Жанр: Драма
Жизнь пи
... Но особой опасности они
для нас не представляли. Правда, однажды акула ударила хвостом по корпусу
шлюпки. Думаю - не случайно (точно так же себя вели и другие морские обитатели -
черепахи и те же корифены). Должно быть, таким образом она решила узнать, что
это за штуковина такая - шлюпка. Но после того как я со всего маху хватил
незваную гостью по носу топориком, ее и след простыл. Акулы опасны, если
оказаться рядом с ними в воде: это все равно что вторгнуться на чужую
территорию, пропустив мимо глаз табличку "Осторожно, злая собака!". А так акулы
мне нравились. Они вели себя как закадычные, хоть и малость нагловатые, друзьяприятели,
которые никогда не подадут вида, что ты им нравишься, и тем не менее
каждый день шастают к тебе в гости. Синие акулы были меньше других, фута четырепять
в длину, не больше, но и красивее - гладкие, изящные, с маленькой пастью и
не с такими здоровенными жабрами. Спина у них была ярко-синяя, а брюхо -
белоснежное, и хотя в морской глубине они казались черно-серыми, на поверхности
лоснились и сверкали ярко-ярко. Серо-голубые акулы были покрупнее, из пасти у
них торчали страшенные зубы, зато окрас у них был поразительный, особенно на
солнце, когда они переливались сине-фиолетовым цветом. Рифовые акулы хоть и были
меньше серо-голубых - лишь некоторые из них достигали в длину двенадцати
футов, - но выглядели куда более плотными, а спинной плавник у них был просто
громадный и высоко торчал из воды, как военный стяг; всякий раз, когда я видел,
с какой скоростью они проносятся мимо, у меня захватывало дух. Впрочем, они были
какие-то блеклые - не то серые, не то бурые, да и белые пятна на кончиках
плавников казались не такими уж привлекательными.
За все время я поймал несколько маленьких акул - в основном серо-голубых, хотя
попадались и синие. Происходило это, как правило, после захода солнца, при
последних проблесках дневного света: акулы подплывали прямо к шлюпке, и я хватал
их голыми руками.
Первой моей добычей, и самой крупной, стала серо-голубая акула - длиной больше
четырех футов. Она то подплывала к носу шлюпки, то уплывала. И когда подплыла в
очередной раз, я машинально сунул руку в воду и схватил ее чуть выше хвоста - за
самое узкое место. Держаться за шероховатую шкуру было довольно удобно - и я
потянул акулу вверх, даже не успев сообразить, что творю. А она так рванула, что
чуть не оторвала мне руку. К моему ужасу и восхищению, тварь трепыхалась в
воздухе, вздымая фонтаны пены и брызг. Какую-то долю секунды я сомневался - что
же дальше. Тварь была меньше меня - но ведь и я не какой-нибудь Голиафсорвиголова.
Может, лучше отпустить ее? Я развернулся, пошатнулся и, падая на
брезент, швырнул акулу на корму. Она свалилась как с неба прямо на территорию
Ричарда Паркера. Гулко шмякнулась на дно шлюпки и забилась с таким
остервенением, что я испугался, как бы не разбила шлюпку. Ричард Паркер было
опешил - и вдруг набросился на нее как молния.
Завязалась грандиозная битва. К сведению зоологов могу сообщить следующее: тигр
не станет сразу впиваться зубами в выброшенную из воды акулу - сперва он будет
бить ее лапами. Ричард Паркер начал мутузить акулу. И от каждого удара я
вздрагивал. А удары у него были сокрушительные. Он мог бы одним махом переломать
человеку кости, расколоть в щепки любую мебель и разнести вдребезги целый
домище. Акуле, ясное дело, такое обхождение пришлось не по нутру: она корчилась,
извивалась и так и норовила цапнуть его зубами.
Быть может, потому, что Ричард Паркер никогда раньше не видал ни акул, ни других
хищных рыб, случилось то, что случилось, напомнив мне одну простую и очевидную
вещь: Ричард Паркер не самый искусный боец - даже он, невзирая на свою силищу и
сноровку, то и дело промахивался. Левой лапой он угодил прямо в акулью пасть.
