Жанр: Драма
Жизнь пи
...дин для всех: люди переезжают в чужие края в надежде на
лучшую жизнь.
В середине семидесятых в Индии наступили беспокойные времена. Я догадывался об
этом по морщинам, собиравшимся у отца на лбу всякий раз, когда он разворачивал
газету. И по обрывкам его разговоров с матушкой, Мамаджи и другими знакомыми. Не
то чтобы я не понимал, к чему они клонят, - нет, просто меня это не
интересовало. Орангутаны по-прежнему лопали чапатти так, что за ушами трещало;
мартышки никогда не спрашивали, что новенького слышно из Дели; носороги все так
же мирно сосуществовали с козами; птицы щебетали; тучи проливались дождем;
солнце припекало; земля дышала; Бог просто был и никуда деться не мог, а значит,
все в моем мире оставалось в полном порядке.
Но отца госпожа Ганди все-таки доконала. В феврале 1976-го указом из Дели было
смещено правительство Тамилнада. Туда входили противники госпожи Ганди, из числа
самых рьяных. Смену власти провели быстро и без шума - глава кабинета министров
Карунанидхи "сложил с себя полномочия", то есть попросту говоря, сел под
домашний арест. Кому какое дело было до падения одного местного правительства,
когда вот уже восемь месяцев конституция всей страны висела на волоске? Но в
глазах отца это событие увенчало собой воздвигнутую госпожой Ганди башню
диктатуры. Верблюду в зоопарке было хоть бы хны, но последняя эта соломинка
сломала спину отца.
- Скоро она заявится к нам в зоопарк, - воскликнул он, - и скажет, что в тюрьмах
уже не хватает места. И спросит: "А нельзя ли посадить Десая со львами?"
Морарджи Десай - это был политик-оппозиционер. Противник госпожи Ганди. Меня так
огорчало, что отец постоянно беспокоился. По мне, так пусть бы госпожа Ганди
хоть собственноручно забросала зоопарк гранатами - я бы и бровью не повел, если
бы не отец. Но отец места себе не находил, и я тоже. До чего же тяжело, когда
твой отец так переживает!
А переживал он ужасно. Всякий бизнес - дело рискованное, а мелкий - в
особенности, потому как в этом деле рискуешь не просто, а самой что ни на есть
распоследней рубашкой. Зоопарк - культурное учреждение, вроде публичной
библиотеки или музея. Он призван служить народному просвещению и науке, а потому
особой прибыли не приносит: Вящее Благо с Вящей Выгодой не сочетались, к вящей
досаде отца, никоим образом. Так что богачами мы не были, уж во всяком случае по
канадским стандартам. Хоть мы и обзавелись кучей зверья, но дать своим питомцам
(да и себе самим, коли уж на то пошло) надежную крышу над головой так и не
смогли. Зоопарку, как и его обитателям в природе, опасности грозят со всех
сторон. Бизнес этот не настолько крупный, чтобы подняться над законом, но и не
настолько мелкий, чтобы уютно устроиться где-то на его задворках. Чтобы зоопарк
процветал, необходимы парламентская система и демократические выборы, свобода
слова, печати и собраний, всеобщее равенство перед законом и прочие права и
свободы, запечатленные в индийской конституции. Иначе любоваться животными
невозможно. И вообще, скверная политика со временем сказывается на любом бизнесе
самым скверным образом.
Люди переезжают в чужие края, когда тревога измотает их вконец. Когда не могут
больше сносить это гнетущее ощущение: сколько ни вкалывай, а все твои усилия
рано или поздно пойдут прахом, и все, что ты собирал по крупицам долгие годы,
кто-нибудь уничтожит в единый миг. Когда понимают, что у них нет будущего, что
сами-то они еще как-нибудь перебьются, но дети их уже обречены. Когда чувствуют,
что здесь уже ничего не изменится, что счастье и благоденствие возможны где
угодно, но только не здесь.
Новая Индия рухнула и разбилась вдребезги - так, по крайней мере, посчитал отец.
Матушка была того же мнения: пора делать ноги.
