Жанр: Драма
Жизнь пи
...енная грудь, а ноги как спички.
И я поверил. (Рави еще тот зубоскал. Когда он в первый раз назвал Мамаджи
"мистером Рыбой", да еще в моем присутствии, я засунул ему под одеяло банановую
кожуру.) Даже в свои шестьдесят, когда Мамаджи уже малость ссутулился, а телеса
его после долгих лет борьбы с послеродовыми осложнениями заметно пообвисли, даже
тогда он каждое утро трижды переплывал из конца в конец бассейн в ашраме
Ауробиндо.
Он пробовал научить плавать моих родителей, но дальше тренировок на песке дело
не пошло: единственное, что ему удалось, так это поставить их на колени и
заставить размахивать руками, что со стороны выглядело очень смешно; когда
отрабатывали брасс, казалось, что они продираются сквозь джунгли, раздвигая
высокую траву, а когда осваивали вольный стиль - что мчатся с горы и колотят по
воздуху руками, силясь не упасть. Да и Рави от них не далеко ушел.
Мамаджи пришлось ждать, пока не настал мой черед, - тогда-то он наконец и нашел
себе прилежного ученика. В тот день, когда мне стукнуло семь лет - самое время,
по словам Мамаджи, учиться плавать, - он, к матушкиному огорчению, привел меня
на побережье, простер руки в сторону моря и возгласил:
- Вот тебе мой подарок.
- А потом он тебя чуть не утопил, - сокрушалась матушка.
Я оправдал надежды моего водяного гуру. Под его бдительным оком я лежал на
берегу, махал ногами, загребал руками песок и при каждом гребке крутил головой
то влево, то вправо, отрабатывая вдох-выдох. Со стороны я, наверное, походил на
мальца, лениво бьющегося в припадке затянувшегося каприза. В воде, покуда
Мамаджи удерживал меня на поверхности, я старался плыть что было мочи. Это
оказалось труднее, чем на земле. Но терпения Мамаджи было не занимать, и он
всячески меня подбадривал.
Когда он почувствовал, что как пловец я уже вполне созрел, мы покинули морской
берег с его весело рокочущим, в пенных брызгах прибоем и отправились постигать
четкую, безбурную симметрию ашрамского бассейна.
Я ходил туда все детство, три раза в неделю - по понедельникам, средам и
пятницам, и ритуал этот повторялся начиная с раннего утра строго по часам,
точным, как безупречно отточенный вольный стиль. Хорошо помню, как рядом со мной
раздевался догола этот гордый старик, как после каждого снятого предмета одежды
мало-помалу обнажались его телеса, как он смущенно отворачивался и второпях
влезал в роскошные заграничные спортивные плавки. И вдруг весь расправлялся - он
был готов. И в этом ощущалось и геройство, и простота. Наставления по плаванию,
перенесенные вслед за тем на практику, отнимали у меня последние силы - и при
этом доставляли огромную радость, особенно когда я поплыл с легкостью и
быстротой, все легче и быстрее, и когда вода уже казалась не расплавленным
свинцом, а жидким светом.
К морю я вернулся по собственному желанию, к постыдной своей радости; меня так и
тянуло к громадным волнам, гулко накатывавшим на берег, но ложившимся к моим
ногам укрощенной зыбью, - они как мягкие лассо арканили меня, индийского
мальчугана, свою смиренную жертву.
Когда мне было лет тринадцать, я подарил Мамаджи надень рождения два заплыва
баттерфляем - вышло очень даже неплохо. Правда, к финишу я так выдохся, что едва
смог помахать ему рукой.
В свободное от плавания время мы говорили опять же только о плавании. И такие
разговоры были особенно по душе отцу. Чем сильнее ему самому не хотелось учиться
плавать, тем больше нравилось слушать, как плавают другие. Истории про плавание
были его излюбленной темой в выходные дни - так он отвлекался от работы, где
только и было разговоров что про зоопарк. Да и вода без гиппопотама казалась ему
гораздо более укротимой, чем с гиппопотамом.
