Жанр: Драма
Жизнь пи
Янн Мартел
Жизнь Пи
Едва ли найдется в современной литературе другой приключенческий роман-триллер,
так же щедро насыщенный размышлениями об устройстве нашего мира, как роман Янна
Мартела "Жизнь Пи", удостоенный в прошлом году престижной Букеровской премии.
Удивительная история сосуществования индийского подростка и бенгальского тигра
на борту спасательной шлюпки, дрейфующей в течение девяти месяцев по просторам
Тихого океана, составляет основное содержание романа. Тот тип взаимоотношений,
который постепенно складывается между зверем и человеком, нельзя назвать ни
дружбой, ни привязанностью. Это некая странная связь сразу на нескольких уровнях
- практическом и подсознательном, инстинктивном и волевом. Чтобы выбраться на
волю из клетки сознания, нужно, по меньшей мере, раскачать ее прутья. Эпическофилософская
аллегория Янна Мартела справляется с этой задачей блестяще.
Приключенческая по форме, познавательная по содержанию и завораживающе
мистическая по ощущению, она воспроизводит незабываемую реальность, в которой
дуализм "добра" и "зла", "физики" и "метафизики" стирается без остатка.
Янн Мартел
Жизнь Пи
Вы держите в руках книгу, которая получила в 2002 году самую престижную в мире,
Букеровскую премию, и уже стала не только мировым бестселлером, но и символом
литературы XXI века. Именно этой книгой мы открываем художественную серию "Новая
Волна", главная цель которой - донести до русского читателя самые современные и
прогрессивные произведения мировой литературы.
"...Роман молодого канадского автора вдруг расцветает живой радугой. Обязательно
прочтите до конца этот волшебный текст..."
Лев Данилкин, журнал "Афиша"
"...Легко и свежо написанная вещь... Роман-ловушка, роман-контрабанда, Маугли с
двойным дном, которое вполне вмещает в себя Шер-Хана"
Александр Гаврилов, "Книжное Обозрение"
Едва ли найдется в современной литературе другой приключенческий роман-триллер,
так же щедро насыщенный размышлениями об устройстве нашего мира, как роман Янна
Мартела "Жизнь Пи", удостоенный в прошлом году престижной Букеровской премии.
Удивительная история сосуществования индийского подростка и бенгальского тигра
на борту спасательной шлюпки, дрейфующей в течение девяти месяцев по просторам
Тихого океана, составляет основное содержание романа. Тот тип взаимоотношений,
который постепенно складывается между зверем и человеком, нельзя назвать ни
дружбой, ни привязанностью. Это некая странная связь сразу на нескольких уровнях
- практическом и подсознательном, инстинктивном и волевом. Чтобы выбраться на
волю из клетки сознания, нужно, по меньшей мере, раскачать ее прутья. Эпическофилософская
аллегория Янна Мартела справляется с этой задачей блестяще.
Приключенческая по форме, познавательная по содержанию и завораживающе
мистическая по ощущению, она воспроизводит незабываемую реальность, в которой
дуализм "добра" и "зла", "физики" и "метафизики" стирается без остатка.
Предисловие автора
mes parents et и monfrere[[1] - Моим родителям и брату (фр.). - Здесь и далее
прим. перев.]
Книга эта родилась от голода. Сейчас объясню. Весной 1996 года в Канаде вышла
вторая моя книга - роман. Расходился он из рук вон. Критики или недоумевали, или
хвалили так, что лучше 6 не хвалили вовсе. Так он и прошел мимо читателей. Я лез
из кожи, корчил из себя не то клоуна, не то воздушного гимнаста, - все без
толку: публика меня просто не замечала. Словом, полный провал. Другие книги
стояли на магазинных полках стройными рядами, как бейсболисты или футболисты
перед матчем, а моя больше походила на доходягу-хлюпика, которого никто не хотел
брать к себе в команду. Так она и канула в небытие - быстро и без шума.
Не очень-то я и огорчился. Я уже взялся за другую историю - про Португалию 1939
года. Чего мне недоставало, так это покоя. Зато хоть какие-то деньги появились.
