Жанр: Драма
Жизнь пи
...льню к сурикатам... ну как, поверите мне теперь,
что жизнь способна подстроить самый безумный сюрприз? Пришлось побороться с
сурикатами за место в собственной постели. Они сгрудились вокруг меня со всех
сторон. Ни дюйма свободного не осталось.
Наконец они угомонились и прекратили пересвистываться и пищать. На дерево
снизошла тишина. Мы уснули.
Проснулся я на рассвете, с головы до пят укрытый живым меховым одеялом. Детеныши
отыскали себе местечки потеплее. Одни тугим, душным воротником обвились вокруг
моей шеи - наверняка это заботливая мамаша пристроила их мне под щеку, - другие
угнездились в паху.
С дерева они скатились быстро и бесцеремонно - так же, в общем, как и захватили
его вчера. И со всех окрестных деревьев - тоже. И снова равнина сплошь покрылась
сурикатами, а воздух зазвенел от их шумной возни. Дерево опустело. Да и я ощутил
на душе какую-то пустоту. Что ни говори, а понравилось мне спать с сурикатами.
И с тех пор я ночевал только на дереве. Я перетащил со шлюпки все полезное и
обустроился на ветвях с полным комфортом. Иногда сурикаты нечаянно меня
царапали, но я привык. Было только одно неудобство: зверьки, случалось, гадили
мне на голову с верхних веток.
Но однажды сурикаты разбудили меня среди ночи. Они лопотали и тряслись. Я
привстал посмотреть, куда это они все уставились. С безоблачного неба светила
полная луна. Яркой зелени как не бывало. Только странные черно-серо-белые
переливы теней и лунного света. Ага, пруд. Темную воду рассекали поднимавшиеся
из глубин серебряные силуэты.
Рыба. Мертвая рыба. Всплывала откуда-то снизу. Озерцо - а оно, если помните, в
ширину было футов сорок, - прямо на глазах заполнялось всевозможной мертвой
рыбой, на любой вкус, покуда его черную поверхность не затянуло пеленой серебра.
А вода колыхалась по-прежнему - рыбы все прибывало.
Когда на поверхность бесшумно всплыла дохлая акула, сурикаты уже были вне себя
от возбуждения - верещали, как тропические птицы. Истерика перекинулась и на
соседние деревья. Я чуть не оглох. Интересно, увижу ли я, как они тащат рыбу на
ветки?
Но ни единая суриката не спустилась к пруду. Они даже и не порывались слезть.
Только визжали с досады.
Что-то во всем этом было зловещее. Чем-то вся эта дохлая рыба мне не нравилась.
Я снова улегся и ухитрился заснуть даже под их дикие вопли. Ни свет ни заря
сурикаты опять подняли тарарам - ринулись с дерева вниз. Позевывая и
потягиваясь, я взглянул на пруд, из-за которого ночью они так всполошились.
Пруд опустел. Ну, почти. Но сурикаты тут были ни при чем. Они только-только
начали нырять за остатками той былой роскоши.
Куда же подевалась рыба? Я растерялся. Может, пруд не тот? Да нет, он самый. А
точно ли не сурикаты его опустошили? Да точно, точно. Куда уж им - вытащить из
воды целую акулу, да еще и уволочь с глаз долой. А может, это Ричард Паркер?
Отчасти, конечно, может быть, но не полный же пруд за одну ночь!
Ну и загадка! Сколько я ни пялился на пруд, сколько ни вглядывался в его
глубины, подсвеченные зеленью стен, а что случилось с рыбой, так и не понял.
Следующей ночью я наблюдал за ним - но больше рыбы не появлялось.
Разгадка обнаружилась позже - и не у пруда, а глубоко в лесной чаще.
