Жанр: Драма
Жизнь пи
...хоть теперь-то
ты раскаиваешься?
- Я это сделал под влиянием момента. Это была случайность.
- Инстинкт, вот как это называется. Инстинкт. Но все-таки, ты ответь мне: теперь
ты раскаиваешься?
- Я об этом не думаю.
- Ну вот, животное, как оно есть. По определению. В этом весь ты.
- А ты кто?
- Я - человек, да будет тебе известно.
- Надо же, сколько спеси.
- Это просто факт.
- Значит ты бросил первый камень?
- А ты когда-нибудь пробовал утхаппам?
- Нет. Но ты расскажи. Что это - утхаппам?
- О, это такая вкусная штука!
- Звучит превосходно. Расскажи еще.
- Утхаппам обычно делают из обрезков теста, но редко когда остатки кулинарной
роскоши оставляют по себе такие роскошные воспоминания, как...
- Так и чувствую его вкус!
Должно быть, я спал. Вернее, бредил в предсмертном забытье.
Но что-то меня беспокоило. Что именно? Я и сам не понимал. Но умереть спокойно
оно не давало.
Ага. Все ясно. Я сообразил, в чем загвоздка.
- Эй!
- А? - слабо откликнулся Ричард Паркер.
- Почему у тебя акцент?
- Какой еще акцент? Это у тебя акцент.
- Ничего подобного. Ты произносишь the как "зе".
- Я зе произношу как "зе", как и положено. А ты мямлишь, будто у тебя полон рот
теплых камешков. У тебя индийский акцент!
- А ты будто не английским языком говоришь, а дрова пилой пилишь. У тебя
французский акцент!
Это уже ни в какие ворота не лезло. Ричард Паркер родился в Бангладеш, а вырос в
Тамилнаде. Откуда же он набрался французского акцента? Ну ладно, допустим,
Пондишери был когда-то столицей французской колонии. Но никто не заставит меня
поверить, что звери из нашего зоопарка были завсегдатаями "Альянс-Франсез" на
Рю-Дюма.
Вот так загадка. В голове опять все смешалось, и я провалился в какой-то туман.
Я очнулся, как от толчка. Тут кто-то есть! Этот голос, звучавший у меня в
ушах, - вовсе не ветер со странным акцентом и не зверь, обретший дар речи. Это
был кто-то еще! Сердце отчаянно заколотилось, из последних сил стараясь
разогнать кровь по истощенному телу. А сознание из последних сил попыталось
проясниться.
- Наверно, просто эхо... - донеслось до меня едва слышно.
- Погоди! Я здесь! - выкрикнул я.
- Надо же, эхо в открытом море...
- Нет! Это я! - Да когда же это кончится?!
- Друг мой!
- Я умираю...
- Постой, не уходи!
Я уже почти ничего не мог расслышать.
Я завопил.
Он тоже завопил.
Это было уже чересчур. Впору и в самом деле спятить.
И тут меня снова осенило.
- МЕНЯ ЗОВУТ, - проорал я в лицо стихиям на последнем дыхании, - ПИСИН МОЛИТОР
ПАТЕЛЬ. - Уж имя-то эху нипочем не придумать. - Слышишь меня? Я - Писин Молитор
Патель, всем известный попросту как Пи Патель.
- Что?! Тут кто-то есть?
- Да! Кто-то есть!
- Что?! Не может быть! Умоляю, дай мне поесть! Хоть чего-нибудь! У меня вся еда
вышла. Я уже который день голодаю. Не могу больше. Поделись со мной, хоть
кусочком! Умоляю!
- Но у меня тоже ничего нет, - растерялся я. - Я и сам уже давно не ел. Я-то
надеялся, у тебя что-нибудь найдется. А вода у тебя есть? А то у меня уже
кончается.
- Нету. Так у тебя совсем еды нет? Ни кусочка?
- Нет, ничего.
Наступила тишина - гнетущая тишина.
- Где ты? - спросил я.
- Я здесь, - устало откликнулся он.
- Где это - здесь? Я тебя не вижу.
- Почему?
- Я ослеп.
- Что?! - воскликнул он.
- Я ослеп. Только тьма перед глазами. Сколько ни моргай. Вот уже два дня, если
судить по смене жары и холода. Только так и отличаю день от ночи.