И вот я полетел в Бомбей. И это еще не самая глупая затея, если учесть три вещи:
поездка в Индию, хоть и короткая, успокоит кого угодно; даже с худым кошельком
жить там можно сколько заблагорассудится, да и потом, роман про Португалию 1939
года не обязан иметь прямое отношение к Португалии 1939 года.
В Индии я бывал и раньше - прожил месяцев пять в северных краях. Тогда, в первый
раз, я прибыл в Индостан совершенно неподготовленный. Только выучил одно
заветное слово. Когда я рассказал приятелю - а тот знал Индию как свои пять
пальцев, - что собираюсь в путешествие, он бросил как бы мимоходом: "У них там,
в Индии, говорят на таком английском - обхохочешься. Особенно в ходу словечки
типа втирать". Я вспомнил это, когда самолет начал снижаться над Дели, так что
вся моя подготовка к красочной, неугомонной, бесшабашно-суетной Индии свелась к
одному-единственному слову - втирать. Я вворачивал его по всякому поводу - и,
честно сказать, срабатывало. Кассиру на вокзале так прямо и выдал: "Не знал, что
цены у вас кусаются. Надеюсь, вы мне тут не втираете?" Он улыбнулся и
прощебетал: "Да что вы, сэр! У нас никому не втирают. Все честь по чести".
Теперь, оказавшись в Индии во второй раз, я уже знал, чего здесь можно ждать и
чего хотелось бы мне самому: а мне хотелось забраться куда-нибудь в горную
деревушку и писать роман. Я спал и видел, как сижу за столом на просторной
веранде, передо мной - кипа исписанной бумаги, а рядом с нею - чашка дымящегося
чаю. Под ногами стелются зеленые холмы, подернутые туманной дымкой, а в ушах
звенит от пронзительных криков обезьян. Погода будет что надо - утром и вечером
можно обойтись легким свитером, а днем не пропаду и в какой-нибудь безрукавке.
Так-то вот, с пером в руке, и буду искать великую правду жизни, превращая
подлинную историю Португалии в фантазию. Ведь разве не в том и состоит вся соль
художественной литературы - в избирательном преображении действительности?
Чтобы, малость исказив ее, добраться до самой сути. В таком случае что,
собственно, я забыл в этой самой Португалии?
Хозяйка дома, из местных, будет рассказывать про войну с англичанами и про то,
как их выдворили восвояси. Вместе с нею мы будем обсуждать, что мне приготовить
завтра на завтрак, на обед и на ужин. А вечером, покончив с дневной писаниной, я
буду лазить по зыбящимся холмам, облепленным чайными плантациями.
Но, увы, роман вдруг чихнул, крякнул и преставился. Случилось это в Матхеране,
горной деревеньке близ Бомбея, где с обезьянами было все в порядке, а вот чайных
плантаций не было хоть ты тресни. Похожая беда подстерегает начинающих писателей
сплошь и рядом. И тема - блеск, и фразы - красота. Герои до того живые - хоть
свидетельства о рождении выдавай. Фабула, им уготовленная, - лучше не
придумаешь: и простая, и захватывающая. На подготовительной работе поставлена
точка, скопилась куча фактического материала, для вящей достоверности, - про
историю и людей того времени, про климат и даже про национальную кухню. Диалоги
сверкают что клинки - разят прямо в сердце. Описания так и брызжут красками,
контрастами и живыми подробностями. Что ни говори - гениально! Но не тут-то
было. Вопреки всем радужным надеждам вдруг понимаешь - тихий неугомонный голос
нашептывал тебе убийственную правду: все ни к черту. Не хватает самой малости -
искорки, способной зажечь твою историю настоящей жизнью, и точная историческая
фактура или безупречные кулинарные рецепты - все псу под хвост. Повесть твоя
бесчувственна, мертва, и тут уж ничего не попишешь. Такое открытие, скажу вам,
совсем не радует. От такого и впрямь засосет под ложечкой - как от голода.
