Жанр: Драма
Жизнь пи
...ь вернулся. Я заново - покрепче - привязал шлюпку к
воткнутому в берег веслу. И как раз проверял, надежно ли затянуты узлы на
форштевне. Он застал меня врасплох. Сперва я даже не признал его. Неужто это
великолепное животное, перемахнувшее гребень пригорка одним прыжком, - тот самый
мой товарищ по несчастью, вялая и жалкая пародия на тигра? А вот и да. Ричард
Паркер собственной персоной - и мчится на меня во весь опор. И очень
целеустремленно. Голова опущена, могучая шея видна во всей своей красе. Мех и
мускулы под кожей так и переливаются с каждым движением. Тяжелая дробная поступь
донеслась до моих ушей.
Я читал, что есть две вещи, не испугаться которых невозможно, сколько себя ни
приучай: неожиданный шум и головокружение. Я бы добавил третью, а именно -
стремительное и неотвратимое приближение знакомого убийцы.
Я схватился за свисток. И дунул в него, что было силы, когда Ричарда Паркера уже
отделяло от шлюпки футов двадцать пять. Пронзительный свист рассек воздух.
Сработало. Ричард Паркер притормозил. Но повернуть обратно и не подумал. Я
свистнул еще раз. Тогда он повернулся боком и, свирепо порыкивая, запрыгал на
месте престранным образом, точно олень. Я дунул в свисток в третий раз. Ричард
Паркер ощетинился и выпустил когти. Я струхнул не на шутку: что если мой
свистковый щит не выдержит и он все-таки нападет?
Но Ричард Паркер не напал, а отчудил такое, чего я и представить себе не мог, -
взял да и прыгнул в воду. Ну и дела! Вытворил как раз то, чего я ожидал меньше
всего, - да еще так уверенно и решительно. И, проворно загребая лапами, поплыл к
корме. Я хотел было свистнуть еще разок, но передумал и вместо этого откинул
крышку ящика и уселся в святая святых своей территории.
Ричард Паркер обрушился на корму всем своим весом. Вода лилась с него ручьями.
Нос шлюпки вздыбился. Какое-то мгновение Ричард Паркер помедлил на планшире и
кормовой банке, глядя на меня испытующе. Сердце у меня ушло в пятки. Наверное, я
не смог бы еще раз свистнуть. Я просто сидел и тупо смотрел на него - вот и все.
Ричард Паркер плавно соскочил на дно и исчез под брезентом. Теперь его уже
нельзя было разглядеть целиком из-за крышки ящика. Я бросился на брезент - там,
где ему меня не было видно, прямо над ним. Больше всего на свете мне хотелось
расправить крылья и улететь.
Мало-помалу я успокоился. Пришлось напомнить себе, что именно в таком положении
- прямиком над головой у тигра - я живу уже давным-давно.
Дыхание у меня выровнялось, и я уснул. Где-то посреди ночи я проснулся и, забыв
недавние страхи, взглянул на Ричарда Паркера. Ему что-то снилось: он дрожал и
ворчал во сне. Этим-то шумом он меня и разбудил. Утром он удрал, как обычно.
Я решил исследовать остров, как только достаточно окрепну. Он был довольно
велик, если судить по береговой линии, - ведь она простиралась далеко влево и
вправо, почти не изгибаясь. Целый день я ходил - то и дело падая - от берега к
дереву и обратно: тренировал ноги. При каждом падении я не забывал подкрепиться
водорослями.
Когда Ричард Паркер вернулся к концу дня, на сей раз чуть пораньше, я уже ждал
его. Свистеть в свисток я не стал - просто сидел неподвижно. Он подошел к самой
кромке воды и одним могучим прыжком перелетел на борт. Устроился на своей
половине, не посягнув на мою, - только шлюпка опять накренилась под его весом.
Форму он все-таки набирал с устрашающей скоростью.
На следующее утро, дав Ричарду Паркеру порядочную фору, я отправился исследовать
остров. Я взошел на пригорок без труда - переставляя ноги с гордым
воодушевлением, хоть и малость неуклюже. Будь они послабее, я наверняка бы
плюхнулся снова при виде картины, поджидавшей меня по ту сторону кряжа.