Акула сжала челюсти. Ричард Паркер тут же вздыбился. Акула подскочила вместе с
ним, но челюсти не разжала. Ричард Паркер рухнул обратно, широко раскрыл пасть и
дико взревел. Меня словно жаром обдало. Воздух и впрямь задрожал, как это бывает
над дорогой в знойный день. Могу себе представить, как где-то вдали, милях в ста
пятидесяти, вахтенный на каком-нибудь корабле вздрогнул от страха, огляделся с
опаской по сторонам, а после доложил: слышал, мол, странные звуки - будто кошка
мяучит, и это посреди собачьей-то вахты! Этот рев слышался мне еще несколько
дней. Но акула, прямо скажем, - глухая тетеря. И покуда я, которому вряд ли
когда пришло бы в голову кусать тигра за лапу, не говоря уже о том, чтобы ее
проглотить, не находил себе места от оглушительного рева, то дрожал, то замирал
от ужаса, акула улавливала лишь едва ощутимые колебания воздуха.
Ричард Паркер развернулся и свободной лапой принялся царапать акулу и кусать ее
за голову, а задними лапами кромсать ей брюхо и спину. Но акула только крепче
впилась ему в лапу и колошматила его хвостом, теперь единственным своим
средством защиты и нападения. Тигр и акула, извиваясь, кубарем катались по дну
шлюпки. Собравшись с силами и с духом, я перебрался на плот и вытравил линь до
отказа. Я уже видел только оранжево-темно-синие блики тигриной шкуры и акульей,
вспыхивавшие яркими пятнами то тут, то там на ходившей ходуном шлюпке. И слышал
только, как жутко ревел Ричард Паркер.
Наконец шлюпку перестало качать. А через несколько минут показался Ричард
Паркер: он сел и стал лизать левую лапу.
В течение следующих дней он только и делал, что зализывал раны на всех четырех
лапах. Шкура у акулы покрыта мелкими бугорками - они-то и делают ее шершавой,
как наждачная бумага. Вот он и порезался о нее, пока неистово трепал акулу.
Левая лапа у него была поранена, но, судя по всему, не так чтоб уж очень: все
пальцы и когти были целы. А вот от акулы, если не считать кончиков хвоста и
пасти, почти ничего не осталось - только жалкое месиво. Ошметки красноватосерого
мяса и требухи валялись по всей шлюпке.
Часть акульих останков я изловчился подцепить острогой - но, к сожалению,
никакой жидкости в акульем позвоночнике не обнаружил. Зато мясо было вкусное, да
и рыбой не отдавало, а хрустящие хрящи не шли ни в какое сравнение с
опостылевшей мне мягкой пищей.
Я ловил акул и дальше - совсем маленьких, должно быть, акулят, и сам же убивал.
Оказалось, что куда проще и легче протыкать им глаза ножом, чем дубасить по
голове топориком.
Глава 80
Из всех корифен я особенно запомнил одну. Было это ранним утром, день тогда
стоял пасмурный, и мы угодили в самую гущу летучих рыб. Ричард Паркер управлялся
с ними с присущей ему ловкостью. А я прятался под черепашьими панцирями. Правда,
выставил наружу острогу с куском сетки на конце - вроде сачка. Думал рыбы
наловить. Но не повезло. Летучки, жужжа, пролетали мимо. Тут из воды выскочила
корифена - хотела, как видно, сцапать летучку. Но промахнулась. Летучка с испугу
перелетела через шлюпку, а корифена, точно пушечный снаряд, со всего маху
врезалась в планширь. От такого удара шлюпка содрогнулась от носа до кормы. На
брезент брызнула струйка крови. Я мигом вскочил. И, пробравшись под градом
летучек, схватил корифену, буквально вырвав ее из пасти акулы. Втащил на борт.
Она была ни жива ни мертва и переливалась всеми цветами радуги. Ну и улов! Всем
уловам улов! Не налюбуешься. Спасибо тебе, Иисус-Матсья. Рыбина попалась жирная,
мясистая. Никак не меньше сорока пяти фунтов. Такой можно накормить целую ораву.