Наброски безнадежного романа я отнес на почту в Матхеране. И отправил по
выдуманному адресу в Сибирь, да и обратный адрес, в Боливии, я тоже взял с
потолка. Когда пакет проштамповали и бросили в сортировочный мешок, я сел и тихо
загрустил: "И что теперь, Толстой? Как насчет еще чего-нибудь эдакого,
гениального?"
Хорошо еще, кошелек мой вконец не истощал, а на месте все так же не сиделось. Я
встал и двинул с почты прямиком на юг Индии.
Как бы мне хотелось отвечать: "Я доктор" - всем, кто спрашивал, чем я занимаюсь,
ведь доктора нынче в почете - вот кто творит настоящие чудеса. Но тут и к
гадалке не ходи: случись нашему автобусу перевернуться на крутом вираже, все
сразу же кинутся ко мне, и поди докажи - среди воплей да стонов, - что хоть ты и
доктор, но юрист; а после, взбреди им в голову судиться из-за увечий с
правительством и нанять меня в консультанты, придется сознаться, что на самом
деле я бакалавр, притом философии; затем, в ответ на крики, и за что им это
наказание, придется покаяться, что я с трудом одолел Кьеркегора, и все такое
прочее. Словом, как оно ни прискорбно, как ни унизительно, решил я все-таки не
грешить против истины.
Всю дорогу я только и слышал: "Писатель? Да ну! Хотите историю?" Вот только
истории эти зачастую были нудные, муторные, да еще с бородой.
Так добрался я до городка Пондишери, что в составе небольшой самоуправляемой
союзной территории к югу от Мадраса, на побережье Тамилнада[[2] - Тамилнад -
штат на юге Индии]. По числу жителей и размерам это совсем крохотный уголок
Индии (в сравнении с ним остров Принца Эдуарда в Канаде - сущая громадина), хотя
история у него особая. Пондишери был некогда столицей самой маленькой
колониальной империи - Французской Индии. Французы, понятно, были бы не прочь
потягаться с англичанами, очень даже не прочь; но в одном-единственном радже[[3]
- Радж (инд.) - царство.], где им только и удалось закрепиться, гаваней было
всего ничего, да и те крошечные. Однако французы продержались там целых триста
лет. И убрались из Пондишери только в 1954 году, побросав нарядные белые домики,
широкие улицы, скрещивающиеся под прямым углом, с названиями вроде Рю-де-лаМарин
и Рю-Сен-Луи, да полицейские фуражки - кепи.
Сидел я как-то раз в "Индийской Кофейне" на улице Неру. Кофейня эта размещается
в одном большом зале с зелеными стенами и высоким потолком. Над головой кружат
вентиляторы, разгоняя теплый влажный воздух. Зал заставлен одинаковыми
квадратными столиками, по четыре стула у каждого. Выбирай любой, даже если за
столиком уже кто-то сидит. Кофе подают превосходный, да еще с гренками,
поджаренными в молоке с яйцом. И беседа там завязывается сама собой - легко и
просто. В тот раз собеседником моим был шустрый ясноглазый старикашка, с пышной,
убеленной сединами шевелюрой. Я согласился с ним, что в Канаде и правда холодно,
что там действительно есть места, где говорят только на французском, и уверил,
что в Индии мне на самом деле нравится, ну и так далее и тому подобное - в
общем, непринужденный разговор, какой дружелюбно-любопытные индусы обычно
заводят с заезжими иностранцами. Про мою работу старичок слушал, широко раскрыв
глаза, и одобрительно кивал. Но, в конце концов, пора было и честь знать. И я
поднял руку, чтобы привлечь официанта и взять у него счет.
Тогда старичок возьми и скажи:
- Могу рассказать одну историю, да такую, что вы непременно уверуете в Бога.
Рука моя так и повисла в воздухе. Я насторожился. Неужто свидетель Иеговы
стучится ко мне в дверь?
- Не иначе как истории вашей две тысячи лет и случилась она где-нибудь на
задворках Римской империи? - спрашиваю.