Оказалось, во-первых, что остров покрыт водорослями не только по краям, а весь
целиком. Передо мной раскинулась широкая зеленая равнина, а посреди равнины -
настоящий лес. По всему лесу - сотни и сотни одинаковых лужиц, все на равном
удалении друг от друга, а между ними - так же равномерно расставленные деревьяблизнецы;
просто невозможно было не заподозрить, что этот лесок насадили по
плану.
Но что произвело на меня поистине неизгладимое впечатление, так это сурикаты. По
самым скромным оценкам, моему изумленному взору зараз предстало несколько сотен
тысяч сурикат. Все вокруг кишело сурикатами. И когда я появился из-за гребня,
все они как один, будто куры на птичьем дворе, повернулись ко мне и застыли
столбиками.
У нас в зоопарке сурикат не было. Но мне доводилось читать о них. И в
специальных книжках, и в художественных. Суриката - это маленький
южноафриканский зверек, родич мангуста; иначе говоря, плотоядное роющее
млекопитающее, длиной около фута и весом два фунта, изящное, сложением похожее
на ласку, с острой мордочкой, близко посаженными глазками, восьмидюймовым
хвостом и короткими лапками, на каждой по четыре пальца с невтягивающимися
когтями. Шерстка у сурикат буровато-серая, с черными или бурыми полосками на
спине, только кончик хвоста и уши - черные, да еще вокруг глаз - черные кольца.
Проворные и зоркие, эти зверьки ведут дневной образ жизни, объединяются в
колонии, а питаются - в естественной среде обитания, то есть в южноафриканской
пустыне Калахари, - всякой всячиной и среди прочего скорпионами, чей яд им
нипочем. Стоя на сторожевом посту, они вытягиваются в столбик, опираясь на
задние лапы и балансируя хвостом. Нередко сурикаты целой стайкой одновременно
замирают в такой позе и всматриваются все вместе в одну сторону - ну точь-в-точь
пассажиры на остановке в ожидании автобуса. А написанным на мордочках усердием и
передними лапками, свисающими до живота, они напоминают то ли детей, смущенно
позирующих фотографу, то ли пациентов на приеме у врача, застенчиво пытающихся
прикрыть наготу.
Вот что я увидел в тот миг единым взором - сотни тысяч, нет, миллионы сурикат
повернулись в мою сторону все разом и внимательно на меня уставились: "Слушаю,
сэр?" Имейте в виду, что ростом эти зверьки не выше восемнадцати дюймов, даже
когда стоят на задних лапах, - так что поразили они меня отнюдь не размерами, а
невообразимой численностью. Я застыл как вкопанный и просто онемел. Если все эти
миллионы сурикат разом бросятся от меня наутек, хаос начнется неописуемый. Но
они быстро потеряли ко мне интерес. Секунда-другая - и они, как ни в чем не
бывало, вернулись к своим делам: кто пощипывал стебли водорослей, кто
высматривал что-то в лужицах. При виде стольких существ, одновременно припавших
к земле, мне на память невольно пришла мечеть в час молитвы.
Похоже, они меня совсем не боялись. Пока я спускался к лесу, ни один зверек не
отскочил, ни один не встрепенулся. Я преспокойно мог бы потрогать любого, а то и
взять на руки. Но я не стал ничего такого делать. Я просто вошел в гущу этой
колонии сурикат - наверняка самой большой на свете, и то был один самых
удивительных, самых чудесных моментов за всю мою жизнь. Вокруг стоял неумолчный
шум: сурикаты беспрерывно попискивали и стрекотали, щебетали и тявкали. Их было
так много, и настроение у них переменялось так внезапно, что шум этот накатывал
волнами, точно проносящаяся мимо птичья стая, - то набирая громкость и
обрушиваясь на меня со всех сторон, то мгновенно замирая, когда ближайшие ко мне
зверьки умолкали, а те, что толпились подальше, вступали в хор.