Там, в самой глуши, деревья росли гуще и поднимались выше. Под ногами ничего не
путалось - подлеска не было и в помине, но зато кроны над головой смыкались так
плотно, что и неба не разглядеть, - или, если угодно, разглядеть, но сплошь
зеленое. Деревья вторгались в пространство своих соседей, переплетаясь ветвями
так тесно, что и не поймешь, где кончается одно и начинается другое. Бросалось в
глаза, что стволы тут гладкие, ровные, безо всех этих крохотных царапин, которые
оставляли на коре других деревьев здешние древолазы. Оно и понятно: сурикаты тут
попросту перебирались с дерева на дерево, не карабкаясь по стволам. В
подтверждение тому я обнаружил, что на деревьях, опоясывавших центральную часть
леса, коры почти не осталось. Это, видимо, и были ворота в древесный город
сурикат, где жизнь бурлила почище, чем в Калькутте. Здесь я и нашел то самое
дерево. Не самое большое в лесу, не в самой его середине, да и вообще ничем
таким не примечательное. Просто раскидистое, с удобными, ровными ветвями - вот и
все. Отличное место, если захочется взглянуть на небо или приобщиться к
полуночной жизни сурикат.
Могу даже сказать, когда именно я на это дерево набрел: за день до того, как
покинул остров.
А приметил я его из-за плодов. Полог леса был однообразно зеленым, куда ни
глянь, а плоды эти резко выделялись на фоне зелени черными шариками. И ветви, на
которых они росли, как-то чудно перекручивались. Я уставился во все глаза. До
сих пор на всем острове не попадалось ни единого плодоносного дерева. Да и это,
впрочем, не заслуживало такого названия. Плодоносили на нем лишь несколько
веток. "Может, передо мной - что-то вроде пчелиной матки в мире деревьев?" -
подумал я и опять подивился местным водорослям, уже в который раз поражавшим
меня своими причудами.
Дерево было слишком высоким, но плоды все-таки хотелось попробовать. Так что я
сходил за веревкой. Если сами водоросли такие вкусные, то каковы же плоды?
Я привязал веревку к самой нижней ветви и, ветка за веткой, сучок за сучком,
взобрался в этот драгоценный крошечный садик.
При ближайшем рассмотрении плоды оказались тускло-зелеными. По размерам и форме
- точь-в-точь апельсины. И каждый туго оплетен множеством тонких веточек -
должно быть, для защиты. Ну да, а еще для опоры, - догадался я, поднявшись
повыше. Каждый плод крепился к дереву десятками стебельков. Каждый был просто
усыпан этими стебельками, а те, в свою очередь, соединялись с обвивавшими его
веточками. "Значит, они тяжелые и сочные", - заключил я. И подобрался еще ближе.
Я протянул руку и обхватил один из плодов. И меня постигло разочарование: до
чего же он легкий! Почти ничего не весит. Я потянул его и оборвал со стебельков.
Я устроился со всеми удобствами на крепкой, толстой ветке, прислонившись спиной
к стволу. Над головой у меня колыхалась пронизанная лучами солнца зеленая
кровля. А вокруг, насколько хватало глаз, тянулись во все стороны извилистые
улицы и переулки гигантского висячего города. Ласковый ветерок перебирал листву.
Меня обуяло любопытство. Я внимательно рассматривал плод.
Ах, чего бы я ни отдал, чтобы то мгновение не наступило никогда! Не приди оно,
я, может статься, прожил бы на этом острове годы и годы - да что там, до конца
моих дней! Ни за что, думал я, не вернусь больше в шлюпку, к страданиям и
лишениям, которые я в ней перенес, - нет, ни за что! Чего ради мне расставаться
с этим островом? Разве он не удовлетворяет все мои физические нужды? Да мне за
всю жизнь не выпить столько пресной воды, сколько здесь скопилось! И водорослей
столько не съесть. А если захочу разнообразия - к моим услугам всегда будут
сурикаты и рыба. Больше того: если остров и впрямь плавучий, то отчего бы ему не
плыть в нужную сторону? Кто сказал, что мой растительный корабль не доставит
меня в конце концов к настоящей суше? А тем временем - разве мало мне общества
сурикат, этих прелестных малюток? Да и Ричарду Паркеру еще работать и работать
над четвертым прыжком. За все время, что я здесь прожил, мне и в голову не
приходило уплыть. С тех пор как я ступил на этот остров, прошло уже много недель
- точно не знаю, сколько, - но так будет продолжаться и впредь. В этом я был
уверен на все сто.
Как же я ошибался.
Плод таил в себе семя - семя моего отплытия.