Нам с Рави сообщили эту новость однажды за ужином. Мы ушам своим не поверили!
Канада! Да если Андхра-Прадеш[[13] - Андхра-Прадеш - штат в Индии, в центральной
части полуострова Индостан.], северный наш сосед, и тот был чужедальней землей,
а Шри-Ланка - обратной стороной Луны, даром что Полкский пролив[[14] - Полкский
пролив - пролив в Индийском океане, между полуостровом Индостан и северной
оконечностью острова Шри-Ланка.] обезьяна одним прыжком перемахнет, то можете
представить себе, чем была Канада. Пустым звуком, вот чем. Вроде как Тимбукту -
такое место, что отовсюду покажется у черта на куличках.
Глава 30
Он, оказывается, женат. Я наклоняюсь разуться и слышу вдруг: "Познакомьтесь с
моей супругой!" Поднимаю голову - вот так сюрприз! Рядом с ним стоит госпожа
Патель. "Здравствуйте! - Она с улыбкой протягивает руку. - Писин о вас много
рассказывал". Не могу ответить ей тем же. Я и понятия не имел, что она
существует. Она торопится, так что мы успеваем обменяться лишь парой фраз. Она
тоже индианка, но, должно быть, во втором поколении - выговор у нее канадский.
Она чуть моложе мужа и чуть смуглее. Длинные черные волосы заплетены в косу.
Блестящие темные глаза, восхитительно белые зубы. В руках - запечатанный
полиэтиленовый пакет с белым халатом, только что из химчистки. Госпожа Патель -
фармацевт. "Рад познакомиться, госпожа Патель", - говорю я и слышу в ответ:
"Просто Мина, пожалуйста". Чмокнув мужа в щеку, она убегает - у нее рабочая
смена, хотя сегодня и суббота.
Итак, этот дом - не просто ящик с иконами. Теперь-то я начинаю замечать следы и
приметы супружеской жизни. Они и раньше были на виду, просто я их не видел -
потому что интересовался другим.
Как он застенчив. Жизнь научила его не выставлять самое дорогое напоказ.
Так вот, значит, кто терзал мой желудок южно-индийскими яствами!
- Я приготовил вам чатни, - объявляет он. - По особому рецепту. - И улыбается.
Нет, все-таки не она.
Однажды мистеру Кумару довелось встретиться с мистером Кумаром, то есть пекарю -
с учителем. Первый изъявил желание посетить зоопарк:
- Столько лет живу оттуда в двух шагах, а так и не побывал ни разу. Может,
сводишь меня?
- Конечно, - сказал я. - Почту за честь.
И мы уговорились, что завтра после школы я буду ждать его у главных ворот.
В тот день я просто извелся. И все корил себя: "Дурак ты, дурак! Зачем сказал "у
главных ворот"? Ну кто тебя за язык тянул? Там же народу - не протолкнуться!
Забыл, какой он неприметный? Тебе же нипочем его в толпе не узнать!" Если я его
не замечу и пройду мимо, он обидится. Решит, что я передумал и не хочу
показываться на людях с нищим пекарем-мусульманином. И уйдет, так меня и не
окликнув. Сердиться он, конечно, не станет - сделает вид, что поверил, будто я
ничего не видел против солнца, - но впредь о походе в зоопарк даже не заикнется.
Так оно все и будет, как пить дать. Нет, я просто обязан его узнать. Спрячусь
где-нибудь и буду смотреть внимательно на всех, кто хоть немного да похож на
него, - смотреть, пока не уверюсь, что это точно он. Однако я уже давно заметил:
когда сильно стараешься, узнать его еще труднее. От самих усилий я словно
слепнул.
В условленный час я встал прямо перед главными воротами и принялся обеими руками
тереть глаза.
- Что ты делаешь?
Это был Радж, мой приятель.
- Чем? Глаза трешь?
- Отстань..
- Пошли на Бич-роуд.
- Я жду одного человека.
- Ты его пропустишь, если будешь так тереть глаза.
- Спасибо за совет. Иди развлекись там, на Бич-роуд;
- А в Правительственный парк не хочешь?