Может, это не им надо было бояться, а мне? Вот какой вопрос пришел мне на ум. Но
ответ был очевиден: нет-нет, они совершенно безобидны. Подбираясь к пруду,
вокруг которого сурикаты сгрудились стеной, я расталкивал их ногами, чтобы ни на
кого не наступить. И они ничуть не обижались на такое вторжение; напротив, сами
расступались передо мной, как добродушная толпа. Утопая по щиколотку в теплых
пушистых тельцах, я заглянул в пруд.
Все эти озерца были круглые и примерно одинаковой величины - футов сорок в
диаметре. Поначалу я думал, что они мелкие. Однако не увидел ничего, кроме
глубокой прозрачной воды. Никакого дна. Стенки уходили в глубину, насколько
хватало глаз, и состояли сплошь из тех же зеленых водорослей. Какой же толстый
на этом острове растительный покров!
Что заинтересовало сурикат в этой луже, я так и не понял, - и, наверное, не стал
бы и гадать, если бы берег соседнего озерца не взорвался в этот миг писком и
тявканьем. Сурикаты скакали и подпрыгивали, чем-то страшно взволнованные. А
потом внезапно ринулись прямо в воду - целыми сотнями. Началась потасовка:
зверьки из задних рядов напирали на соперников, оказавшихся ближе к берегу.
Никто не остался в стороне - даже крохотные сурикатята рвались к воде, так что
матерям и нянькам едва удавалось их сдерживать. Я глазам своим не поверил. Нет,
это не обычные калахарские сурикаты. Обычные калахарские сурикаты - это вам не
лягушки. Наверняка передо мной какой-то подвид, претерпевший такую
поразительную, просто прелюбопытную адаптацию.
Ступая очень осторожно, я двинулся к тому, дальнему пруду - и успел вовремя: я
собственными глазами увидел, как сурикаты пускаются вплавь - да-да, именно
вплавь! - и выволакивают на берег рыбу, и не рыбешку-другую, а десятки рыбин,
притом не маленьких. Попадались даже корифены, какие на шлюпке обернулись бы
настоящим пиршеством. Рядом с ними сурикаты казались совсем крошками. Уму
непостижимо, как они ухитрялись поймать такую здоровенную рыбу!
Пока сурикаты рыбачили в пруду, действуя, надо заметить, на редкость слаженно,
мне бросилась в глаза еще одна любопытная штука: рыба - вся без исключения - уже
была мертва. Правда, протухнуть не успела. Сурикаты не убивали рыбу - просто
вытаскивали на берег дохлятину.
Распихав взбудораженных, мокрых сурикат, я опустился у озерца на колени. И
обмакнул палец в воду. Холодная - холодней, чем я думал. Должно быть, течение
поднимало на поверхность непрогретые глубинные слои. Я зачерпнул воду ладонью и
поднес к губам. И глотнул.
Вода была пресная. Так вот почему перемерла вся эта рыба! Теперь все ясно: ведь
если морскую рыбу бросить в пресную воду, она тотчас раздуется и сдохнет. Но с
какой стати вся эта морская рыба подалась в пресный пруд? Да и как?
Я пробрался среди сурикат к другому озерцу. Тоже пресное. К следующему. И оно
тоже. И четвертое.
Значит, все пруды пресные. "Откуда же взялось столько пресной воды?" - задумался
я. И тут же понял: все дело в водорослях. Водоросли естественным образом
непрерывно опресняют морскую воду; вот почему у них такая соленая сердцевина, а
стебли покрыты пресной влагой - та просто-напросто сочится изнутри. Я не стал
утруждаться вопросами, почему и как это происходит и куда все-таки девается
соль. Это меня уже не интересовало. Я попросту рассмеялся и прыгнул в ближайшее
озерцо. И чуть было не пошел ко дну: я еще не окреп и не нагулял жира, чтобы
легко держаться на поверхности, - но успел ухватиться за край пруда. Слов не
подберу описать, как чудесно подействовало на меня это купание в несоленой воде,
прозрачной и чистой. За столько дней в открытом море кожа моя задубела, как
звериная шкура, а отросшие волосы свалялись и залоснились, точно липучка для
мух. Казалось, соль разъедала даже душу, не довольствуясь телом. Поэтому я
теперь без малейшего стеснения отмокал в этом озерце на глазах у тысяч сурикат,
покуда пресная вода не вымыла из меня всю эту соленую пакость до последнего
кристаллика.