Душераздирающие рыдания донеслись до меня.
- В чем дело? Что случилось, друг мой? - спросил я. Но он только разрыдался еще
горше.
- Ответь же! В чем дело? Ну да, я ослеп, и у нас нет ни еды, ни воды, но зато
теперь у тебя есть я, а у меня - ты. А это уже немало. Это настоящее сокровище.
Так отчего же ты плачешь, дорогой мой брат?
- Я тоже ослеп.
- Что?!
- Тоже ничего не вижу. Сколько ни моргай, как ты говоришь.
И он опять расплакался. А я просто онемел. Надо же - встретить посреди Тихого
океана еще одного слепца в спасательной шлюпке!
- Но отчего же ты ослеп? - выдавил я наконец.
- Наверное, оттого же, отчего и ты. Антисанитарные условия плюс крайняя степень
истощения.
Тут мы оба не выдержали. Он снова разразился рыданиями, а я принялся
всхлипывать. Это уже чересчур, честное слово.
- А я знаю одну историю, - сказал я чуть погодя.
- Историю?
- Ага.
- На что мне сдалась твоя история? Я есть хочу.
- Это история про еду.
- Словами сыт не будешь.
- Ищи еду везде, где она водится.
- А вот это мысль.
И вновь тишина. Голодное молчание.
- Где ты? - спросил он.
- Здесь. А ты?
- Здесь.
До меня донесся всплеск - весло погрузилось в воду. Я дотянулся до одного из
весел, спасенных с развалившегося плота. До чего же тяжелое! Я нашарил ощупью
ближайшую уключину. С горем пополам вставил весло. Налег на рукоятку. Сил не
было. Но я все-таки греб - старался как мог.
- Ну, давай свою историю, - пропыхтел он.
- Жил да был на свете банан. Рос он себе на ветке, рос и рос, и вырос большойпребольшой,
крепкий, желтый и душистый. Тогда он упал на землю, а кто-то нашел
его и съел.
Он даже грести перестал:
- Замечательная история!
- Спасибо.
- Прямо плакать хочется.
- Погоди, это еще не все, - спохватился я.
- Что еще?.
- Банан упал на землю, а кто-то нашел его и съел. И этому человеку стало гораздо
лучше.
- Просто дух захватывает! - воскликнул он.
- Спасибо. И тишина.
- А что, у тебя есть бананы?
- Нет. Я отвлекся на орангутана.
- Что-что?!
- Это долгая история.
- А зубной пасты нет?
- Нет.
- А жаль. С рыбой - просто пальчики оближешь. Может, сигареты есть?
- Я их уже съел.
- Съел сигареты?
- Фильтры еще остались. Хочешь?
- Фильтры? На что мне сдались фильтры без табака? Это надо же - съесть сигареты!
Да как ты мог?...
- А что мне еще было с ними делать? Я же не курю.
- Мог бы приберечь. А потом на что-нибудь выменять.
- Выменять? У кого?
- Да у меня!
- Брат мой! Когда я ел их, я был один-одинешенек в своей шлюпке посреди океана.
- Ну и что?
- Да мне и в голову прийти не могло, что я встречусь посреди океана с кемнибудь,
кто захочет меняться со мной на сигареты.
- Наперед надо думать, дурья твоя башка! Видишь, теперь тебе нечего предложить
на обмен.
- Да хоть бы и было чего. Тебе-то тоже нечего менять. Ну что у тебя может быть
полезного?
- У меня есть ботинок, - сообщил он.
- Ботинок?
- Да. Отличный кожаный ботинок.
- На что мне сдался кожаный ботинок в шлюпке посреди океана? Я что, по-твоему,
на прогулки тут хожу, когда заняться нечем?
- Да его же съесть можно!
- Ботинок? Съесть? Ну и ну.
- Ты же съел сигареты. Чем тебе ботинок плох?
- Даже подумать противно. А хоть чей ботинок-то?
- А я почем знаю?
- Предлагаешь мне съесть ботинок, который носил неизвестно кто?
- А какая тебе разница?
- Ну ты даешь! Ботинок. Не говоря уже о том, что я индуист, а для нас,
индуистов, корова - животное священное, так мне еще и всю грязь с этим кожаным
ботинком придется съесть - и ту, в которую он вступал, и ту, что внутри от ноги
осталась.