- А вот и нет.
Может, старикашка - из этих, мусульманских пророков?
- Уж не в седьмом ли веке было дело, не в Аравии ли часом?
- Да нет же. Все началось здесь, в Пондишери, несколько лет назад, а
закончилось, должен заметить на радость вам, в той самой стране, откуда вы
приехали.
- И что, из-за этой вашей истории я должен поверить в Бога? - Вот так задачка! -
Вам вполне по зубам.
Тут подошел официант. Я на мгновение задумался. И заказал еще пару кофе. Мы
познакомились. Старичка звали Франсисом Адирубасами.
- Так что там у вас за история? - спрашиваю.
- Только слушайте очень внимательно, - попросил он.
- Идет. - Я достал ручку и блокнот.
- Скажите, вы уже бывали в Ботаническом саду? - спросил он. - Видели детскую
железную дорогу?
- Ну да.
- По воскресеньям по ней до сих пор гоняет поезд детишкам на забаву. А было
время, когда он гонял по два раза в час, и так каждый день. Помните, как
называются станции?
- Одна - "Розвиль". Та, что возле розария.
- Точно. А другая?
- Не помню.
- Там уже нет вывески. Когда-то она называлась "Зоотаун". Поезд делал две
остановки - в "Розвиле" и "Зоотауне". Когда-то на месте Пондишерийского
ботанического сада был зоопарк.
Старичок продолжал свой рассказ. А я все помечал да записывал.
- Вам надо и с ним поговорить, - сказал он про главного своего героя. - Я знал
его очень-очень хорошо. Теперь он уже взрослый. Порасспрошайте его - может, и он
что вспомнит.
Позднее, уже в Торонто, я разыскал его, главного героя, по телефонному
справочнику, в перечне из девяти колонок, где значились сплошные Патели. А когда
набирал номер, сердце так и колотилось в груди. Голос в трубке был с явным
канадским акцентом, сдобренным неповторимой индийской размеренностью - легкой,
как тонкое, едва уловимое благоухание. "Как же давно это было", - проговорил
незнакомец. Но встретиться со мной все-таки согласился. С тех пор встречались мы
не раз. Он показывал дневник, где описал все, что с ним приключилось. Показывал
пожелтевшие газетные вырезки, снискавшие ему мимолетную, скромную славу. И
рассказывал свою историю. А я за ним записывал. Где-то через год, после долгих
проволочек, я наконец получил магнитофонную пленку и отчет из министерства
транспорта Японии. И только прослушав пленку, признал - прав был старина
Адирубасами, когда обещал, что после этой истории я непременно уверую в Бога.
Мне подумалось: не проще ли будет рассказать историю господина Пателя от первого
лица - его собственного. А все неточности и огрехи можно смело списать на меня.
Хотелось бы мне и кое-кого поблагодарить. Конечно же, я всем обязан господину
Пателю - и моя благодарность ему бескрайня, как Тихий океан. Надеюсь, рассказ
мой его не разочарует. Господина Адирубасами я благодарю за то, что он пробудил
во мне интерес к этой истории. Ну а закончить ее мне помогли три чиновника,
прекрасные знатоки своего дела, за что я им также благодарен: Казухико Ода,
недавно оставивший службу в японском посольстве в Оттаве; Хироси Ватанабе из
судоходной компании "Ойка"; и особенно Томохиро Окамото из министерства
транспорта Японии, ныне пребывающий на заслуженным отдыхе. А что до животворной
искорки, ее зажег во мне Моасир Скляр. В заключение я хотел бы выразить самую
искреннюю признательность выдающемуся учреждению - Канадскому совету по делам
искусств: без его денежной помощи мне бы ни в жизнь не удалось довести до ума
мою историю, не имеющую, впрочем, ни малейшего отношения к Португалии 1939 года.
Если мы как граждане не будем помогать нашим художникам, то бросим свое
воображение на алтарь суровой действительности, и нам ничего не останется, как
только утратить веру и тешить себя пустыми мечтами да призрачными надеждами.