Да это и не плод вовсе! А просто листья, плотно слепленные в шарик. На самом-то
деле все эти стебельки - черешки листьев. Стоило потянуть за черешок - и
снимался очередной листик.
Сняв несколько слоев, я добрался до листьев, у которых уже не было черешков: они
просто лепились к шарику. Я стал отковыривать их один за другим, поддевая
ногтями. И обдирать - точь-в-точь как луковичную шелуху. Можно было, конечно, и
попросту разломить этот "плод" - как я до сих пор его называю за неимением
лучшего слова - и утолить любопытство сразу, но я предпочел растянуть
удовольствие.
Вот он уже съежился до размеров мандарина. А тонкая мягкая шелуха все сыпалась и
сыпалась мне на колени и на нижние ветки.
Вот он уже как рамбутан.
До сих пор как вспомню - мороз по коже.
Не больше вишни.
И тогда зеленая устрица распахнула наконец свои створки и явила на свет
чудовищную жемчужину.
Человеческий зуб.
Коренной. Весь в пятнах зелени и крошечных дырочках.
Ужас накатил не сразу. Хватило времени собрать остальные плоды. В каждом был
зуб.
В одном - клык. В другом - малый коренной.
А вот и резец.
И еще один коренной.
Тридцать два зуба. Полный набор. Все на месте.
До меня начало доходить.
Нет, я не завизжал. По-моему, это только в кино визжат от ужаса. А я просто
содрогнулся и слез с дерева.
До вечера я промаялся, прикидывая всякие варианты. Ни один не внушал надежд.
Ночью, вернувшись на свое спальное дерево, я провел опыт. Снял одну сурикату с
ветки и бросил вниз.
С громким писком она плюхнулась наземь. И тотчас бросилась обратно к дереву.
Вернулась ко мне под бок - с обычной для них наивностью. И тут же начала
отчаянно вылизывать себе лапки. Похоже, ей крепко досталось. Пыхтела она вовсю.
Казалось бы - куда уж яснее? Но я хотел удостовериться сам. Я спустился по
стволу, держась за веревку. Я давно уже навязал на ней узлы для удобства.
Добравшись до самого низа, я задержался в каком-то дюйме от земли. Никак не мог
решиться.
И все-таки спрыгнул.
Сначала я ничего не почувствовал. И вдруг обе ступни пронзила жгучая боль. Я
взвизгнул. Чудом не упал. Изловчился схватиться за веревку и, подтянувшись,
оторвался от земли. И принялся изо всех сил тереться о ствол подошвами.
Полегчало - но самую малость. Я забрался на свою ветку. Сунул ноги в ведро с
водой, привязанное у постели. Вытер их насухо листьями. Достал нож и убил двух
сурикат - попытался унять боль их внутренностями и кровью. Но подошвы все равно
жгло. Всю ночь. Я так и не смог уснуть - и не только от боли: меня терзала
тревога.
Остров был плотоядный. Вот почему рыба исчезла из того пруда. Остров как-то
заманивал морскую рыбу в свои подземные ходы... уж не знаю, каким образом, -
скорее всего, рыбы накидывались на эти водоросли так же жадно, как когда-то я
сам. И попадались в ловушку. Может, не могли найти дорогу обратно? Или выходы
закрывались? А может, содержание соли менялось так плавно, что пленницы просто
не успевали заметить? В общем, как бы оно там ни было, они попадали в пресную
воду и погибали. Часть из них всплывала на поверхность - эти-то жалкие крохи со
стола острова-хищника и перепадали сурикатам. А ночью, в результате каких-то
химических процессов - не знаю, каких, но, очевидно, под действием солнечного
света прекращавшихся, - водоросли начинали выделять крепчайшую кислоту, и все
эти озерца превращались в кислотные чаны, где рыба и переваривалась. Вот почему
Ричард Паркер каждый вечер возвращался в шлюпку. Вот почему сурикаты ночевали на
деревьях. Вот почему на всем острове не сыскалось ничего, кроме водорослей.