И вдруг сурикаты отвернулись. Все, как одна, уставились одновременно в одну
сторону. Я выбрался на берег - посмотреть, что там. Ну конечно же! Ричард
Паркер. Подтвердились мои подозрения: эти сурикаты не сталкивались с хищниками с
незапамятных времен, так что всякое понятие о дистанции бегства и о бегстве как
таковом попросту изгладилось из их генетической памяти. Они не ведали страха.
Ричард Паркер двигался среди них, сея смерть и опустошение, хватая сурикат
окровавленной пастью без разбора и счета, а они знай себе скакали у него под
носом, только что не выкрикивая: "Мой черед, мой черед, мой черед!". И сцена эта
повторялась вновь и вновь. Ничто на свете не могло вырвать сурикат из их
привычного мирка, в котором не было места ничему, кроме прудосозерцательства и
пощипывания водорослей. Подкрадывался ли Ричард Паркер неслышным шагом опытного
тигра-убийцы, чтобы обрушиться на очередную жертву с громоподобным рыком, или
попросту равнодушно слонялся вокруг - им не было дела. Покой их был нерушим.
Кротость - превыше всего.
А Ричард Паркер убивал сверх всякой меры. Не только по зову желудка, но и просто
так. Жажда убийства у зверей отнюдь не диктуется потребностью в пище. Такое
раздолье для охотника после стольких лишений! Неудивительно, что смертоносный
инстинкт у него взыграл во всю мочь и вырвался на волю во всей своей буйной
ярости.
Он был далеко. Мне ничто не угрожало. По крайней мере, на данный момент.
На следующее утро, когда он ушел, я прибрался в шлюпке. Давно пора было. Не
стану описывать, на что походила эта груда человеческих и звериных костей
вперемешку с объедками бесчисленных черепах и рыб. Всю эту вонючую пакость я
отправил за борт. Ступить на днище я не посмел: Ричард Паркер мог разозлиться,
учуяв следы моего вторжения, - так что орудовать острогой приходилось сверху, с
брезента, или сбоку, стоя в воде. А то, с чем не справилась острога, - запахи и
пятна, - я попросту смыл, окатив шлюпку водой из ведра.
Тем вечером Ричард Паркер вернулся в свежее, чистое логово без возражений, но и
спасибо не сказал. Он притащил в зубах целую гроздь дохлых сурикат и за ночь
всех слопал.
День за днем я только и делал, что ел да пил и купался вдоволь, смотрел на
сурикат, ходил и бегал, отдыхал и набирался сил. Я вновь научился бегать
непринужденно и легко и находить в этом настоящую радость. Ссадины зажили.
Больше ничего не болело. Одним словом, я вернулся к жизни.
Я исследовал остров. Попытался было обойти его кругом, но передумал. Я прикинул,
что в поперечнике он был миль шесть-семь, а значит, миль двадцать в окружности.
Берега, по-видимому, были на всем протяжении одинаковые: повсюду та же
ослепительно яркая зелень, тот же кряж с пологим спуском к воде, такие же чахлые
одинокие деревца, кое-как разнообразящие картину. Изучая побережье, я сделал
одно удивительное открытие: оказывается, толщина и густота водорослей менялись с
погодой, а с ними преображался и весь остров. В сильную жару стебли
переплетались тесней и плотней, и остров поднимался над уровнем моря; склон
становился круче, а кряж - выше. Случалось это не вдруг. Надо было, чтобы жара
продержалась несколько дней. Но тогда уж случалось всенепременно. По-моему, все
это служило для сохранения воды - для того, чтобы площадь поверхности, на
которую падали солнечные лучи, стала меньше.
Обратный процесс - разрыхление - совершался быстрей и наглядней, и по причинам
более очевидным. Тогда кряж опускался, а континентальный шельф, так сказать,
растягивался вширь, и ковер водорослей у кромки воды распускался, так что я даже
увязал в нем. Происходило такое в пасмурную погоду и, еще быстрее, в шторм.