С благословения и при поддержке колониальной администрации Мамаджи пару лет
отучился в Париже. То были лучшие годы в его жизни. Было это в начале тридцатых,
когда французы силились офранцузить Пондишери так же как англичане -
англизировать всю остальную Индию. Уже и не помню, какие там науки постигал
Мамаджи. Кажется, учился премудростям торговли. Но был он великим рассказчиком -
только не подумайте, будто грезил он какими-то там науками, Эйфелевой башней с
Лувром или Елисейскими полями с тамошними кафе. Ни о чем, кроме как о бассейнах
и соревнованиях по плаванию, он и не думал. К примеру, рассказывал он, старейший
в городе бассейн "Писин[[6] - Piscine (фр.) - бассейн] -Делиньи", обустроенный
еще в 1796 году, находился под открытым небом в барже, стоявшей на приколе у
набережной Ке-д'Орсе, - там-то и состязались пловцы во время Олимпиады 1900
года. Впрочем, Международная любительская федерация плавания ни один заплыв не
засчитала, потому как бассейн признали на шесть метров длиннее положенного. Воду
в него закачивали прямо из Сены, не очищая и не подогревая.
- Она была холодная и грязная, - вспоминал Мамаджи. - В воде, протекавшей через
весь Париж, собирались все городские нечистоты. А в бассейне из-за купальщиков
она становилась еще грязнее.
Потом он вдруг таинственно, шепотом приводил жуткие подробности, будто в
подтверждение своим словам, что у французов-де с личной гигиеной совсем беда. "В
"Делиньи" было противно. Но "Бен-Руаяль", другая клоака на Сене, и того хлеще. В
"Делиньи", по крайней мере, дохлую рыбу вылавливали". Но, как ни крути,
олимпийский бассейн есть олимпийский бассейн - на нем лежит печать бессмертной
славы. Хотя худшей помойки не сыскать, весело и лукаво усмехнувшись, заканчивал
Мамаджи свой рассказ про "Делиньи".
Малость получше было в бассейне "Шато-Ландон", "Руве" или в том, что на
Привокзальном бульваре. Они закрытые, стоят на твердой земле - ходи не хочу, и
круглый год. Воду туда закачивали с соседних фабрик - в виде конденсата из
паровых котлов, и потому была она чище и теплее. Хотя и там было пакостно, да и
народу что сельдей в бочке. "Столько соплей и харкотины в воде плавало, что
казалось, плывешь в медузьем месиве", - посмеивался Мамаджи.
Зато бассейны "Эбер", "Ледрю-Роллен" и "Бют-о-Кай" сверкали так, что не
налюбуешься, и воду туда качали прямо из артезианских колодцев. Бассейны эти
были муниципальные и служили примером - эдакими образчиками совершенства. Да,
был, конечно, и "Турель", еще один большой столичный олимпийский бассейн, - его
открыли в 1924 году, ко вторым Парижским играм. Были и другие бассейны - всякие,
разные.
Но в глазах Мамаджи ни один из них не мог тягаться с "Молитором". То была
настоящая царская купель, истинная гордость Парижа, да и всего цивилизованного
мира, пожалуй.
- В этом бассейне и богам было бы незазорно купаться. При "Молиторе" был лучший
в Париже клуб пловцов - он-то и устраивал соревнования. Там были две ванны -
одна открытая, другая закрытая. Обе размером с крохотный океан. В закрытой
протянули две дорожки - для заплывов на короткие и длинные дистанции. Вода в них
была до того чистая и прозрачная, что хоть набирай да кофе по утрам вари.
Деревянные кабинки-раздевалки, бело-синие, располагались вокруг бассейна в два
яруса. С верхнего можно было разглядеть все что угодно. Дежурными, помечавшими
мелом на дверях кабинок "занято", служили хромоногие старички - они хоть и
брюзжали без умолку, зато без всякой злобы. Шум и гам - все им было нипочем. Из
душей струилась приятная, горячая вода. При бассейне обустроили парилку и
спортзал. Зимой открытый бассейн заливали под каток. Были там и бар, и кафе, и
большой солярий, и даже два мини-пляжа с настоящим песком. Каждая плиточка,
каждая медяшка или деревяшечка блестела как новенькая. Так все и было, было...