А глазной и позвоночной жидкостью - затопить целую пустыню.
Но, увы, Ричард Паркер уже повернул голову в мою сторону. Я заметил это краем
глаза. Летучки только и мелькали вокруг него, а он на них ноль внимания; его
интересовало одно - рыба, которую я держал в руках. Он был в восьми футах от
меня. Сидел с полураскрытой пастью - из нее торчало рыбье крыло. Спина
выгнулась. А крестец вогнулся. Хвост вздернулся. Ясное дело, того и гляди
набросится, и не на кого-нибудь, а прямо на меня. Бежать - поздно, свистеть -
тоже. Вот и пришел мой. последний час.
Все, с меня довольно. Слишком долго я мучился. Весь изголодался. Столько дней
без еды - и вдруг возьми и отдай за здорово живешь.
И тогда в приступе голодного исступления - потому что еда была для меня важнее
жизни - я, беззащитный и голый, в прямом смысле слова, посмотрел Ричарду Паркеру
прямо в глаза. И тут он дрогнул - куда только подевались его грозная спесь и
сила. По сравнению с моей волей они обратились в ничто. Я глядел на него строго
и вызывающе, а он - на меня. Любой владелец зоопарка скажет, что тигр, как
всякая кошка, никогда не нападет, если смотреть ему прямо в глаза, - будет
ждать, пока олень, антилопа или тур не отведет взгляд. Но знать - одно, а делать
- совсем другое (впрочем, и знание не поможет, вздумай вы играть в кто кого
пересмотрит со стайной кошкой. Пока вы будете сверлить взглядом одного льва,
другой тем временем набросится на вас сзади). Непреклонная борьба взглядов за
ранг и превосходство между мальчиком и тигром длилась не больше двух-трех
секунд. Ему довольно было и короткого рывка, чтобы сразить меня наповал. Но я не
отвел взгляд.
Ричард Паркер облизнул нос, засопел, отвернулся. И злобно сцапал летучую рыбу.
Победа была за мной! Я стоял и тяжело дышал, не веря своим глазам, а потом,
крепко обхватив корифену, живо перебрался на плот. И через некоторое время
швырнул Ричарду Паркеру здоровенный ломоть рыбы.
С того самого дня мое превосходство было бесспорно, и я стал все больше времени
проводить в шлюпке - сперва на носу, а после, когда осмелел, и на брезенте: там
было удобнее. И все же я боялся Ричарда Паркера, правда, когда на то были
основания. А так смотрел на него совершенно спокойно. Человек ко всему привыкает
- кажется, я уже это говорил? То же самое вам скажет всякий, кто хоть раз
попадал в переплет, как я, и вышел сухим из воды.
Сначала я ложился на брезент, опираясь головой на свернутый его край со стороны
носа шлюпки. Носовая ее часть, как и кормовая, была выше средней, и оттуда я мог
спокойно приглядывать за Ричардом Паркером.
Чуть погодя я уже устраивался по-другому - головой на среднюю банку, спиной к
Ричарду Паркеру. В таком положении я хоть и находился дальше от краев шлюпки,
зато меня уже не обдавало ни ветром, ни брызгами.
Знаю, поверить в то, что я остался жив, трудно. Вспоминая прошлое, я и сам себе
верю с трудом.
Я безжалостно пользовался слабостью Ричарда Паркера, не выносившего качки, хотя
причина не только в этом, но и в другом: я давал ему есть и пить. Ричард Паркер,
сколько себя помнил, жил в зоопарке, и мог получить корм, и лапой не
пошевельнув. Правда, когда шел дождь и шлюпка превращалась в огромный
дождезаборник, он понимал, откуда взялось столько воды. Да и когда нас стаями
атаковали летучие рыбы, я был вроде как ни при чем. Однако это никак не влияло
на суть дела, а она заключалась в том, что когда он заглядывал через планширь,
то не видел ни джунглей, где мог бы охотиться, ни реки, где мог бы напиться
вволю. А я давал ему и пищу, и воду. Для него это было непостижимым чудом. А для
меня - источником силы. Вот вам доказательство: шли дни и недели, а я был цел и
невредим. Или еще: он ни разу на меня не набросился, даже когда я спал на
брезенте. И наконец: вот он я, перед вами, сижу и рассказываю свою историю.
