирафа, а грубая лохматая шкура как будто скроена из разных кусков, доставшихся
ей от других божьих тварей. Окрас - неприглядная смесь желтовато-коричневого,
черного, желтого и серого оттенков, и ничуть не похожий на дивную, безупречно
четкую розетковидную расцветку леопарда: пятнистость ее скорее напоминает
проплешины, оставшиеся от кожной болезни - какой-нибудь заразной парши. Голова у
гиены большая и слишком тяжелая, лоб высокий, как у медведя, только с
залысинами, уши - точь-в-точь мышиные, широкие и круглые, если их не порвали в
жестокой схватке. Пасть всегда открытая, дыхание тяжелое. Ноздри широченные.
Хвост тоненький, но твердый, как палка. Шаг неуклюжий. Словом, если сложить все
это вместе, с виду вроде как собака, вот только вряд ли кто захочет держать
такую.

Я хорошо запомнил слова отца. Гиены не трусливы и пожирают не только падаль. А
если их такими изобразил "Нэшонал Джиогрэфик"[[16] - Имеется в виду серия
специальных фильмов по естественной истории (National Geographic Special), в том
числе про животных, созданная некоторыми американскими кинокомпаниями совместно
с Национальным географическим обществом.], то лишь потому, что "Нэшонал
Джиогрэфик" снимал их днем. На самом же деле день у гиены начинается с восходом
луны - вот когда она превращается в охотника, каких поискать. Гиены нападают
стаями на любое животное, за которым могут угнаться, и прямо на бегу вгрызаются
ему в бока. Они охотятся на зебр, гну, буйволов, причем не только старых или
увечных, но и молодых и сильных. Гиены - выносливые охотники: самые страшные
пинки и удары им нипочем, они тут же вскакивают и преследуют добычу до
последнего. Да и сметки им не занимать: от матери они перенимают все, что только
может пригодиться. Излюбленная их добыча - новорожденные гну хотя львятами и
маленькими носорогами они тоже не брезгуют. Гиены не знают устали, когда чуют,
что усилия их не пропадут даром. За каких-нибудь пятнадцать минут от зебры
остается только череп, но они и его непременно утащат с собой в нору - детенышам
на забаву. Никаких останков - сжирают даже траву, политую кровью жертвы. Гиены
поедают добычу огромными кусками, отчего брюхо у них здорово разбухает. А когда
насыщаются вдосталь, то едва передвигают лапы. Переварив же добычу, гиены
отрыгивают шерсть твердыми комками, после чего слизывают с них все, что не
успело до конца перевариться, а потом по ним же и катаются. Во время пиршества
гиены приходят в такое неистовство, что порой впиваются зубами друг в дружку:
так, отрывая от зебры кусок плоти, гиена может куснуть своего сородича за ухо
или за нос - ненароком, без всякой злобы. И сородич воспримет это как ни в чем
не бывало. Он до того поглощен обжорством, что уже ни на что другое не
реагирует.

Да, всеядность у гиены поразительная - и впрямь можно диву даться. Гиена мочится
туда же, откуда пьет воду. Находит эта зверюга своей моче и другое применение: в
жару и засуху, освободив мочевой пузырь, она роет в этом месте землю и валяется
в образовавшейся луже, как в освежающей грязевой ванне. Гиены поедают
экскременты травоядных, фыркая при этом от удовольствия. Труднее сказать точно,
чего гиены не едят. Жрут они и своих сородичей (в первую очередь съедают уши и
носы - как лакомство) - правда, через день после того, как те издохнут, чтобы
было не так противно. Гиены бросаются даже на автомобили - на фары, выхлопные
трубы и боковые зеркала. Если гиен что и ограничивает, то не степень выделения
желудочного сока, а сила челюстей, хоть она у них и вправду невероятная.

Такой вот зверь теперь кружил передо мной. Зверь, при виде которого больно
резало глаза, а в жилах стыла кровь.