- Значит, не хочешь ботинок?
- Дай хоть взглянуть сначала.
- Не дам.
- Что?! Ну уж нет. Не стану я меняться на кота в мешке!
- Ты что, забыл? Мы же оба слепые.
- Тогда хоть опиши мне этот ботинок, что ли. И вообще, кто так торгует?
Неудивительно, что с покупателями у тебя туго.
- Это точно.
- Ну, давай же. Что у тебя за ботинок?
- Кожаный ботинок.
- Какой кожаный ботинок?
- Обычный.
- Что значит "обычный"?
- Ну, обычный ботинок, со шнурками и дырочками для шнурков. С язычком. Со
стелькой. Ботинок как ботинок.
- Какого цвета?
- Черный.
- В каком состоянии?
- Разношенный. Кожа мягкая, нежная, приятно пощупать.
- А пахнет чем?
- Теплой, душистой кожей..
- Сказать по правде... сказав по правде... звучит заманчиво!
- Ну так можешь о нем забыть.
- Это еще почему? Молчание.
- Ты не хочешь отвечать, брат мой?
- Нет никакого ботинка.
- Как это нет?
- Нет, и все.
- Обидно.
- Я его съел.
- Ты съел ботинок?
- Да.
- И как, вкусно было?
- Нет. А сигареты были вкусные?
- Нет. Я не смог их доесть.
- И я не смог доесть ботинок.
- Жил да был на свете банан. Рос он себе на ветке, рос и рос, и вырос большойпребольшой,
крепкий, желтый и душистый. Тогда он упал на землю, а кто-то нашел
его и съел. И этому человеку стало гораздо лучше.
- Прости меня! Прости меня за все, что я сказал и сделал. Я - пустое место! -
выпалил он вдруг.
- Да что ты? Что ты? Ты - самое замечательное, самое чудесное существо на земле.
Иди ко мне, брат мой, и мы будем вместе, насладимся обществом друг друга!
- Да!
Не сказал бы, что гребцам в Тихом океане раздолье, тем более гребцам слепым и
слабым, тем более на таких больших и неповоротливых шлюпках, тем более если
ветер ни в какую не желает им подсобить. Он то приближался, то вдруг опять
оказывался далеко. То слева, то справа. То передо мной, то позади. Но в конце
концов нам все удалось. Шлюпки столкнулись с глухим ударом - сладостный звук,
слаще даже, чем толчок черепахи о борт. Он бросил мне конец, и я привязал его
шлюпку к своей. Я распростер объятия ему навстречу. Глаза мои наполнились
слезами, я улыбался. Он стоял прямо передо мной - я чувствовал это: свет его
присутствия пробивался сквозь слепоту.
- Милый брат, - прошептал я.
- Я здесь, - отозвался он. Донеслось тихое рычание.
- Брат мой, я забыл кое о чем тебя предупредить.
Он навалился на меня всей тяжестью. Мы рухнули на брезент, стукнувшись головами
о среднюю банку. Руки его потянулись к моему горлу.
- Брат, - прохрипел я в его ненасытных объятиях, - сердце мое с тобой, но мы
должны срочно перебраться в другую часть моего утлого суденышка.
- Это точно, - отозвался он, - теперь твое сердце со мной. И твоя печень, и твое
мясо!
Я понял, что он переползает с брезента на среднюю банку и - роковой шаг! -
опускает ногу на дно по ту сторону.
- Нет-нет, брат мой! Не надо! Мы не...
Я пытался удержать его. Увы, слишком поздно. Не успел я выговорить "одни", как
опять остался один. Только я и услышал, как о днище шлюпки негромко клацнули
когти - с таким звуком падают на пол очки, - а в следующее мгновение милый мой
брат испустил у меня над ухом душераздирающий крик, - никогда я еще не слышал,
чтобы люди так кричали. И разжал объятия.
Вот какой чудовищной ценой расплатился я с Ричардом Паркером. Он подарил мне
жизнь - мою собственную, но забрал за это другую. Он содрал с его костей мясо и
разгрыз его кости. Запах крови ударил мне в нос. Что-то во мне умерло в тот миг
безвозвратно.