Дождевую воду и опресненную я хранил в ящике для припасов, подальше от Ричарда
Паркера, - в пятидесятилитровых пластиковых мешках. Я накрепко перевязывал их
бечевкой. Мешки с водой были мне дороже золота, сапфиров, рубинов и алмазов,
даже если б набить их всем этим добром до краев. Я боялся за них постоянно.
Самым жутким кошмаром для меня было то, что, открыв поутру ящик, я вдруг вижу,
что из мешков вытекла вода или, того хуже, они все разом прохудились. Дабы
предотвратить такую беду, я завернул их в одеяла, чтобы они не терлись о
металлический корпус шлюпки, и старался переставлять их как можно реже, чтобы
как-нибудь не повредить. Но за горловины мешков я все равно боялся. Вдруг
перетрутся от бечевок? И что тогда делать? Ведь вода может испариться...
Когда все было хорошо - дождь поливал потоком и мешки наполнялись водой под
завязку, а я подставлял все стаканы, ведра, канистры и пустые жестянки из-под
воды (теперь я берег их как зеницу ока). Заполнял я и рвотные пакеты, затягивая
их сверху крепким узлом. А если дождь долго не прекращался, я и сам превращался
в емкость. Хватал в рот трубку дождезаборника и пил, пил и пил.
Ричарду Паркеру я добавлял в пресную воду немного морской - чуть больше после
того, как дожди прекращались, и чуть меньше, когда дождей не было вовсе. Иногда,
еще в самом начале, он свешивал голову за борт, принюхивался к морю и начинал
лакать - но быстро останавливался.
И все равно нам не хватало. Недостаток пресной воды был главной и постоянной
нашей заботой во время всего плавания.
Из того, что я добывал на пропитание, Ричарду Паркеру перепадала, скажем так,
львиная доля. И тут уж выбирать не приходилось. Он мгновенно чуял, когда я
вытаскивал черепаху, корифену или акулу, - только успевай делиться. Думаю, по
вскрытию черепашьих панцирей я побил все мировые рекорды. Рыбу шинковал прямо
живьем: она еще трепыхалась. И если стал совсем неприхотлив к еде, то главным
образом от нестерпимого голода, да и зевать было некогда. Порой я даже не
успевал разглядеть, что поймал. Мигом отправлял себе в рот или бросал Ричарду
Паркеру - тот всегда нетерпеливо бил лапой и фыркал, топчась на границе своей
территории. Я совсем опустился - и понял это, когда однажды с болью в сердце
заметил, что ем как настоящий зверь, - громко и жадно чавкая, в точности как
Ричард Паркер.
Шторм в тот день надвигался медленно. Тучи будто спотыкались, убегая в страхе от
ветра. Море ему ни в чем не уступало. Оно вздымалось так высоко и опускалось так
низко, что у меня аж дух захватывало. Я перетащил в шлюпку опреснители и сетку.
Видели бы вы эти водяные горы! Лично мне до сих пор случалось наблюдать одни
лишь водяные холмы! А тут на тебе - целые кряжи! Долины, куда мы проваливались,
были до того глубокие, что тонули во мраке. А склоны их - до того круты, что
шлюпка скользила по ним, как доска для серфинга. Но особенно досталось плоту:
как его только не мотало, как только не швыряло! Я вытравил до отказа оба
плавучих якоря - так, чтобы они не перехлестнулись.
Взбираясь на громадные валы, шлюпка удерживалась на якорях, как альпинист на
страховочных веревках. Мы взлетали так до тех пор, пока не оказывались на
белоснежном гребне, попадая в проблески света в ореолах клокочущей пены и
готовые в любое мгновение зарыться носом в волну и опрокинуться. С эдакой
высотищи было хорошо видно на многие мили вокруг. Но гора разверзалась под нами
так стремительно, что у меня сердце обрывалось. И в тот же миг мы опять
проваливались на дно мрачной долины, такой же и не совсем такой, как предыдущая,
а над нами снова вздымалась многотонная масса воды, от которой мы уворачивались
благодаря нашей призрачной легкости. И вновь почва под нами начинала ходить
ходуном, якорные лини натягивались втугую - и нас опять подхватывал бешеный
водоворот.