Я пережил на острове ужасную бурю, из чего заключил, что на нем безопасно и в
самый свирепый ураган. Потрясающее было зрелище: я сидел на дереве и смотрел,
как гигантские волны накатывают - словно вот-вот перехлестнут кряж и ввергнут
остров в хаос и бедлам - и тут же тают прямо у берега, как в зыбучих песках. В
этом смысле остров следовал заветам Ганди: сопротивлялся путем непротивления.
Волны, все до единой, исчезали без звука, да и без следа, не считая пузырей.
Земля подрагивала, озерца покрылись рябью, но в остальном буйство стихии прошло
стороной. Точнее, прошествовало насквозь: волны - изрядно присмиревшие -
возрождались с подветренной стороны и продолжали свой путь. Престранная штука:
чтобы волны катились от берега?! Сурикаты ни шторма, ни подземных толчков
попросту не заметили. Делали свое дело, как ни в чем не бывало.
А вот чего я никак не мог взять в толк - почему на острове царит такое
запустение. Такой скудной экосистемы я сроду не видел. Ни тебе мух, ни бабочек,
ни пчел, - вообще, ни единого насекомого. На деревьях - ни единой птицы. На
равнинах - ни грызунов, ни червей, ни личинок, ни змей, ни скорпионов; и никаких
других деревьев, не говоря уже о кустарниках, траве и цветах. Пресноводной рыбы
в прудах не водилось. И у берега все пусто и голо - ни крабов, ни раков, ни
кораллов, ни даже гальки и камней. За одним-единственным - хоть и таким
приметным - исключением в лице сурикат, на всем острове не сыскалось ни клочка
чужеродной материи - ни органической, ни мертвой. Только ярко-зеленые водоросли
и ярко-зеленые деревья.
Деревья, кстати, не были паразитами. Это я выяснил случайно - за очередным
обедом вырыл под одним деревцем такую глубокую яму, что докопался до корней.
Оказалось, что корни не врастают в водоросли, как в почву, а скорее перерастают
в них, сливаясь с зелеными стеблями. Из чего следовало, что деревья либо живут с
водорослями в симбиозе, предаваясь взаимовыгодному обмену, либо - еще того проще
- суть те же водоросли, только другой формы. По-моему, последняя гипотеза ближе
к истине, поскольку деревья эти как-то обходились без цветов и плодов. И впрямь,
какой самостоятельный организм вверит симбионту - пусть даже самому дорогому и
близкому - столь важную функцию, как размножение? А то, как жадно листья
поглощали солнечный свет, - о чем свидетельствовали их изобилие, крупные размеры
и яркая зелень как признак перенасыщенности хлорофиллом, - навело меня на мысль,
что главная функция этих деревьев - накопление энергии. Впрочем, это только
догадки.
И напоследок - еще одно наблюдение. Скорее интуитивное: убедительных
доказательств я не нашел. Вот оно. Остров этот - даже не остров вовсе, то есть
не такой маленький клочок суши, вздымающийся с океанского дна, а эдакое чудо-юдо
морское - клубок водорослей, дрейфующий по воле волн. И сдается мне, что все эти
озерца - не что иное, как сквозные дыры в этой плавучей громадине; потому как
иначе и не объяснить, откуда в них брались корифены и прочая морская живность.
Стоило бы изучить все это куда серьезней, но - увы! Водоросли, которые я
прихватил с собой, потерялись.