И вот откуда взялись эти зубы. Я не первый ступил на этот берег кошмаров -
какой-то бедолага приплыл сюда еще до меня. И сколько он здесь прожил - или то
была она? Недели? Месяцы? Годы? Сколько унылых часов провел он в этом древесном
царстве, не зная иного общества, кроме сурикат? Сколько грез о счастливой жизни
разбилось? Сколько надежд обратилось в прах? Сколько взлелеянных в душе бесед
так и умерло, не прозвучав? Сколько мук одиночества он претерпел? Сколько
отчаяния выпало на его долю? И что от всего этого осталось? Что - в итоге?
Горстка эмалевых камешков, будто сдача в кармане, - вот и все. Должно быть, он
умер прямо на дереве. От болезни? От увечья? От тоски? Сколько же времени должно
пройти, чтобы сломленный дух убил тело, обеспеченное пищей, водой и укрытием от
стихий? Деревья тоже были плотоядные, но кислоту выделяли совсем слабенькую - по
крайней мере, на них спокойно можно было продержаться ночь, пока поверхность
острова истекала желудочным соком. Но когда тот бедняга умер и перестал
шевелиться, дерево медленно оплело его и переварило - истлели даже кости,
высосанные досуха. А со временем наверняка и зубы исчезли бы.
Я обводил взглядом все эти водоросли. И в душе вскипала злоба. Сколько бы
лучезарных надежд ни вселяли они днем, все померкло перед лицом их ночного
вероломства.
- Только зубы - вот и все! - бормотал я. - ЗУБЫ!
И к утру решение созрело бесповоротно. Чем влачить на этом смертоносном острове
убогое, одинокое существование, сулящее телу все удобства, но обрекающее дух на
смерть, лучше уж я погибну в поисках себе подобных. Я наполнил пресной водой все
что можно и напился, как верблюд. Я набивал брюхо водорослями целый день - до
отвала. Я убил и освежевал уйму сурикат - и ящик заполнил, и прямо на дно шлюпки
набросал, сколько влезло. Обошел пруды и снял последний урожай дохлой рыбы.
Вырубил топориком целую глыбу водорослей, продел сквозь нее веревку и привязал к
шлюпке.
Оставить Ричарда Паркера на острове я не мог. Бросить его тут - все равно что
убить своими руками. Он и первой ночи не протянет. А я, сидя в своей шлюпке
один-одинешенек на закате, буду думать, как он там сгорает заживо. Или тонет, с
отчаяния бросившись в море. Так что я не спешил - дожидался, пока он вернется.
Он не опоздает, я знал.
Только лишь он забрался на борт, я отвалил от берега. Несколько часов мы
болтались возле острова - течение не отпускало. Звуки моря меня раздражали. И от
качки я успел отвыкнуть. Ночь тянулась медленно.
Утром остров исчез, а с ним - и глыба водорослей, которую мы тащили на буксире.
За ночь веревку разъело кислотой.
Море было неспокойное, небо пасмурное.
Глава 93
Я устал от такого существования, бесцельного, как перемены погоды. Но продолжал
тянуть лямку. Кроме бедствий, боли и долготерпения, рассказывать тут больше не о
чем.
Как возвышенное нуждается в низменном, так и дольнее - в горнем. Верно вам
говорю: попади вы в передрягу вроде моей - тоже устремились бы душой к небесам.
Чем ниже падаешь, тем выше заносишься в мыслях. Так что в те дни отчаяния и
лишений, в страданиях, не ослабевавших ни на миг, мне не осталось ничего, как
только обратиться к Богу.
Когда мы добрались до суши - до Мексики, если быть точным, - я уже так
обессилел, что даже обрадоваться толком не мог. Ну и намучились же мы с
высадкой! Прибой чуть не опрокинул шлюпку. Я выбрасывал якоря - то, что от них
осталось, - на всю длину, чтобы удержаться перпендикулярно к волне, а когда нас
поднимало на гребень - выбирал. Таким вот манером мы и продвигались вперед - то
вытравляя, то выбирая оба якоря. Рискованное было дело. Но наконец удалось
оседлать волну в нужной точке - она подхватила нас и бросила далеко вперед,
поверх рушащихся один за другим высоких валов. Я в последний раз выбрал якоря, а
там уже волны сами прибили нас к берегу. Шлюпка зашуршала по песку и встала.