Это был единственный бассейн, после воспоминаний о котором Мамаджи умолкал: ему
не хватало слов, чтобы описать все его прелести.
Мамаджи вспоминал, а отец мечтал.
И вот, когда я пришел в этот мир, став последним желанным приобретением в нашем
семействе через три года после рождения Рави, меня так и назвали - Писином
Молитором Пателем.
Глава 4
Наша старая добрая страна уже семь лет как была республикой, после того как
приросла еще одной маленькой территорией. Пондишери вошел в Индийский Союз 1
ноября 1954 года. Одно событие местного значения тотчас повлекло за собой
другое. Часть земель Пондишерийского ботанического сада отошла под замечательное
дело, притом безвозмездно: в Индии был заложен новый зоопарк, и обустроили его в
соответствии с самыми современными и разумными с точки зрения биологии
требованиями.
Зоопарк был огромный, площадью в несколько акров, - до того огромный, что
объехать его можно было разве только на поезде, хотя чем старше я становился,
тем меньше он мне казался, как, впрочем, и поезд. Теперь же он стал такой
маленький, что целиком умещается в моей памяти. Представьте себе жаркий, влажный
уголок, утопающий в солнечных лучах и ярких красках. Там все цветет буйным,
неувядающим цветом. Куда ни глянь - непроходимые заросли деревьев, кустарников,
лиан: и священные фикусы, и делоникс королевский, что именуют еще "пламенем
леса", и красный хлопчатник, и джакаранда, и манго, и хлебные деревья, и бог
весть какие еще, чьи названия так и остались бы для вас загадкой, если б не
вбитые рядом памятные таблички. Скамейки - на каждом шагу. На скамейках всегда
кто-то лежит и спит, а кто-то просто сидит, как те парочки юных влюбленных, -
они робко, тайком переглядываются, а руки их, соприкоснувшись, будто застывают в
воздухе. И тут вдруг замечаешь, что из-за высоких древесных крон за тобой без
всякого стеснения подглядывает совсем другая парочка - жирафов. И это далеко не
последний сюрприз. Уже через мгновение ты вздрагиваешь от оглушительных воплей
обезьян, стаей проносящихся мимо, но их тут же заглушают пронзительные крики
диковинных птиц. Подходишь к турникету. Взволнованно расплачиваешься - так,
мелочь. Идешь дальше. Видишь маленькую стену. И что же там - за маленькой
стеной? Не мелкая же яма с парой огромных индийских носорогов? Но как раз она-то
там и находится. А когда поворачиваешь голову, упираешься взглядом в слона: ну и
громадина - с ходу и не узнаешь. Зато без труда узнаешь плещущихся в пруду
гиппопотамов. Словом, чем дольше смотришь, тем больше подмечаешь. Вот он какой,
Зоотаун!
До переезда в Пондишери отец мой служил управляющим в одной большой гостинице в
Мадрасе. Однако неизменная любовь к животным побудила его заняться другим делом
- и он стал директором зоопарка. Ну и что тут такого, скажете вы, вполне
разумное решение, да и какая разница, чем управлять - гостиницей или зоопарком.
Неправда ваша! Как ни крути, зоопарк по сравнению с гостиницей - сущий кошмар.
Только представьте: постояльцы заперты по номерам; им подавай не только жилье,
но и полный пансион; к ним толпами валят гости, а среди них попадаются на
редкость шумные и озорные. Чтобы у них убрать, надо обождать, пока те не
переберутся, если можно так выразиться, на балконы; и вот сидишь да и ждешь,
когда им наскучит окружающий вид и они снова разойдутся по номерам, чтобы затем
привести в порядок и балконы; а уборка - дело нешуточное, тем более что далеко
не все постояльцы соблюдают чистоту: многие неопрятны, как горькие пьяницы.