Ричард Паркер тоже вернулся к жизни. Отъевшись на сурикатах, прибавил в весе, да
и вообще стал как новенький, и мех у него теперь снова блестел, как в лучшие
времена. Каждый вечер он по-прежнему возвращался в шлюпку. Я торопился опередить
его и всякий раз обильно метил свою территорию мочой - как бы он не забыл, кто
есть кто и что тут чье. Но уходил он еще до света и забирался куда дальше меня;
я же обычно не покидал насиженных мест, ведь остров был повсюду одинаковый. Так
что в дневное время мы с ним почти не виделись. Но мне все чаще становилось не
по себе. Я замечал на деревьях следы его когтей - ну и здоровенные же оставались
отметины! А еще до меня иногда долетал его хриплый рев, этот раскатистый ар-р-рргх,
полновесный, как золото, густой, как мед, - и леденящий кровь, точно
разверстые недра копей или скопище рассерженных пчел. Не в том беда, что он
искал самку, - но из этого вытекало, что он прижился на острове и надумал
обзавестись потомством, а это уже внушало опасения. Потерпит ли он в таком
состоянии другого самца на своей территории? Особенно там, где ночует. И тем
более если все его настырные призывы останутся без ответа, как тому и быть.
Однажды я гулял по лесу. Бодро вышагивал, думал о чем-то своем. Обогнул дерево...
и столкнулся с Ричардом Паркером чуть не нос к носу. Испугались оба. Он зашипел
и взвился на дыбы, навис надо мной - сейчас так и прихлопнет лапищами. Я застыл
как вкопанный, оцепенел от страха и неожиданности. Однако он не напал -
опустился и двинулся прочь. Шага через три-четыре развернулся, опять привстал на
задних лапах и рыкнул. Но я все стоял, как каменный. Он отошел еще немного - и
снова, уже в третий раз, продемонстрировал угрозу. Потом наконец потрусил по
своим делам, удовольствовавшись моей безобидностью. Я же, как только отдышался и
унял дрожь, тотчас сунул в рот свисток и бросился следом. Он уже довольно далеко
забрел, но из виду не потерялся. Пробежаться пришлось изрядно. Наконец он
обернулся, заметил меня, припал к земле, напружинился и... рванул от меня прочь. Я
свистел в свисток что было сил и мечтал лишь об одном: вот бы свист мой разнесся
далеко-далеко - еще дальше, чем рев одинокого тигра.
Той ночью, пока он дрых подо мной в какой-то паре футов, я пришел к выводу:
настало время снова выйти на арену.
С укрощением зверей загвоздка вот какая: всяким животным движет либо инстинкт,
либо затверженная привычка. А новые ассоциации, не продиктованные инстинктом, у
них почти не образуются. Вот почему вдолбить зверю, что за определенное действие
- скажем, за кувырок - ему дадут что-нибудь вкусное, не так-то просто:
приходится повторять и повторять одно и то же до опупения. Короче, дело это
долгое, нудное, да и на результат нельзя положиться наверняка, особенно если
зверь уже взрослый. Я дул в свисток так, что легкие разболелись. Я колотил себя
в грудь, пока не набил синяки. "Хоп! Хоп! Хоп!" - эту команду "Работай!" на
тигрином языке я повторил, наверно, не одну тысячу раз. Я скормил ему сотни
лакомых кусочков сурикатьего мяса, какими бы и сам не побрезговал.
Выдрессировать тигра - настоящий подвиг. Тигры ведь по складу ума далеко не так
податливы, как другие любимцы цирковых дрессировщиков - морские львы, к примеру,
или шимпанзе. Но в том, чего я добился с Ричардом Паркером, особой моей заслуги
нет. Мне просто повезло - и этому везению я обязан жизнью. Повезло, что Ричард
Паркер был еще юнец, а вдобавок - юнец уступчивый, настоящая омега. Я боялся,
что местная роскошь обернется против меня, что при таком изобилии воды и пищи и
на такой большой территории Ричард Паркер распустится и обнаглеет и перестанет
меня слушаться. Но он не расслаблялся ни на минуту. Уж я-то видел. И по ночам он
все шумел и ворочался. Должно быть, решил я, все дело в новой обстановке: ведь
животные настораживаются от любых перемен, даже тех, что к лучшему. Как бы там
ни было, Ричард Паркер пребывал в напряжении, а это означало, что он по-прежнему
готов повиноваться - и даже не просто готов, а испытывает в этом потребность.