Глава 91
Я забрался в шлюпку моего брата. Ощупал ее всю. Обнаружил, что он солгал мне. У
него все-таки была еда - кусочек черепашьего мяса, голова корифены и даже
лакомство, о каком я и мечтать не смел, - горстка галетных крошек. И вода тоже
была. Все это отправилось мне в рот. Я вернулся к себе и отвязал его шлюпку.
Все это время я обливался слезами - и глазам это пошло на пользу. Вновь
приоткрылось окошко в верхней части левого глаза. Я стал промывать глаза морской
водой. И с каждым промыванием окошко все расширялось. Через два дня зрение
восстановилось полностью.
Но картина, открывшаяся моему взору, чуть не заставила меня об этом пожалеть.
Его растерзанное, расчлененное тело лежало на дне шлюпки. Ричард Паркер к тому
времени уже попировал на славу - объел даже лицо, так что мне не довелось
узнать, каков из себя был мой брат. Его выпотрошенное туловище с переломанными
ребрами, изогнутыми, как шпангоуты, напоминало ту же спасательную шлюпку, только
в миниатюре, - так ужасно оно было обглодано.
Сознаюсь, что одну его руку я оторвал, подцепив острогой, и пустил мясо на
наживку. Сознаюсь и еще, что, дойдя до грани безумия в своем безвыходном
положении, я съел немножко его мяса. Я имею в виду крошечные кусочки, те
полосочки, которые должны были послужить наживкой, - подвялившись на солнце, они
на вид ничем не отличались от обычного мяса животных. Я и сам не заметил, как
они скользнули мне в рот. Поймите меня правильно: я невыносимо страдал, а он все
равно был уже мертв. Я прекратил это, как только поймал рыбу.
Я каждый день молюсь за упокой его души.
Я совершил невероятное ботаническое открытие. Правда, многие скажут, что
следующий эпизод я попросту выдумал. И все-таки я опишу его, потому что это -
часть моей истории, потому что это случилось на самом деле.
Я лежал на боку. Был час или два пополудни, солнце светило неярко, дул легкий
ветерок. Я чуток вздремнул - тем неглубоким сном, который не приносит ни отдыха,
ни сновидений. Потом перевернулся на другой бок, стараясь по возможности
экономить силы. И открыл глаза.
Я увидел перед собой деревья - совсем неподалеку. Но не отреагировал. Это ведь
просто мираж: стоит моргнуть пару раз, и все исчезнет.
Но деревья никуда не исчезли. Напротив, разрослись перед моими глазами в целую
рощу. Роща на краю какого-то островка, что лежал немногим выше уровня моря. Я
приподнялся. Я по-прежнему не верил своим глазам. Но не мог удержаться от
искушения полюбоваться такой первоклассной иллюзией. Какие прекрасные деревья! В
жизни не видел ничего подобного. Бледная кора, симметрично расположенные ветви и
пышная на удивление листва. Листья ослепительно зеленые - зелень яркая, как
изумруд; рядом с ней даже буйная растительность в сезон муссонов показалась бы
тускло-оливковой.
Я нарочно сморгнул: пусть мои веки станут лесорубами. Но деревья не рухнули.
Я перевел взгляд ниже. И вздохнул - разочарованно, хоть и с удовольствием. На
острове не было почвы. Не то чтобы деревья стояли прямо в воде. Но они
поднимались из какой-то плотной зеленой гущи, такой же яркой, как листва на
ветвях. Где это слыхано, чтобы на суше не было почвы? Где это видано, чтобы
деревья росли прямо из растительной массы? Столь причудливая геологическая
конструкция доставила мне удовольствие: ведь она подтверждала, что я прав, что
остров этот - не более чем химера, игра воображения. Но с другой стороны, я не
мог удержаться от разочарования: ведь остров - какой угодно, сколь угодно
странный - пришелся бы как нельзя кстати.
Но поскольку деревья все стояли себе и стояли, я продолжал их рассматривать.
Зелень так ласкала глаз после всей этой бесконечной синевы. Зеленый - такой
хороший цвет. Цвет ислама. Мой любимый цвет.