Все кончилось так, как и должно было кончиться в случае с гиеной. Она застыла на
корме и тяжело задышала, словно при одышке. Я мигом вскарабкался по веслу как
можно выше и уперся в борт шлюпки только пальцами ног. Зверюга вдруг
поперхнулась и закашлялась. И тут ее вырвало. Чуть ли не на спину зебры. Гиена
спрыгнула в собственную рвоту. И так в ней и валялась, дрожа, скуля и крутясь из
стороны в сторону, будто испытывая самое себя - сколько ей еще осталось страдать
и мучиться. Она просидела в своем тесном закутке весь остаток дня. Порой зебра
тревожно фыркала, чуя у себя за спиной хищника, но большую часть времени лежала
неподвижно - беспомощная, потерянная, молчаливая.

Глава 44

Солнце взмыло вверх по небосклону, достигло зенита и покатило к закату. Я весь
день просидел верхом на весле неподвижно - если и шевелился, то лишь затем,
чтобы не потерять равновесие. Всем своим существом я стремился к горизонту: не
появится ли там точка, знак моего спасения. Я пребывал в томительно-тоскливом
ожидании. Те первые часы запечатлелись в моей памяти одним звуком, но не тем, о
котором вы, наверное, подумали, - не скулежом гиены и не шипением морской волны:
это было жужжание мух. В шлюпке оказались мухи. Они появились откуда ни возьмись
и, как все мухи, принялись вяло летать широкими кругами, а когда сближались, то
закручивали головокружительные спирали и пронзительно жужжали. Некоторые даже
осмеливались подлетать ко мне, за борт. Описав вокруг меня петлю-другую, они
возвращались обратно, прерывисто гудя, как одномоторные самолеты. Ума не
приложу, откуда бы им взяться: то ли они были здесь всегда, то ли попали вместе
с одним из животных, скорее всего с гиеной. Как бы там ни было, жужжали они
недолго: через пару дней их как ветром сдуло. Гиена, примостившаяся позади
зебры, хватала пастью по несколько мух зараз и заглатывала. Других, должно быть,
и впрямь сдуло ветром. А некоторым, возможно, повезло закончить свой век в
старости.

С приближением сумерек я забеспокоился. А под конец дня и вовсе стал всего
бояться. Ночью корабль вряд ли меня заметит. Ночью гиена наверняка оживится, да
и Апельсинка, может, очнется.

Наступила тьма. Луна не взошла. Тучи скрыли звезды. Предметы сделались
расплывчатыми. Потом все разом исчезло - море, шлюпка и мое собственное тело.
Море было спокойное, ветер ощущался едва-едва, а себя самого я даже не слышал. Я
будто парил в черной пустоте. Взгляд мой был устремлен вдаль, где, как мне
казалось, простирался горизонт, а уши старались уловить малейший живой звук в
шлюпке. Я не верил, что смогу пережить ночь.

Среди ночи время от времени рычала гиена, а зебра тявкала и визжала; слышались и
другие звуки - дробные, прерывистые. Я до того перепугался, что от страха, чего
греха таить, наложил в штаны. Странные звуки доносились с противоположного конца
шлюпки. Но шлюпка не закачалась, - значит, движения на борту не было. Проклятая
бестия, похоже, затаилась где-то рядом. Во тьме, совсем близко, послышались
громкие вздохи, стоны, ворчание и жалобные всхлипы. При мысли, что Апельсинка
очнулась, у меня вряд ли выдержали бы нервы, и я ее отбросил. Взял и прогнал
прочь. Подо мной тоже шумело - из воды доносились не то хлопки, не то шлепки,
правда, недолго. Там тоже кипела борьба за жизнь.

Ночь тянулась медленно - минута за минутой.

Глава 45

Я продрог. Наблюдение, в общем-то, пустое, если бы оно не касалось меня лично.
Светало. Быстро и незаметно. Цвет неба с одного края изменился. Воздух стал
наполняться светом. Безмятежное море раскрылось передо мной огромной книгой. И
внезапно настал день.