Я переполз за борт. Никак не решался разжать руки - боялся утонуть тут, в воде
по колено, в двух шагах от спасения. Наконец поднял голову - прикинуть, далеко
ли идти. И тут в последний раз моему взору предстал Ричард Паркер: он перемахнул
через меня именно в этот миг. Я успел разглядеть, как тело его, во всей своей
безмерной мощи, вытянулось в воздухе надо мной и промелькнуло меховой радугой.
Он плюхнулся на мелководье - задние лапы растопырились, хвост трубой; еще пара
скачков - и он уже на берегу. Направился было влево, оставляя за собой в мокром
песке глубокие вмятины, но передумал и развернулся. Пустился вправо, мимо
шлюпки. На меня даже не глянул. Ярдов сто пробежал вдоль воды, потом только
повернул от берега. Двигался он неуклюже, несобранно. Несколько раз упал. На
опушке леса остановился. Ну точно, сейчас обернется. Посмотрит на меня. Прижмет
уши. Зарычит. В общем, поставит точку в наших отношениях. Как бы не так! Он
стоял, напряженно вглядываясь в чащу. А потом Ричард Паркер - мой товарищ по
несчастью, чудовищный, лютый зверь, ставший моим спасителем, - двинулся прочь и
исчез из моей жизни навсегда.
Я доковылял до берега и рухнул на песок. Огляделся вокруг. Теперь я был совсем
один: все меня оставили, не только родные, но и Ричард Паркер, и даже Бог -
показалось мне в то мгновение. Но нет, конечно же, нет. Этот песчаный пляж -
такой мягкий, такой твердый, такой большой, точно щека Господня; а где-то там
еще - улыбающийся рот и глаза, сияющие от удовольствия, что я наконец-то здесь.
Через несколько часов меня нашел мне подобный. Он убежал, но вернулся, привел
других. Пятерых или шестерых. Они подошли ко мне, прикрывая носы и рты руками.
"Интересно, что это с ними?" - подумал я. Они заговорили со мной на незнакомом
языке. Вытащили шлюпку на берег. Понесли меня куда-то. Отобрали у меня и
выбросили кусок черепашьего мяса, который я захватил со шлюпки.
Я плакал как ребенок. Не от того, что вышел живым изо всех испытаний, хотя,
конечно, это меня потрясло. И не потому, что наконец-то рядом со мной - мои
братья и сестры, хотя и это тоже глубоко меня тронуло. Плакал я из-за того, что
Ричард Паркер так бессовестно меня бросил. Так испортить прощание - что может
быть хуже? Я ведь из тех, кто верит в силу церемоний, в гармонию порядка. Надо
придавать всему осмысленную форму, если только возможно. Вот скажите, например:
вы смогли бы изложить мою сумбурную историю в сотне глав - ровным счетом, не
больше, не меньше? Знаете, кое-что я в своем прозвище все-таки терпеть не могу:
то, что цифры никак не кончаются. Нужно, чтобы все заканчивалось честь по чести.
Тогда только оно и уходит. А иначе остаешься один на один со словами, которые
так и не сказал, хотя и надо было, и сожаления ложатся на сердце камнем. До сих
пор огорчаюсь, как припомню это скомканное прощание. А ведь мне всего-то и надо
было посмотреть еще разок, как он сидит в шлюпке, да поддразнить его чуток,
привлечь к себе внимание. А потом сказать ему - ну да, понимаю, он тигр, но все
равно, - так вот, сказать ему напоследок: "Все позади, Ричард Паркер. Мы выжили.
Представляешь? Я так тебе благодарен - просто слов нет. Без тебя я бы не
справился. Давай все-таки скажу, как полагается: спасибо тебе, Ричард Паркер. Ты
спас мне жизнь. Ну а теперь ступай, куда знаешь. Ничего-то ты не знал в своей
жизни, кроме свободы в плену зоопарка, - но теперь познаешь плен в свободе
джунглей. Удачи тебе там. Берегись Человека. Он тебе не друг. Но меня ты,
надеюсь, запомнишь как друга. А уж я тебя никогда не забуду, так и знай. Ты
останешься со мной навсегда, в моем сердце. Что это там шуршит? А-а-а, это наша
шлюпка села на отмель. Ну что ж, прощай, Ричард Паркер, прощай. Бог тебе в
помощь".