Часть I
Торонто и Пондишери
Я маялся - на душе у меня скребли кошки.
Но университетские занятия и постоянная серьезная религиозная практика малопомалу
вернули меня к жизни. Я остался верен своим религиозным пристрастиям,
хотя кое-кому это казалось странным. Отучившись последний год в средней школе,
поступил в Торонтский университет и выучился на бакалавра по двум специальностям
сразу. Первой было богословие, а второй - зоология. Курсовая моя по теологии, на
четвертом году обучения, затрагивала некоторые стороны космогонической теории
Исаака Лурии, великого каббалиста XVI века из Сафеда. А курсовая по зоологии
была посвящена функциональному анализу щитовидной железы у трехпалого ленивца.
Ну а ленивца я выбрал потому, что характер его - спокойный, мирный,
самоуглубленный - был бальзамом на мою измотанную Душу.
Ленивцы бывают двухпалые и трехпалые, при том что судить об этом можно лишь по
передним лапам - на задних у всех ленивцев по три когтистых пальца. Однажды
летом мне здорово повезло: я изучал трехпалых ленивцев in situ[[4] - in situ
(лат.) - на месте нахождения] - в экваториальных лесах Бразилии. Зверьки эти на
редкость интересные. У них только одна необоримая привычка - лень. Они спят или
отдыхают в среднем по двадцать часов на дню. Наша группа исследовала особенности
сна пяти диких трехпалых ленивцев: ранним вечером, когда те засыпали, мы ставили
им на головы ярко-красные пластмассовые миски с водой. И на другой день, поздним
утром, видели, что миски стоят все там же, полные до краев, и вдобавок кишат
всякими насекомыми. Ленивец раскачивается на заходе солнца - впрочем, слово
раскачивается надо понимать с большой-большой оговоркой. Он сползает по ветке -
как обычно, то есть вниз головой, - со скоростью около 400 метров в час. А
оказавшись на земле, переползает к ближайшему дереву со скоростью 250 метров в
час, и то если его что-нибудь там привлекает, - это в 440 раз медленнее гепарда,
которого вечно что-нибудь да привлекает. Ну а нет, так ленивец проползает не
больше четырех-пяти метров в час.
Представления об окружающем мире у трехпалого ленивца весьма ограниченные. По
шкале от двух до десяти, где "двойка" означает предел тупости, а "десятка" -
обостренное чутье, Биби[[5] - Биби, Уильям (1872- 1962) - американский
исследователь-натуралист.] оценил в 1926 году такие чувства ленивца, как вкус,
осязание, зрение и слух, на "двойку", а обоняние - на "тройку". Случись вам
натолкнуться на спящего ленивца в природе, ткните его легонько разок-другой, и
он очнется - будет спросонья озираться по сторонам, а на вас даже не глянет. Да
и вообще непонятно, зачем ленивцу к чему-то приглядываться: ведь ему все кажется
расплывчатым - нечетким, как в кино, когда уходит резкость. Что же до слуха,
ленивец не такой уж глухой - просто звуки его мало волнуют. Тот же Биби сообщал,
что если пальнуть из ружья над ухом спящего или кормящегося ленивца, тот и
глазом не моргнет. Впрочем, и обоняние ленивца, с которым у него вроде бы все в
порядке, не стоит переоценивать. Хоть и говорят, будто ленивцы по запаху
угадывают гнилые ветки и обходят их стороной, но Буллок сообщал в 1968 году, что
ленивцы "часто" падают на землю, сваливаясь с трухлявых сучьев. И как только они
умудряются выжить, спросите вы. Как раз благодаря своей медлительности.
Сонливость и нерасторопность хранят их от всяких напастей - от острого глаза и
нюха ягуара, оцелота, орла и анаконды. В шерсти ленивца заводятся водоросли - в
засуху они буреют, а в сезон дождей зеленеют, так что, слившись с окружающей
средой, среди мхов да листвы, зверек делается невидимым, вернее, становится
похожим не то на муравейник, не то на гнездо белки, а то и вовсе на кусок
дерева.