Плавучие якоря держали хорошо - даже очень, если честно. Каждый вал словно хотел
накрыть нас своим гребнем, но якоря удерживали шлюпку на его вершине, хотя при
этом она то и дело зарывалась носом. Под ним вдруг как будто что-то взрывалось,
вздымая высоченные фонтаны пены и брызг. И всякий раз я промокал с головы до
ног.
А тут нагрянула волна, которой просто не терпелось похоронить нас под собой. В
этот раз нос шлюпки почти целиком ушел под воду. Я застыл от ужаса. И едва не
вылетел за борт. Шлюпку накрыло волной. Я только услыхал, как взревел Ричард
Паркер. И подумал - вот и пришла наша смерть. Мне оставалось одно из двух:
погибнуть в воде или в пасти зверя. Я выбрал пасть зверя.
Пока мы неслись вниз по противоположному скату волны, я нырнул под брезент,
развернул скатанный край и перебросил его на корму, накрыв и Ричарда Паркера.
Даже если б он и взбрыкнул, я бы все равно его не услышал. Орудуя быстрее
швейной машинки, кантующей отрез материи, я закрепил боковые края брезента на
гаках с обоих бортов. И тут мы опять взмыли ввысь. Шлюпка снова вздыбилась.
Удержаться в таком положении было нелегко. Сверху она была целиком закрыта
брезентом: я задраил его наглухо, кроме одного края - с моей стороны. Я
протиснулся между боковой банкой и брезентом и натянул свободный его край себе
на голову. Там негде было развернуться. Между банкой и планширем оставалось
дюймов двенадцать свободного пространства, а боковые банки были шириной не
больше полутора футов. Даже перед лицом смерти мне хватило ума держаться
подальше от днища шлюпки. Надо было закрепить брезент на четырех последних
гаках. Я просунул руку через отверстие и начал наматывать веревку. После каждого
гака дотянуться до следующего было все труднее. Я управился с двумя. Осталось
еще два. Шлюпку быстро понесло вверх, все выше и выше, - казалось, она никогда
не остановится. Крен уже достигал больше тридцати градусов. Я чувствовал, что
меня вот-вот отбросит на корму. Резко вытянув руку, я зацепил веревку еще за
один гак. Мне это вполне удалось. Хотя такую работу сподручнее делать снаружи, а
не изнутри. Я что было сил схватился за веревку - и перестал соскальзывать на
другой конец шлюпки. Между тем ее накренило больше чем на сорок градусов.
Когда мы взлетели на гребень волны, нас уже кренило градусов на шестьдесят - а
потом вдруг перебросило на противоположный ее скат. И тут же накрыло, но не всей
волной, а лишь краешком. А мне почудилось, будто меня ударили здоровенным
кулаком. Нас опять резко накренило - и все вдруг перевернулось вверх дном: я
оказался на нижнем конце шлюпки, и затопившая ее вода хлынула на меня, подхватив
и тигра. Впрочем, тигра я не заметил - я даже толком не знал, где прятался
Ричард Паркер: под брезентом было темно, хоть глаз выколи, - но, прежде чем мы
оказались на дне очередной долины, я чуть не захлебнулся.
Остаток дня и полночи нас бросало то вверх, то вниз - до тех пор, пока я вконец
не отупел от ужаса и мне уже стало все равно, что со мною будет. Одной рукой я
держался за веревку, а другой - за край носовой банки, прижимаясь всем телом к
боковой. Вода перекатывалась через меня туда-сюда, а по голове то и дело
колотило брезентом, я промок и продрог до костей и в довершение всего порезался
и набил себе шишек о черепашьи кости да панцири. Шторм ревел не переставая, как
и Ричард Паркер.