Притом каждый уж больно разборчив в еде и беспрестанно жалуется, что его-де
медленно обслуживают, а чаевых от таких приверед, ясное дело, не дождешься.
Между нами говоря, встречаются среди них и чистые извращенцы: такие или
безысходно подавлены и временами взрываются дикой похотью, или ведут себя
нарочито распущенно, но и те и другие нередко оскорбляют служащих своими
выходками, доходящими порой до кровосмешения. Хотелось бы вам привечать у себя в
гостинице эдаких постояльцев? Вот-вот... Пондишерийский зоопарк стал неизбывным
источником как редкостных радостей, так и постоянных хлопот для Сантуша Пателя -
основателя, хозяина, директора, управляющего персоналом из пятидесяти трех
человек, и моего отца.
А по мне, то был рай земной. У меня остались самые счастливые воспоминания о
зоопарке: ведь там я вырос. Жил я как принц. Да и какой сын махараджи мог бы
похвастаться такой же огромной и роскошной игровой площадкой? В каком еще дворце
имелся такой зверинец? В детстве будильником мне служил львиный рык. Понятно,
куда уж львам тягаться в точности со швейцарскими часами, но каждое утро, между
пятью и шестью, они как штык принимались рычать. К завтраку неизменно звали
вопли и крики ревунов, горных майн и молуккских какаду. В школу меня провожала
добрым взглядом не только матушка, но и глазастые выдры, и громадный
американский бизон, и потягивающиеся зевающие орангутаны. Пробегая под
деревьями, я то и дело задирал голову, чтобы, не ровен час, не угодить под
павлинье пометометание. Безопаснее всего было под деревьями, кишевшими
крыланами; единственное, чего, пожалуй, следовало опасаться, окажись ты там
спозаранку, так это утреннего концерта: летучие мыши гомонили и пищали так
истошно, да еще не в лад, что хоть уши затыкай. Попутно я по привычке
задерживался у террариумов - любовался лоснящимися, будто отполированными,
лягушками: у одних кожа была изумрудная, у других - желтая с темно-синим отливом
или бурая с зеленоватым. Иной раз я заглядывался на птиц - розовых фламинго,
черных лебедей, шлемоносных казуаров или на пичужек вроде серебристых горлиц,
пестрых капских скворцов, розовощеких неразлучников, черноголовых, длиннохвостых
и желтогрудых попугайчиков... Слонов, тюленей, больших кошек или медведей вроде
пока не видно - не их время, зато павианы, макаки, мангабеи, гиббоны, олени,
тапиры, ламы, жирафы и мангусты пробуждались чуть свет. Каждое утро, перед тем
как выйти за главные ворота, я всегда наблюдал одну и ту же картину, обычную и в
то же время незабываемую: пирамиду из черепах; отливающую всеми цветами радуги
мордашку мандрила; величавого, молчаливого жирафа; громадную, разверстую желтую
пасть гиппопотама; попугая ара, который карабкается по прутьям ограды, цепляясь
за них клювом и когтями; приветственную дробь, которую исправно отбивает клювом
китоглав; колоритную, как у матерого распутника, морду верблюда. Все эти
сокровища так и мелькали у меня перед глазами: ведь я спешил в школу. И только
после занятий я мог без лишней суеты проверить на себе, каково оно, когда слон
обнюхивает твою одежду - нет ли в кармане ореха, - или когда орангутан копается
у тебя в волосах, думая выудить лакомого клеща, и после обиженно сопит: твоя
голова не оправдала-де его надежд. А разве описать словами, как грациозно
скользит по воде тюлень, или изящно, подобно маятнику, раскачивается на ветке
паукообразная обезьяна, или как бесхитростно крутит головой лев. Нет, слова
попросту тонут в этом море красоты. Уж лучше нарисовать себе все это в голове -
так оно вернее.