Люди отнесли меня в деревню, а там какие-то женщины принялись меня мыть да
скрести так усердно, что я испугался: а вдруг они не понимают, что я отроду
смуглый, - думают, будто я белый, просто очень грязный? Я попытался объяснить.
Но они только кивали, улыбались и знай себе драили мою спину, как матрос палубу.
Чуть не ободрали заживо. Но зато дали мне еды. И какой! И как я на нее
набросился - стоило только начать. Все ел и ел - думал, уже никогда не наемся
досыта.
На следующий день приехала полиция, меня увезли в больницу, и на том моя история
кончается.
Что меня потрясло, так это щедрость моих спасителей. Бедняки делились со мной
едой и одеждой. Врачи и нянечки заботились обо мне, как о недоношенном младенце.
Чиновники в Мексике и Канаде распахнули мне все двери: путь от мексиканского
побережья в дом приемной матери и дальше, в аудитории Торонтского университета,
пролег передо мной длинным прямым коридором - только и оставалось, что
прошагать. Всем этим людям я хотел бы высказать самую искреннюю благодарность.
Часть III
Больница Бенито Хуарес, Томатлан, Мексика
Господин Томохиро Окамото, из Управления торгового флота при Министерстве
транспорта Японии, ныне пребывающий на пенсии, рассказал мне, что как раз в то
время, когда он находился вместе со своим подчиненным, господином Ацуро Чи-бой,
по служебным делам в Калифорнии, в Лонг-Бич - главном торговом порту на западном
побережье Америки, неподалеку от Лос-Анджелеса, - им сообщили, что на
мексиканском побережье, в небольшом городке Томатлан, нашелся единственный
уцелевший человек с японского судна "Цимиум", которое несколько месяцев назад
пропало без вести в международных водах Тихого океана. Управление
откомандировало их в Мексику переговорить с этим человеком и, если можно,
выяснить, что произошло с судном. Они купили карту Мексики и стали искать на ней
Томатлан. К сожалению, карта была сложена так, что одна складка проходила по
всей Нижней Калифорнии как раз через крохотный прибрежный городок под названием
Томатан, напечатанном мелкими буквами. И господину Окамото показалось, что это и
есть Томатлан. Поскольку городок этот лежал меньше чем на полпути через всю
Нижнюю Калифорнию, он решил, что быстрее всего туда добраться на автомобиле.
Они взяли напрокат машину и поехали. А когда прибыли в Томатан, в восьмидесяти
километрах к югу от Лонг-Бич, и увидели, что это никакой не Томатлан, господин
Окамото решил ехать дальше, еще на двести километров южнее, сесть там на паром и
переправиться через Калифорнийский залив в Гуаймас. Рейс задержался, потому как
паром шел медленно. Между тем от Гуаймаса до Томатлана оставалось еще тысяча
триста километров. Дороги там очень плохие. И у них сдулась шина. Да и машина
забарахлила, а механик, взявшийся починить двигатель, вытащил из него тайком
новенькие детали и заменил на старые - за подмену пришлось платить прокатной
конторе, к тому же из-за этого машина снова сломалась, уже на обратном пути.
Другой механик содрал с них за ремонт втридорога. Господин Окамото признался
мне, что они едва держались на ногах, когда в конце концов добрались до больницы
Бенито Хуарес в Томатлане, который находился ни в какой не в Нижней Калифорнии,
а в сотне километров от Пуэрто-Вальярты, в штате Халиско, на одной широте с
Мехико. Они проехали без остановки сорок один час. "Нам к такому не
привыкать", - признавался потом господин Окамото.
Вместе с господином Чибой они говорили с Писином Молитором Пателем на английском
около трех часов и записали разговор на магнитофон. Ниже я привожу запись их
беседы дословно. Я благодарен господину Окамото за то, что он передал мне копии
этой записи и своего заключительного отчета. Для большей ясности я отметил, кто
о чем говорит, в тех случаях, когда это было не совсем понятно. Фразы,
выделенные жирным шрифтом, звучали по-японски - их я перевел сам.