И вдруг среди ночи мне показалось, будто шторм прекратился. Нас качало как
обычно. Сквозь дыру в брезенте я видел ночное небо. Звездное, безоблачное. Я
отвязал брезент и улегся сверху.
На рассвете я заметил, что плот пропал. Все, что уцелело, - пара связанных весел
со спасательным жилетом между ними. Это поразило меня так же как потрясло бы
домохозяина, случись ему увидеть, что от его дома после пожара осталась однаединственная
балка. Я отвернулся и пристально оглядел горизонт. Пусто. Мой
маленький плавучий городок исчез. Правда, чудом уцелели плавучие якоря - они попрежнему
цепко держались за шлюпку, - но это утешало слабо. Потеря плота, может,
и не угрожала мне смертью, но морально она сразила меня наповал.
Состояние шлюпки было жалкое. Брезент в нескольких местах порвался, причем
некоторые дыры явно были работой Ричарда Паркера и его когтей. Большая часть
наших припасов пропала: их или смыло за борт, или попортило морской водой. У
меня ныло все тело, на бедре был глубокий порез; рана распухла и побелела.
Сперва я даже боялся проверять содержимое ящика. Слава Богу, ни один мешок с
водой не прохудился. Сеть и опреснители, которые я сдул лишь наполовину, забили
все свободное пространство и удерживали мешки на месте.
Я был страшно измотан и подавлен. Но все-таки отвязал брезент на корме. Ричард
Паркер совсем притих, и я уже подумал, не захлебнулся ли он часом. Ан нет. Когда
я скатал брезент обратно до средней банки и на него упал свет, он зашевелился и
зарычал. Встал из лужи и перебрался на кормовую банку. Я взял иголку с ниткой и
стал латать дыры в брезенте.
Потом я привязал к ведру веревку и начал вычерпывать воду. Ричард Паркер следил
за мной с полнейшим равнодушием. Похоже, все, чем я занимался, навевало на него
скуку. День был жаркий - работа двигалась медленно. И тут я зачерпнул ведром
одну штуковину, которую, как думал, потерял навсегда. Я осмотрел ее. В моей
ладони лежало то, что хранило меня от смерти, - последний оранжевый свисток.
Я лежал на брезенте, кутаясь в одеяло, спал и видел сны, просыпался и грезил
наяву - и так день за днем. Ветер был слабый и ровный. Время от времени он
срывал брызги с гребня волны, обдавая ими шлюпку. Ричард Паркер таился под
брезентом. Он не любил ни брызги, ни качку. Небо было голубое, воздух - теплый,
по морю катили ровные волны. Я проснулся от шумного всплеска. Открыл глаза - и
увидел в небе фонтан. В следующее мгновение он обрушился прямо на меня. Я снова
глянул вверх. Безоблачное голубое небо. Снова всплеск - уже слева от меня,
правда, не такой громкий, как в первый раз. Ричард Паркер злобно рыкнул. Меня
опять обдало водой. Ну и запашок же был у нее.
Я глянул за борт. И первое, что увидел, - какую-то черную громадину,
покачивающуюся на волнах. Я тут же понял, что это было. По дугообразной складке
с одного края громадины. Это был глаз! Кит! И глаз его, размером с мою голову,
уставился прямо на меня.
Ричард Паркер выбрался из-под брезента. И зашипел. Китовый глаз блеснул в другую
сторону - и я почувствовал, что теперь он вперился в Ричарда Паркера. Кит
разглядывал его с полминуты или около того, а после тихо ушел под воду. Я
испугался, как бы кит не ударил нас хвостом, но он нырнул в глубину и
растворился в непроницаемой синеве. Громадный его хвост выгнулся дугой - и вдруг
исчез.
Должно быть, кит высматривал себе пару. Наверное, решил, что я не гожусь ему по
размерам, да и, потом, у меня уже была своя пара.
Мы видели много китов, но ни один из них не подплывал к нам так близко, как тот
- первый. Они выдавали себя, выпуская в воздух фонтаны. Киты всплывали чуть
поодаль - иногда по три-четыре зараз, образуя зыбкий вулканический архипелаг.