Потеплело, правда, только после того, как из-за горизонта выкатило солнце,
похожее на сверкающий апельсин, однако мне не пришлось долго ждать, чтобы его
почувствовать. С первыми же проблесками света оно ожило во мне надеждой. И по
мере того, как очертания предметов обретали четкость, все более ощутимой
становилась и надежда - и вот уже душа моя запела. Какое счастье греться в лучах
надежды! Все, конечно же, образуется. Худшее позади. Я пережил ночь. И сегодня
меня непременно спасут. Даже то, что я так думал, складывая эти слова в уме,
обнадеживало само по себе. Надежда питает надежду. Когда горизонт обозначился
резко очерченной линией, я буквально впился в него глазами. День снова выдался
ясный - видимость была превосходная. Я воображал, как Рави сперва бросится меня
поздравлять, а после начнет подтрунивать. "Это еще что такое? - скажет он. -
Заграбастал себе здоровенную лодку, да еще целый зоопарк с собой прихватил.
Никак, в Ноя решил поиграть?" Я увижу отца - взъерошенного, обросшего щетиной.
Матушка обратит взор к небу и крепко меня обнимет. Я представил себе с десяток
возможностей того, как оно будет на спасательном судне, когда наше счастливое
семейство наконец воссоединится. В то утро горизонт как будто расплылся, губы
мои тоже расплылись - в улыбке.

Как ни странно, прошла уйма времени, прежде чем я наконец глянул, что же
происходит в шлюпке. Гиена напала-таки на зебру. Пасть у твари была вся
багровая, а челюсти перемалывали кусок шкуры. Глаза мои стали невольно
высматривать место укуса - какую часть урвала себе гиена. И тут я чуть не
задохнулся от страха.

У зебры не хватало сломанной ноги. Гиена оторвала ее и утащила на корму, в
закуток позади зебры. С оголенной культи свисал только жалкий клок кожи. Рана
все кровоточила. Жертва сносила боль терпеливо, не проронив ни звука.
Единственным ощутимым свидетельством ее мучений был непрерывный дробный звук:
она стучала зубами. Меня обдало волной ужаса, отврашения и злости. Я
возненавидел гиену лютой ненавистью. И стал подумывать, как бы ее прикончить. Но
так ничего и не придумал. Да и злость быстро прошла. Скажу по чести, недолго
жалел я и зебру. Когда твоя собственная жизнь висит на волоске, жалость тотчас
уступает место страшному эгоистическому чувству - жажде самосохранения. Жаль,
конечно, что это большое, сильное животное так мучилось - а страдать ему, верно,
предстояло долго, - но тут уж ничего не поделаешь. Я пожалел ее, пожалел - и
перестал. Не скажу, что горжусь собой. Если честно, мне до сих пор противно об
этом вспоминать. Но я не забыл бедную зебру - что ей пришлось пережить. И
поминаю ее в каждой молитве.

Между тем Апельсинка по-прежнему не подавала никаких признаков жизни. И я снова
принялся пожирать глазами горизонт.

Пополудни ветер чуть окреп, и я сделал кое-какие наблюдения касательно шлюпки:
несмотря на загрузку, осадка у нее была совсем небольшая, наверное, потому, что
груз весил меньше того, на который она была рассчитана. Надводный борт - если
считать от морской поверхности до планширя - выступал из воды целиком, так что
залить нас могло только при сильном волнении. Однако это означало и то, что,
каким бы концом шлюпка ни обратилась к ветру, ее все равно развернуло бы лагом -
бортом к волне. При малом волнении это еще куда ни шло - волны лишь слегка били
в корпус, зато при сильном они колошматили шлюпку почем зря, заваливая то на
один борт, то на другой. И от беспрестанной тряски меня здорово мутило.

Наверное, в другом положении было бы полегче. Я соскользнул по веслу вниз и
опять примостился на носу. Сел лицом к волнам, так, чтобы вся шлюпка оставалась
слева. Так я оказался ближе к гиене, но та вроде притихла.

Покуда я вот так сидел и глубоко дышал, силясь побороть тошноту, я заметил
Апельсинку. Мне-то казалось, что она затаилась на носу, под брезентом, прячась
от гиены. Но не тут-то было. Она сидела на боковой банке, у того самого места,
где носилась гиена, когда наворачивала свои круги. От меня ее скрывал выступ
скатанного брезента. Но стоило ей приподнять голову всего на дюйм, как я тут же
ее увидел.