В зоопарке, как и на природе, лучше всего бывать на восходе или на закате. В это
время большинство животных бодрствуют. Пробудившись, они выбираются из укрытий и
бредут на водопой. Щеголяют своими нарядами. Поют песни. Переглядываются и
совершают разные ритуалы. Вот она - награда пытливому наблюдателю. Лично я бог
знает сколько времени отдал неспешным наблюдениям за сложнейшими,
многообразнейшими проявлениями жизненных форм, облагораживающих нашу планету.
Формы эти до того красочны, громкозвучны, причудливы и изысканны, что просто
диву даешься.
Про зоопарки я понаслушался почти столько же небылиц, сколько и про веру в Бога.
Некоторые несведущие благожелатели полагают, будто на воле животные "счастливы",
потому что "свободны". Такие люди обычно представляют себе большого, статного
хищника - льва или гепарда (образ гну или трубкозуба как-то не приходит в
голову). Они представляют себе, как дикий красавец зверь рыщет по саванне в
поисках, чем бы поживиться... а после чинно переваривает добычу, безропотно
принявшую свою участь, или трусит себе помаленьку, чтобы сохранить стать после
роскошного пиршества. Они представляют себе, как зверь гордым и нежным взглядом
обводит свое потомство, как все его семейство, разлегшись на ветвях деревьев и
довольно урча, любуется заходом солнца. Жизнь дикого зверя, думают они, проста,
замечательна и содержательна. Потом его отлавливают злодеи - и сажают в тесную
клетку. Прощай, вольное "счастье". Отныне зверь помышляет только о "свободе" - и
изо всех сил стремится вырваться на волю. Лишенный "свободы", притом надолго,
зверь превращается в тень самого себя: дух его сломлен. Вот что думают некоторые
благожелатели.
На самом же деле все по-другому.
В природе животными движут принуждение и необходимость, в дикой среде все
подчинено незыблемой общественной иерархии; страх там неизбывен, а пищи совеем
не густо; приходится денно и нощно охранять свою территорию и страдать от
назойливых паразитов. Тогда что толку в такой "свободе"? И то верно: дикие звери
не свободны и на воле - ни в пространстве, ни во времени, ни в отношениях между
собой. Теоретически, или, попросту говоря, физически, зверь может податься куда
угодно, презрев общественные условности и ограничения, свойственные его виду. Но
на деле у животных такое встречается еще реже, чем у представителей нашего
племени. Попробуйте-ка сказать какому-нибудь лавочнику: давай, мол, бросай свои
дела, семью, друзей, общество, прихвати деньжат, самую малость, да кое-какую
одежонку на смену и ступай куда глаза глядят! Уж коли человеку, самому храброму
и разумному из всех животных, претит скитаться по белу свету эдаким чужакомизгоем,
никому ничем не обязанным, то что говорить о зверях с их-то нравом, куда
более консервативным, чем у нашего брата человека? Да-да, так оно и есть: все
звери - консерваторы, а то и реакционеры. На малейшие перемены в жизни они
реагируют крайне болезненно. Они любят, чтобы все было так, как есть, - день за
днем, месяц за месяцем. Они терпеть не могут всяких неожиданностей. Взять хотя
бы их территориальные взаимоотношения. У каждого зверя, будь то в зоопарке или в
природе, есть свое жизненное пространство, и каждый ход их исполнен смысла, как
у шахматных фигур. В том, что ящерица, медведь или олень держатся за свое
местообитание, случайности или "свободы" ничуть не больше, чем в позиции того же
слона на шахматной доске. В обоих случаях есть порядок и цель. В природе звери
из сезона в сезон передвигаются по одним и тем же тропам, влекомые одними и теми
же настоятельными причинами. В зоопарке же, если зверь не лежит в определенное
время в привычном месте, значит, здесь что-то не так. Это может означать, что в
окружающей обстановке кое-что изменилось, пусть и незаметно. Забудет уборщик
шланг - тот валяется, свернувшись клубком, и как будто угрожает. Или вдруг
образовалась лужа - и она тревожит зверя. А тут еще лестница отбрасывает тень.