Трехпалый ленивец живет тихо и мирно и знай себе пожевывает листья - словом, в
полной гармонии с окружающей средой. "На губах у него неизменная добродушная
улыбка", - подметил в 1966 году Терлер. Я тоже видел, как улыбается ленивец, -
своими собственными глазами. Хотя мне совсем не свойственно наделять животных
человеческими качествами и манерами, но в течение того месяца, в Бразилии, я
часто наблюдал, как ленивцы отдыхают, и всякий раз ловил себя на мысли, что они
- йоги, медитирующие в перевернутых асанах, или отшельники, погруженные в
молитву, а может, мудрецы, живущие своим пылким воображением, недоступным моему,
сугубо научному пониманию.
Порой мои наблюдения в двух разных областях науки наслаивались друг на друга.
Некоторые из моих однокашников, ударившиеся в богословие, - по сути, агностики с
полной мешаниной в голове, не различающие белое и черное, рабы тупого
здравомыслия, затмевающего блеск живого ума, - уж больно напоминали трехпалых
ленивцев, а трехпалый ленивец, как истинное чудо природы, напоминал мне о Боге.
С моими приятелями-учеными мне всегда было легко и просто. Ученые - народ
дружелюбный, не признающий Бога, работящий, охочий до пива, помышляющий лишь о
сексе, шахматах да бейсболе - в свободное от науки время, конечно.
Учился я на "отлично", если пристало так говорить про себя самого. Четыре года
кряду был лучшим студентом колледжа Сент-Майкл. За что и удостоился всевозможных
студенческих наград зоологического факультета. А если не получил ни одной на
богословском, то исключительно потому, что студентов там вообще не награждали
(награды за успехи на религиозном поприще, известное дело, вручаются отнюдь не
из рук смертных). Я наверняка получил бы и генерал-губернаторскую академическую
медаль - высшую студенческую награду Торонтского университета, если б не один
паренек, краснощекий обжора с бычьей шеей и редкостный весельчак.
Обида до сих пор гложет меня, хотя уже и не так сильно Даже если жизнь тебя
изрядно побила, новая боль, хоть и пустячная, кажется нестерпимой. Жизнь моя
похожа на образ memento mori из европейской живописи; мне всегда скалится череп,
напоминая о тщете человеческой гордыни. Я смеюсь над черепом. Гляжу на него и
говорю: "Ошибся адресом! Ты не веришь в жизнь, а я - в смерть. Катись-ка
подальше!" А череп знай себе посмеивается да подкатывает все ближе, - впрочем,
оно и неудивительно. Смерть всегда ходит за жизнью по пятам, и причина тому не
биологическая необходимость, а самая обыкновенная зависть. Жизнь до того
прекрасна, что смерть влюблена в нее, да вот только любовь у этой ревнивицы
хищническая, ненасытная. Впрочем, жизнь легко переступает через забытье и
расстается только с пустяками, а тьма - не что иное, как преходящая тень от
мимолетной тучи. Того краснощекого паренька наградили и стипендией Родса. Я
люблю его и думаю, он так же преуспел и в Оксфорде. Если богиня Лакшми,
покровительница богатства, когда-нибудь снизойдет и ко мне, Оксфорд будет пятым
по счету среди городов, где мне хотелось бы побывать перед смертью, после Мекки,
Варанаси, Иерусалима и Парижа.
Ничего не скажу про свою трудовую жизнь, кроме того, что галстук - удавка, хоть
и перевернутая, и мигом задушит любого, кто потеряет бдительность.
Я люблю Канаду. Я скучаю по знойной Индии, по индийской кухне, домашним ящерицам
на стенах, музыкальным фильмам, коровам, бродящим прямо по улицам, по карканью
ворон, даже по разговорам про крикет... но я люблю Канаду. Эту великую страну,
чересчур холодную даже для сдержанного рассудка, где живут добродушные,
благоразумные люди с никуда не годными прическами. Как бы то ни было, дома, в
Пондишери, меня никто не ждет.