- Здравствуйте, господин Патель. Меня зовут Томохиро Окамото. Я из Министерства
транспорта Японии. Это мой помощник, Ацуро Чиба. Мы хотели бы расспросить вас о
крушении судна "Цимцум", на котором вы были пассажиром. Можно ли с вами
побеседовать?
- Да, конечно.
- Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. Ну, Ацурокун, вы в этих делах новичок,
так что слушайте внимательно и учитесь.
-Да, Окамото-сан .
- Запись включена?
- Да.
- Хорошо. Ох, как я устал! Для записи: сегодня 19 февраля 1978 года. Дело номер
250663, об исчезновении сухогруза "Цим-иум". Вам так удобно, господин Патель?
- Да. Спасибо. А вам?
- Нам очень удобно.
- Вы что, прямо из Токио?
- Мы были в Лонг-Бич, это в Калифорнии. Приехали оттуда на машине.
- Хорошо прокатились?
- Замечательно. Прекрасное путешествие.
- А вот у меня было ужасное путешествие.
- Да, мы говорили там с полицейскими и видели шлюпку.
- Что-то есть хочется.
- Хотите печенья?
- О да!
- Вот, пожалуйста.
- Спасибо!
- Не за что. Это всего лишь печенье. Итак, господин Патель, не могли бы вы
рассказать нам, что с вами произошло, - и как можно подробнее?
- Конечно. С удовольствием.
Рассказ.
Г-н Окамото: - Очень интересно.
Г-н Чиба: - Вот так история.
- Он нас за дураков держит. Господин Патель, мы сейчас сделаем маленький
перерыв, а потом вернемся, ладно?
- Отлично. Я бы еще печенья съел.
- Да, разумеется.
Г- н Чиба:
- Мы ему уже столько дали, а он и не съел почти ничего. Вон оно у него, там, под
простыней.
- Неважно. Дайте еще. Надо его задобрить. Мы через пару минут вернемся.
Г-н Окамото: - Господин Патель, мы вам не верим.
- Прошу прощения... хорошее печенье, вот только крошится. Странно... Почему нет?
- Кое-что не сходится.
- В каком смысле?
- Бананы не плавают.
- Что-что?
- Вы сказали, что орангутан приплыл на островке из бананов.
- Так и было..
- Но бананы не плавают.
- Плавают, еще как.
- Они слишком тяжелые.
- Ничего подобного. Да вот, проверьте сами. У меня тут как раз два банана.
Г-н Чиба: - Откуда они взялись! У него там что, целый склад под простыней?
Г-н Окамото: - Вот черт! НЕ надо, не надо.
- Вон там - раковина.
- Спасибо, лучше не надо.
- Нет, я настаиваю. Налейте воды в раковину, бросьте туда бананы, и посмотрим,
кто из нас прав.
- Давайте лучше продолжим.
- Нет, я требую!
[Пауза.]
Г-н Чиба: -Что же делать!
Г-н Окамото: - Сдается мне, сегодня будет еще один долгий день.
[Скрежет отодвигаемого стула. Издалека - шум воды, льющейся из крана.]
Пи Патель: - Ну, что там? Мне отсюда не видно.
Г-н Окамото [издали]: - Наполняю раковину.
- Бананы уже бросили?
[Издали] - Нет.
- А теперь?
[Издали] - Бросил.
- Ну?
[Пауза.]
Г-н Чиба: - Ну что, они плавают!
[Издали]: - Плавают.
- Ну так что, плавают они?
[Издали]: - Плавают.
- А что я говорил?
Г-н Окамото: - Да-да. Но чтобы орангутан удержался, надо очень много бананов.
- Их и было много. Почти тонна. До сих пор зло берет, как подумаю: столько
бананов - и все псу под хвост, а ведь я запросто мог бы собрать их.
- Да, обидно. Ну, а теперь...
- Отдайте мои бананы, пожалуйста.
- Г-н Чиба: - Я принесу.
[Скрежет отодвигаемого стула.]
[Издали] - Надо же, и вправду плавают.
Г-н Ок
...Закладка в соц.сетях