Течение мягко подталкивало шлюпку все ближе и ближе к берегу миража. А впрочем,
что это за берег - ни песка, ни гальки, ни даже прибоя, потому что волны,
накатывавшие на островок, не разбивались ни обо что, а просто исчезали в
пористой массе зелени. От кряжа, высившегося ярдах в трехстах от береговой
линии, островок полого спускался вниз и еще ярдов на сорок тянулся под водой, а
там круто обрывался куда-то в бездну Тихого океана - самым маленьким в мире
континентальным шельфом.
Я уже начал привыкать к этому обману чувств. Чтобы мираж продержался подольше, я
старался на нем не сосредоточиваться и, когда шлюпка ткнулась в островок, даже
не шевельнулся - только продолжал мечтать. Островок, казалось, был соткан из
перепутанной, плотно переплетенной массы трубчатых стеблей не толще двух пальцев
в диаметре. Что за диковинный остров, подумал я.
Несколько минут спустя я подполз к борту. "Присматривайтесь к зеленому цвету", -
говорилось в инструкции по спасению. Что ж, вот она, зелень. Хлорофилловый рай.
Зелень - ярче не бывает: куда там пищевым красителям и неоновым огням. Такой
зеленью недолго и допьяна упиться. "В конечном счете твердую землю вы
почувствуете только ногой", - значилось далее в инструкции. До островка и было
ногой подать. Шагнуть - и разочароваться - или не шагнуть, вот в чем был вопрос.
Я решил шагнуть. Для начала огляделся - нет ли акул. Акул не было. Я перекатился
на живот и, держась за брезент, медленно перекинул ногу через борт. Ступня
коснулась воды. Приятная прохлада. Остров лежал чуть дальше, мерцая в воде. Я
вытянул ногу. Я был готов к тому, что мыльный пузырь миража лопнет в любую
секунду.
Он не лопнул. Моя ступня погрузилась в прозрачную воду и уперлась во что-то
гибкое, пружинящее, как резина, но твердое. Я надавил сильнее. Мираж не
сдавался. Я перенес на эту ногу вес тела. И не провалился. Но все равно не
поверил.
В конечном счете я почувствовал твердую землю не ногой, а носом. Она воззвала к
моему обонянию сочным и свежим, головокружительным запахом зелени. Я задохнулся.
Месяц за месяцем одни только запахи соленой воды - и вдруг такой насыщенный,
пьянящий растительный дух! Вот тогда я наконец поверил. Перед глазами у меня все
поплыло, в голове помутилось. Вытянутая нога задрожала.
- Боже мой! Боже мой! - прохныкал я. И перевалился через борт.
Твердая земля в сочетании с прохладной водой обернулись для меня таким
потрясением, что мне достало сил выкарабкаться на берег. Лепеча бессвязные хвалы
Господу, я рухнул ничком у кромки воды.
Но долго я так не пролежал. Слишком уж я был возбужден. Я попытался подняться на
ноги. Кровь отхлынула от головы. Земля заходила ходуном. Дурманящая чернота
застлала глаза. Я чуть не упал в обморок. Но все-таки взял себя в руки. Какое-то
время я только хватал воздух ртом - ни на что другое просто не было сил. Потом
кое-как ухитрился сесть.
- Ричард Паркер! Земля! Земля! Мы спасены! - крикнул я.
Растительный запах был невероятно крепкий. А зелень - такая свежая и
умиротворяющая, что сила и спокойствие буквально вливались в меня через глаза.
Что же это за странные трубчатые стебли, переплетшиеся в такую плотную сеть?
Съедобны ли они? Ясное дело, это какие-то водоросли, но таких жестких водорослей
я еще никогда не видел. На ощупь они были влажные и как будто довольно хрупкие.
Я потянул за стебель. Он оказался волокнистым и разломился без особого
сопротивления. В сечении он состоял из двух концентрических трубок: наружная
стенка - ярко-зеленая - была влажной и чуть шероховатой, а внутренняя помещалась
посередине между внешней стенкой и сердцевиной стебля. Сразу бросалась в глаза
разница между двумя этими трубками, вложенными одна в другую: внутренняя была
белой, а зелень внешней бледнела от краев к сердцевине. Я поднес водоросль к
носу. Ничем особенным она не пахла - не считая все того же растительного запаха.
Я лизнул ее. Сердце мое взволнованно забилось. Влага, покрывавшая стебель, была
пресной!