Ричард Паркер одно время был при мне. И забыть его я не в силах. Скучаю ли я по
нему? Признаться - да. Скучаю. Он все еще мне снится. Правда, в кошмарах, - но
кошмары эти наполнены любовью. Таким вот странным образом устроена человеческая
душа. И все же я не пойму: как он мог меня бросить? Вот так бесцеремонно, даже
не попрощавшись, даже ни разу не обернувшись. Боль ножом вонзается мне в сердце.
Доктора и медсестры в мексиканской больнице относились ко мне с необычайной
добротой. Как и пациенты. И раковые больные, и увечные - все они, заслышав мою
историю, ковыляли ко мне на костылях, катили в колясках вместе со своими
родственниками, хотя никто из них ни слова не понимал по-английски, а я - поиспански.
Они улыбались мне, жали руки, трепали по голове, оставляли на кровати
подарки - еду и одежду. А я в ответ то смеялся, то всхлипывал, совершенно
непроизвольно.
Через пару дней я уже встал на ноги и даже умудрился одолеть два-три шага,
несмотря на тошноту, головокружение и сильную слабость. По анализам крови у меня
обнаружились малокровие, повышенное содержание натрия и пониженное - калия.
Жидкость из организма не выводилась, и ноги распухли до ужаса. Прямо как у
слона. Моча была мутная, темно-желтая, а иногда коричневая. Но через неделю, или
около того, я уже мог ходить - почти нормально - и надевать ботинки - правда,
без шнурков. Кожа моя зарастала, хотя на плечах и на спине шрамы так и остались.
Когда я в первый раз открыл кран, то при виде хлынувшей оттуда журчащим потоком
воды так и остолбенел, голова пошла кругом, ноги сделались ватные, и я как
подкошенный рухнул на руки медсестры.
А когда в первый раз оказался в индийском ресторане, в Канаде, то стал есть
руками. Официант взглянул на меня с укоризной и спросил: "Никак, прямо с корабля
на бал?" Я побледнел. Пальцы мои, которые еще секунду назад воспринимали
прелесть пищи раньше неба, в тот же миг будто замарались. И одеревенели, словно
злоумышленники, застигнутые на месте преступления. Я не посмел их облизать, а
виновато вытер салфеткой. Тот малый и не думал, как глубоко задел меня. Его
слова вонзились мне в уши острыми иглами. Я взял нож и вилку. Хотя раньше почти
никогда ими не пользовался. Руки у меня дрожали. И самбар потерял всякий вкус.
Живет он в Скарборо. Невысокий, худосочный парень, ростом не больше пяти футов
пяти дюймов. Темноволосый, темноглазый. На висках седина. Возраст - не старше
сорока. Кожа мягкого кофейного цвета. На дворе осень, но не холодно, а он
облачается в широкую парку с капюшоном на меху - мы собираемся в ресторан. Лицо
выразительное. Говорит быстро, размахивает руками. Но ни одного пустого слова.
Все по делу.
Меня назвали в честь бассейна. Это тем более странно, что родители мои совсем не
умели плавать. Одним из давних деловых партнеров отца был Франсис Адирубасами.
Был он и добрым другом нашей семьи. Я звал его Мамаджи - от тамильского мама,
что значит дядя, а суффикс джи индусы прибавляют в знак уважения или
благорасположения, В молодости, задолго до моего рождения, Мамаджи раз выиграл
соревнования по плаванию и стал чемпионом Южной Индии. И в каком-то смысле
остался им на всю жизнь. Брат мой Рави как-то рассказывал, что Мамаджи, едва
появившись на свет, ни в какую не хотел выдохнуть из легких воду, и, чтобы
спасти ему жизнь, врачу пришлось взять его за ноги и разок-другой крутануть над
головой.
- И помогло! - прибавил Рави и как очумелый замахал рукой у себя над головой. -
Он отрыгнул воду и задышал воздухом, - правда, от такой встряски его телеса
сместились кверху. Поэтому у него такая здоров
...Закладка в соц.сетях