Мне стало любопытно. Захотелось рассмотреть ее поближе. Невзирая на качку, я
встал на колени. Гиена посмотрела на меня, но не шелохнулась. А вот и
Апельсинка. Она сильно cгopбилась, вцепилась обеими руками в планширь, а голову
свесила на грудь. Рот был открыт, язык вывалился наружу. Ей явно не хватало
воздуха. Несмотря на свое бедственное положение и на подкатывавшую к горлу
тошноту, я не смог удержаться от смеха. То, от чего страдала Апельсинка, можно
выразить в двух словах: морская болезнь. В голове у меня тут же возник образ
нового вида - редкого морского зеленого орангутана. Я снова сел. Бедняжка
страдала совсем как человек! Подмечать человеческие черты у животных - занятие
довольно забавное, благо мы с ними так похожи. Обезьяны - наша чистейшая копия,
зеркальное отражение в мире животных. Оттого-то они и пользуются таким успехом в
зоопарках. И я опять рассмеялся. Да так, что даже за живот схватился, удивляясь
самому себе. Ну и ну! Целый вулкан радости извергся из меня этим смехом.
Апельсинка не только развеселила меня, но и избавила от морской болезни: теперь
она страдала за нас двоих. А я чувствовал себя лучше некуда.

И снова принялся обшаривать глазами горизонт, исполнившись больших надежд.

Кроме морской болезни, Апельсинку больше ничто не беспокоило: как ни странно, на
ней не было ни царапины. Она сидела спиной к гиене, словно чувствуя, что та ей
ничем не угрожает. В шлюпке сложилась на редкость причудливая экосистема.
Поскольку в естественных условиях гиена с орангутаном не встречаются - гиен на
Борнео отродясь не бывало, равно как и орангутанов в Африке, - никто не знает,
как они повели бы себя, окажись вместе. И мне казалось совершенно невероятным,
даже немыслимым, что эти плодоядные древесные обитатели и плотоядные обитатели
саванны могут занять соседние ниши и жить, не обращая друг на друга никакого
внимания. Гиена, конечно, почуяла бы в орангутане добычу, после которой еще
долго пришлось бы отрыгивать шерсть огромными комьями, зато куда более лакомую,
чем какая-нибудь выхлопная труба, да и куда более притягательную, особенно на
земле - не на дереве. А орангутан, конечно же, учуял бы в гиене хищника и,
всякий раз, слезая с дерева за упавшим наземь плодом дуриана, держал бы ухо
востро. Но природа горазда на сюрпризы. И может, все сложилось бы иначе. Уж если
козы могут подружиться с носорогами, почему бы орангутанам не ужиться с гиенами?
Вот кто стал бы главной достопримечательностью любого зоопарка. Пришлось бы
вывесить специальную табличку. Даже знаю, какую: "Уважаемая публика! За жизнь
орангутанов просим не беспокоиться! Они сидят на деревьях потому, что там живут,
а не потому, что боятся пятнистых гиен. Приходите в час кормежки или на заходе
солнца, когда им захочется пить, и вы увидите, как они спускаются с деревьев и
безо всякой опаски разгуливают по земле под носом у гиен". Папе бы понравилось.

В тот же день я впервые увидел существо, которое потом стадо мне добрым, верным
другом. В борт вдруг что-то глухо стукнулось и заскреблось. И через несколько
секунд рядом со шлюпкой, так близко, что, нагнувшись, можно было достать рукой,
возникла большая морская черепаха - бисса; она неспешно пошевеливала плавниками,
держа голову над водой. Вид у нее был совсем неприглядный, даже отвратительный:
шероховатый, изжелта-коричневый панцирь фута три длиной, местами облепленный
водорослями; темно-зеленая остроклювая морда, губ нет, пара плотно прикрытых
носовых отверстий и черные глазки, пристально смотревшие на меня. Взгляд -
надменный и противный, как у вздорного, выжившего из ума старикашки. Но самым
чудным казалось то, что такое пресмыкающееся существует вообще. В воде она
выглядела довольно-таки нелепо, до того неказистой была ее форма в сравнении с
гладкими, плавными обводами рыбы. Впрочем, в своей стихии она ощущала себя и
впрямь как рыба, чего уж никак нельзя было сказать про меня. Она болталась возле
шлюпки несколько минут.

Я ей сказал:

- Плыви и отыщи корабль и скажи им там, что я здесь. Плыви себе, плыви.

Она развернулась и, поочередно отталкиваясь от воды задними плавниками, скрылась
с моих глаз.

Глава 46

Тучи, сгустившиеся там, откуда я ждал корабль, и день, мало-помалу клонившийся к
вечеру, сделали свое дело - улыбку у...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• ...
• 21
• 22
• 23

Закладка в соц.сетях