Но это может означать и нечто большее. В худшем случае - то, чего директор
зоопарка боится больше всего: симптом, предвещающий недоброе, - повод осмотреть
помет, расспросить смотрителя, пригласить ветеринара... И все потому, что аист
стоит не там, где обычно!
Но давайте пока рассмотрим только одну сторону вопроса.
Если вы нагрянете в чужой дом, вышибете ногой дверь, выдворите жильцов на улицу
и скажете: "Проваливайте! Вы свободны! Свободны как птицы! Прочь отсюда! Прочь!"
- думаете, они тут же пустятся в пляс и запоют от радости? Ничего подобного.
Птицы не свободны. Жильцы, которых вы только что выставили на улицу, непременно
возмутятся: "По какому праву ты нас гонишь? Это наш дом. Наш собственный. Мы
живем здесь не один год. Сейчас вызовем полицию, негодяй ты этакий!"
Кто не знает пословицу: "В гостях хорошо, а дома лучше"? То же самое,
определенно, ощущают и звери. Они - существа территориальные. И в этом вся суть
их психологии. Лишь на своей территории они могут следовать двум насущным
требованиям природы: таиться от врагов и добывать пищу и воду. Да любой
пригодный для жизни уголок зоопарка, хоть и огражденный, - клетка, яма,
окруженный рвом островок, загон, террариум, вольер или аквариум - та же
территория обитания, только она много меньше природной и находится рядом с
жизненным пространством человека. Ну а то, что территория эта действительно
крохотная по сравнению с природной средой, вполне очевидно. Природные
местообитания огромны отнюдь не по причине вкусовых пристрастий тех или иных
животных: такова жизненная необходимость. В зоопарке мы устраиваем животных так
же как сами устраиваемся у себя дома, - стараемся разместить на крохотном
пятачке то, что в природе рассредоточено на обширном пространстве. Если в
допотопные времена пещера наша была здесь, река - там, на охоту приходилось идти
к черту на рога и в том же месте - разбивать стоянку, а за ягодами надо было
забираться еще дальше - при том что кругом простирались непролазные дебри,
поросшие ядовитым плющом и кишевшие львами, змеями, муравьями да пиявками, то
теперь "река" течет у вас из крана - только руку протяни, вымыться можно не
отходя от постели, а поесть - там же, где и стряпали; такое жилье легко
содержать в чистоте и тепле, да и огородить его - раз плюнуть. Дом - компактная
территория, где главные свои потребности мы удовлетворяем в одном месте и в
безопасности. Добротное, удобное обиталище в зоопарке - тот же самый дом, только
звериный (правда, без камина и прочих удобств, что имеются в каждом человеческом
жилище). Обнаружив там все необходимое - наблюдательную площадку, закуток для
отдыха, место для кормежки и питья, водоем, уголок для чистки и все такое,
сообразив, что больше нет надобности охотиться, что корм берется сам по себе,
притом шесть раз в неделю, зверь начинает обживать новое жизненное пространство
в зоопарке точно так же как в природе: обнюхивает его и помечает, к примеру
мочой, сообразно с повадками своего вида. Обосновавшись на новом месте, зверь
ощущает себя уже не затравленным приживалой и уж, во всяком случае, не
затворником, а полновластным хозяином: в замкнутом пространстве он ведет себя
так же как на воле, всегда готовый защищать свою территорию от незваных гостей и
когтями, и клыками. Субъективно огороженное место не хуже и не лучше, чем его
местообитание в природе: ежели территория за оградой или на воле ему подходит,
значит, так тому и быть, - это такая же простая данность, как пятна на шкуре
леопарда. Кто-то мог бы даже поспорить, что зверь, будь он разумен, выбрал бы
жизнь в зоопарке, поскольку главное, чем зоопарк отличается от дикой природы,
так это сытостью и отсутствием паразитов и врагов в первом случае и вечным
голодом да обилием тех же паразитов и врагов - во втором. Сами посудите, что
лучше: жить на дармовщину в отеле "Риц", да еще с бесплатным медицинским
обслуживанием, или заделаться бродягой, на которого всем наплевать? Впрочем,
звери не умеют сравнивать. Будучи по природе существами ограниченными, они
принимают все как есть.