Я учил его прыгать через обруч, который сплел из тонких веток. Простенькая серия
в четыре прыжка. За каждый прыжок - подачка, кусочек мяса. Он брал разбег - а я
держал обруч на вытянутой левой руке, футах в трех от земли. Он прыгал через
кольцо - а я успевал перебросить обруч в правую руку еще до того, как он
приземлится, и скомандовать не оборачиваясь, чтобы он развернулся и прыгнул
снова. Для третьего прыжка я становился на колени и поднимал обруч над головой.
И как только нервы выдерживали, уж и не знаю. Ричард Паркер мчался прямо на
меня, и я всякий раз боялся, что он не прыгнет, а нападет. Слава богу, ни разу
такого не случилось. Затем я вставал и пускал обруч колесом. Ричарду Паркеру
полагалось догнать его и проскочить, пока тот не упал, - успеть на последнем
обороте. Этот заключительный номер никак ему не давался: то я брошу обруч коекак,
то у Ричарда Паркера лапы заплетутся. Но догонял он его непременно - и,
догоняя, отбегал от меня. Когда обруч падал, Ричарда Паркера это почему-то
каждый раз удивляло. Он смотрел на него во все глаза, будто это не обруч, а тоже
какой-то огромный зверь, что бежал-бежал вместе с ним - и вдруг, ни с того ни с
сего, взял и рухнул. Он стоял над ним подолгу, обнюхивал. А я бросал ему
последнюю подачку и уносил ноги.
В конце концов я все-таки ушел со шлюпки. Ведь это же просто бред - ночевать в
такой теснотище, да еще со зверем, уже от тесноты отвыкшим, когда в твоем
распоряжении - целый остров. Безопасности ради я решил спать на дереве. Нельзя
было уповать на то, что Ричард Паркер и по-прежнему будет возвращаться в свое
логово каждый раз. А вдруг ему взбредет прогуляться среди ночи? И хорош же я
буду, если он застанет меня беззащитным и спящим на земле, не на моей
территории.
Так что в один прекрасный день я прихватил сетку, веревку и одеяла и пустился в
путь. Выбрал симпатичное дерево на опушке леса и перекинул веревку через нижний
сук. Подтянуться на руках и взобраться на дерево мне теперь было раз плюнуть. Я
отыскал две горизонтальные ветки - покрепче и поближе друг к другу - и привязал
к ним сетку. И вернулся туда под вечер.
Только-только я устроил себе матрас из сложенных одеял, как внизу распищались
сурикаты. В чем дело? Я раздвинул листву и пригляделся. Окинул взглядом все
вокруг, до самого горизонта. Ну, так и есть, не почудилось. Сурикаты улепетывали
со своих пастбищ во всю прыть. Все несметное племя снялось с насиженных мест и
устремилось к лесу - спинки выгнуты дугой, лапки мелькают так быстро, что и не
различить. Я задумался было, какой еще сюрприз они преподнесут, как внезапно
увидел с ужасом, что рыболовы от ближайшего ко мне озерца уже окружили мое
спальное дерево и карабкаются вверх. Ствол захлестнула волна сурикат - казалось,
их не остановить ничем. "Сейчас набросятся на меня", - мелькнула мысль; так вот
почему Ричард Паркер ночевал в шлюпке! Днем эти сурикаты кротки и безобидны, но
под покровом ночи своей объединенной мощью изничтожат любого врага без пощады.
Жутко - и возмутительно! Продержаться так долго в одной лодке с
четырехсотпятвдесятифунтовьм бенгальским тигром, чтобы принять презренную смерть
от каких-то двухфунтовых сурикатишек? Нет, это уж чересчур. Несправедливо - и
слишком нелепо.
Но у них и в мыслях ничего такого не было. Они перебирались через меня и лезли
все выше - пока не захватили все ветки до единой. Буквально облепили все дерево.
Даже постель мою оккупировали. И повсюду вокруг, насколько хватало глаз, - та же
картина. Ни одного свободного дерева. Весь лес побурел, словно в мгновение ока
наступила осень. А с равнины, торопясь к еще не занятым деревьям в гуще леса,
неслись все новые и новые стаи, и шум стоял, как от целого стада слонов.
И вот на равнине стало пусто и голо.
Из койки с тигром - в общую спа
...Закладка в соц.сетях