Эти милые левиафаны всегда были мне в радость. Они как будто понимали, в какую
беду я попал, и кто-то из них, глядя на меня, непременно вздыхал: "Ах! Так ведь
это ж тот самый бедолага с котенком - еще старина Бамфу рассказывал. Бедняга!
Надеюсь, хоть планктона ему хватает. Надо сказать про него Мамфу, Томфу и
Стимфу. А глядишь, и дать знать какому-нибудь кораблю. Вот мамаша-то его
обрадуется! Пока, малыш. Меня зовут Пимфу". Так, по китовой почте, обо мне
узнали все тихоокеанские киты, и меня бы уже давным-давно спасли, не обратись
Пимфу за подмогой к коварным японским китобоям, которые всадили в него гарпун;
та же участь постигла и Ламфу - с норвежским китобойцем. Охота на китов -
гнусное преступление.
Постоянными нашими спутниками были дельфины. Одна стая даже сопровождала нас
весь день и всю ночь. Какие же они веселые! Казалось, они ныряют, проскальзывая
под самым днищем шлюпки, просто так - потехи ради. Я попробовал поймать одного.
Однако никто из них не подплывал к остроге достаточно близко. Но даже если бы и
подплыл, что толку: они были такие шустрые и такие большие - попробуй схвати. Я
бросил это дело и стал просто наблюдать.
За все время я видел только шесть птиц. И каждую считал ангелом, предвестником
близкой земли. Но это были морские птицы - они могли перелететь Тихий океан,
лишь изредка помахивая крыльями. Я следил за ними, завидовал и жалел себя.
Видел я и альбатросов - пару раз. Они парили высоко в небе и, казалось, не
обращали на нас никакого внимания. Я глядел на них разинув рот. Было в них чтото
таинственное, непостижимое.
А как-то раз рядом со шлюпкой, едва касаясь лапами воды, пронеслась парочка
вильсоновых качурок. Они тоже не обратили на нас внимания, но поразили меня не
меньше альбатросов.
Однажды нас почтил вниманием тонкоклювый буревестник. Покружив какое-то время
над нами, он устремился вниз. Выставил вперед лапы, сложил крылья, сел на воду,
легко закачался, как пробка. И принялся с любопытством меня разглядывать. Я
мигом насадил на крючок кусок летучей рыбы и бросил ему на леске. Подвешивать
грузила я не стал - и крючок упал далековато от птицы. После третьей попытки она
сама подплыла к скрывшейся под водой наживке и опустила голову в воду, чтобы ее
подхватить. От волнения у меня заколотилось сердце. Я удерживал леску несколько
секунд. А когда дернул, птица пронзительно вскрикнула и отрыгнула только что
проглоченную наживку. Не успел я предпринять новую попытку, как птица расправила
крылья и оторвалась от воды. Два-три взмаха крыльями - и она исчезла из виду.
С олушей повезло больше. Она появилась откуда ни возьмись и плавно подлетела к
нам, раскинув крылья, больше трех футов в размахе. Она села на планширь так
близко от меня, что я мог дотянуться до нее рукой. И с серьезным, любопытным
видом уставилась на меня своими круглыми глазками. Это была большая птица, белая
как снег и с черными как уголь крапинками на кончиках и задней кромке крыльев.
На крупной луковицеобразной голове торчал острый-преострый желто-оранжевый клюв,
а красные глаза, обрамленные черной маской, делали ее похожей на вора,
промышлявшего всю ночь напролет. Только бурые перепончатые лапы оставляли желать
лучшего: они были непомерно большие и бесформенные. Птица оказалась не из
пугливых. Какое-то время она чистила клювом перья, выставляя напоказ мягкий пух.
А закончив наводить красоту, вздернула голову и предстала передо мной во всем
своем великолепии: настоящий воздушный кораблик с гибкими, безупречно ровными
обводами. Я протянул ей кусочек корифены, и она тут же заглотала его, клюнув
меня в ладонь.
Я свернул птице шею, резко запрокинув ей голову назад - схватившись одной рукой
за клюв, а другой за шею... Перья у олуши ок
...Закладка в соц.сетях