Я впился в него зубами. И снова был потрясен - только на сей раз не запахом, а
вкусом. Внутренняя трубка оказалась горько-соленой, однако внешняя - не просто
съедобной, а восхитительной. Язык мой затрепетал, словно палец, перелистывающий
страницы словаря в поисках давно забытого слова. И когда оно нашлось, я
зажмурился от удовольствия, вслушиваясь в то, как это звучит. Сладость. Не
просто вкуснота, а настоящая сахарная сладость. Черепахи и рыбы бывают на вкус
самые разные, какие угодно, но только не сахарные. До этой водоросли далеко было
даже соку здешних канадских кленов - такое она доставила мне наслаждение своей
тонкой сладостью. А по консистенции я сравнил бы ее разве что с водяным орехом.
Пересохший рот мгновенно заполнился слюной. Постанывая от удовольствия, я
бросился рвать водоросли целыми пригоршнями. Внешние трубки легко отделялись от
внутренних. Я принялся набивать рот сладкими оболочками стеблей. Я запихивал их
за щеки обеими руками, чуть не насильно. Ну и работенку я задал своим челюстям -
от такого они давным-давно отвыкли! Я объедался, пока не вырыл вокруг себя
настоящий ров.
Футах в двухстах от меня высилось одинокое дерево. Единственное дерево на всем
склоне, тянувшемся от кряжа, до которого, казалось, было очень далеко. Я сказал
кряжа? Боюсь, так у вас сложится неверное впечатление о крутизне подъема.
Остров, как я уже говорил, лежал очень низко над уровнем моря. Склон поднимался
футов на пятьдесят-шестьдесят, не выше. Но в тогдашнем моем состоянии даже этот
пологий пригорок казался неприступной горой. Дерево было куда заманчивей. Я
приметил, что можно укрыться в его тени. И еще раз попробовал подняться. Но
голова закружилась, и я не удержал равновесия, так что удалось только встать на
четвереньки. Я все равно не смог бы сделать ни шагу, даже если бы устоял, - в
ногах совсем не осталось сил. Зато силы воли было не занимать. Я решил добраться
до дерева во что бы то ни стало. И пополз туда - сначала на четвереньках, потом
на животе, кое-как перекатываясь и подтягиваясь руками.
Точно знаю: никогда больше мне не испытать такой безоглядной радости, как в тот
миг, когда меня накрыла резная, мерцающая тень этого дерева и слух мой
наполнился сухим, хрустким шелестом его листвы на ветру. В сравнении с теми
деревьями, что росли подальше от берега, под защитой кряжа, оно было довольнотаки
чахлое - не такое раскидистое и высокое и не столь гармонично развитое. Но
что с того? Это же было дерево, а увидеть дерево после бесконечных скитаний в
открытом море - такая благодать! Я воспел этому дереву хвалу, я превознес его
беспорочную чистоту и неспешность, его терпеливую красоту. О, если бы и я мог
стать как оно - утвердиться корнями в земле, но каждую свою веточку воздеть к
небесам во славу Господню! Я заплакал.
Пока сердце мое прославляло Аллаха, разум уже начал осмыслять Его деяния. Дерево
и вправду росло прямо из массы водорослей, как мне и показалось со шлюпки. Почвы
не было и в помине. Либо почвенный слой залегал глубже, под водорослями, либо же
эта порода деревьев являла собой неизвестный науке образчик симбионта или
паразита. Ствол был шириною примерно в грудь человека. Кора - серовато-зеленая,
тонкая и гладкая, такая мягкая, что от ногтя на ней оставались глубокие
отметины. Сердцевидные листья - большие, широкие, остроконечные. Ровной,
миловидной округлостью крона напоминала дерево манго, но это было не манго.
Запахом оно напомнило мне каменное дерево, но все-таки это было не оно. И не
мангровое дерево. Я так и не смог определить, к какой породе оно относится. Знаю
только одно: оно было прекрасное, зеленое и пышное.
До меня донеслось рычание. Я обернулся. Ричард Паркер наблюдал за мною из
шлюпки. И тоже рассматривал остров. Похоже, хотел сойти на берег, но трусил.