В хорошем зоопарке все продумано до тонкостей: так, если зверь предупреждает
нас: "Держись подальше!" - пуская в ход мочу и прочие выделения, мы отвечаем:
"Сиди где сидишь!" - и для верности отгораживаемся от него решеткой. При таком
мирном дипломатическом раскладе и зверь не в обиде, и нам спокойнее, и мы можем
без опаски глядеть друг на друга.
В литературе описано немало историй про зверей, которые хоть и могли сбежать на
волю, но не сбегали, а если и сбегали, то непременно возвращались обратно. Вот,
к примеру, история про шимпанзе: как-то раз не заперли дверь его клетки, и та
открылась сама собой. Шимпанзе переполошился не на шутку: как завопит и давай
лязгать дверью туда-сюда, силясь, как видно, закрыть, и так до тех пор, пока
кто-то из посетителей не кликнул смотрителя - тот мигом прибежал и исправил
оплошность. А в одном европейском зоопарке косули всем стадом выбрались из
зоопарка через ворота, которые тоже забыли закрыть. Испугавшись посетителей,
косули бросились в соседний лес где обитали их дикие сородичи и где с лихвой
хватило бы места и для них. Однако беглянки скоро вернулись обратно - в свой
загон. В другом зоопарке плотник принялся ранним утром перетаскивать доски к
рабочему месту, и тут, к его ужасу, из предрассветной дымки - медведь, и прямо
на него. Плотник бросил доски и дал деру. Смотрители кинулись искать косолапого
беглеца... И нашли его в собственной берлоге: он забрался туда так же преспокойно,
как и выбрался, - по стволу рухнувшего дерева. Все решили, что его просто
спугнул грохот падавших досок.
Впрочем, я ничего не собираюсь доказывать. И не хочу защищать зоопарки. Хоть все
их позакрывайте, ради Бога (и будем надеяться, последние из могикан животного
мира уж как-нибудь да выживут на оставшихся жалких островках дикой природы). Я
знаю, зоопарки нынче не в чести. Как и религия. И то и другое внушает людям лишь
иллюзию свободы.
Пондишерийского зоопарка больше нет. Звериные ямы засыпали землей, клетки
сломали. А если где и остались его следы, то лишь в одном месте - в моей памяти.
На моем имени история моего имени не заканчивается. Если тебя зовут Боб, никто и
не спросит: "Как это пишется?" Не что Писин Молитор Патель.
Кто-то думал, что я из сикхов и зовут меня П. Сингх, и удивлялся, почему я не
хожу в тюрбане.
Однажды, когда я был уже студентом, мы с друзьями отправились в Монреаль. И както
вечером мне приспичило заказать пиццу. Я с ужасом подумал - ну вот, сейчас
еще один француз будет надо мной подтрунивать, и, когда по телефону спросили,
как меня зовут, я сказал: "Я есмь Сущий". Не прошло и получаса, как принесли две
пиццы - на имя "Яна Хулигана".
Что верно, то верно, мы меняемся под влиянием людей, которых встречаем, и порой
настолько, что сами себя не узнаем, даже имени своего не помним. Взять, к
примеру, Симона, нареченного Петром; Матфея по прозванию Левий; Нафанаила,
названного Варфоломеем; Иуду - другого, не Искариота, - взявшего имя Фаддей;
Симеона, обращенного в Нигера; Савла, ставшего Павлом.
Своего "римского воина" я встретил однажды утром на школьном дворе - мне было
тогда двенадцать. Я только-только подошел. И едва он меня заметил, в тупой его
голове полыхнуло недобрым огнем. Он вскинул руку, показал на меня пальцем и
завопил: "А вот и
...Закладка в соц.сетях