Наконец, вдоволь нарычавшись и наметавшись взад-вперед по своей половине, он
таки решился и прыгнул. Я поднес к губам свой оранжевый свисток. Но Ричард
Паркер и не думал нападать. С него - как недавно и с меня - покамест хватало
борьбы за равновесие: устоять бы на твердой земле - и то славно. В конце концов
он пустился ползком, едва перебирая лапами, как новорожденный детеныш. Обогнув
меня за пушечный выстрел, он направился вверх по склону и скрылся за кряжем.
Целый день я отъедался и отдыхал и, попросту говоря, блаженствовал. Время от
времени пытался подняться на ноги. Но стоило переусердствовать, как к горлу тут
же подкатывала тошнота. И даже сидя неподвижно, я все не мог избавиться от
ощущения, что земля подо мной качается и я того и гляди упаду.
Насчет Ричарда Паркера я забеспокоился уже под вечер. Кто его знает, как он ко
мне отнесется в этой новой обстановке, на новой территории?
Как ни досадно, а пришлось переползти обратно в шлюпку - исключительно в целях
безопасности. Даже если Ричард Паркер завладеет островом безраздельно, носовая
часть шлюпки и брезент все равно останутся при мне. Я поискал, к чему бы
пришвартоваться. И не нашел ничего, кроме все тех же водорослей. В конце концов
я воткнул в них весло - лопастью наружу - и привязал шлюпку к нему.
Я заполз на брезент. Сил моих больше не было. Я так измучился от обжорства - а
тут еще и нервное потрясение от столь внезапных превратностей судьбы. Смутно
припоминаю, что к исходу дня я уловил откуда-то издали рык Ричарда Паркера, но
очень скоро меня сморил сон.
Проснулся я посреди ночи - от какого-то странного, неприятного спазма в животе.
Я было принял его за колики и подумал, уж не отравился ли я этими водорослями.
Но тут послышался шум. Я огляделся. Ричард Паркер был уже тут как тут, на борту.
Вернулся, пока я спал. А теперь мяукал и вылизывал подушечки лап. Я подивился
его возвращению, но не стал об этом раздумывать - спазмы все усиливались. Я
согнулся пополам, я затрясся от боли и лишь запоздало осознал, что со мной
происходит: обычный, хоть и давным-давно позабытый, процесс испражнения. Было
очень больно, но после я забылся таким глубоким, таким освежающим сном, каким в
последний раз наслаждался разве только накануне крушения "Цимцума".
За ночь я изрядно набрался сил. Еще ползком, но весьма-таки бодро я вернулся к
одинокому дереву. И снова насытил взор его зеленью, а желудок - водорослями.
Позавтракал я плотно - вырыл здоровенную яму.
Ричард Паркер мялся часа три-четыре и только ближе к полудню решился покинуть
шлюпку. А спрыгнув на берег, тотчас отскочил обратно, плюхнулся на мелководье и
весь напрягся. Зашипел и стал когтить воздух лапой. Странно. Что же это с ним?
Впрочем, он быстро унялся и, двинувшись вверх по склону - заметно уверенней, чем
накануне, - скоро исчез из виду.
В тот день я впервые встал, опираясь на дерево. Голова по-прежнему кружилась. И
земля под ногами по-прежнему ходила ходуном - только закрыв глаза и обхватив
ствол, я избавился от этого ощущения. Тогда я оттолкнулся от дерева и попробовал
пройтись. И тут же упал. Земля бросилась мне в лицо, не успел я сделать и шагу.
Обошлось без ушибов. Этот остров, покрытый таким плотным, пружинящим ковром
стеблей, - просто идеальная площадка для тренировок, если ты разучился ходить.
Падай в свое удовольствие - даже не ударишься.
Снова отоспавшись в шлюпке - куда Ричард Паркер вернулся, как и вчера, - я
обнаружил на следующий день, что уже способен переставлять ноги. Я добрался до
дерева на своих двоих, упав всего раз пять-шесть. Сил во мне прибывало с каждым
часом. Я дотянулся острогой до одной из веток, пригнул ее и сорвал несколько
листочков. Листья были мягкие, без воскового налета, но на вкус оказались
горькими. А Ричард Паркер просто привык к своему логову в шлюпке - так я
объяснил для себя его регулярные возвращения.
Вечером, на закате, он опят
...Закладка в соц.сетях