- Сказал же - не могу!
- Да ладно тебе, пойдем.
- Оставь меня в покое, Радж! Я тебя прошу! Он ушел, а я остался стоять и тереть
глаза.
- Привет, Пи! Поможешь мне с домашним заданием по математике? Аджитх, другой
приятель.
- Позже. Уйди.
- Здравствуй, Писин!
Госпожа Радхакришна, мамина подруга. Ее я быстро спровадил.
- Извините, не подскажете, как пройти на Лапорт-стрит? Незнакомец.
- Вон туда.
- Сколько стоит билет в зоопарк?
- Пять рупий. Касса - там.
- Тебе что, хлорка в глаза попала? Мамаджи.
- Привет, Мамаджи. Нет, это я так.
- Отец где-то здесь?.
- Наверное..
- Завтра утром увидимся.
- Да, Мамаджи.
- Я тут, Писин!
Я так и замер, не отняв руки от глаз. Этот голос. Привычно странный, странным
образом привычный. Губы мои сами собой растянулись в улыбке.
- Солям алейкум, мистер Кумар! Как я рад вас видеть!
- Ва алейкум ас-солям. Что у тебя с глазами?
- Ничего. Просто пыль попала.
- Красные они что-то.
- Ничего страшного. И он двинулся было к кассе, но я остановил его:
- Нет-нет, учитель. Вам не надо.
Гордо отмахнувшись от билетера, я провел мистера Кумара в ворота.
Он дивился всему - и тому, как высоки жирафы под стать высоким деревьям, и тому,
что у хищников есть травоядные, а у травоядных - трава, и тому, как делят между
собою день и ночь разные звери, и тому, что острые клювы даны тем, кому нужен
острый клюв, а гибкие лапы - тем, кому нужны гибкие лапы. Глядя на его восторги,
я радовался от души.
- "Знамения людям разумным"[[15] - Коран, глава 2, сура 164: "Поистине, в
творении небес и земли, в смене ночи и дня, в корабле, который плывет по морю с
тем, что полезно людям, в воде, что Аллах низвел с неба и оживил ею землю после
ее смерти, и рассеял на ней всяких животных, и в см сне ветров, и в облаке
подчиненном, между небом и землей, - знамения людям разумным!"], - процитировал
он священный Коран.
Мы подошли к зебрам. Мистер Кумар не то что не видел таких созданий - сроду о
них не слышал. Он буквально оцепенел.
- Это зебры, - сказал я.
- Их что, раскрасили кисточкой?
- Нет-нет, они такие и есть.
- А если дождь пойдет?
- Ну И ЧТО?
- Полоски не смоются?
- Нет.
Я в тот день захватил несколько морковок. Осталась одна - крупная, крепкая. Я
достал ее и протянул было мистеру Кумару, но тут откуда-то справа донесся скрип
гравия. К нам приближался, прихрамывая и переваливаясь по обыкновению, мистер
Кумар-учитель.
- Здравствуйте, сэр.
- Здравствуй, Пи.
Пекарь, человек скромный, но всегда державшийся с достоинством, кивнул учителю.
Тот кивнул в ответ.
Умница-зебра заметила морковку у меня в руке и подошла к заборчику, прядая ушами
и негромко притопывая. Я разломил морковку пополам: половину -мистеру Кумару,
половину - мистеру Кумару.
- Спасибо, Писин, - сказал один.
- Спасибо, Пи, - сказал другой.
Мистер Кумар первым подошел к заборчику и протянул зебре угощение. Толстые,
сильные черные губы сомкнулись на куске моркови. Мистер Кумар не отпускал. Тогда
зебра впилась в морковку зубами и перекусила ее. Громко похрустела секундудругую
и потянулась за остатком, обхватив губами пальцы мистера Кумара. Тот
наконец отпустил морковь и коснулся мягкого носа зебры.
Настал черед мистера Кумара. Он не стал досаждать зебре лишний раз - отпустил
лакомство, как только та ухватила его губами. Половинка моркови тотчас исчезла у
зебры во рту.
Мистер Кумар и мистер Кумар были в полном восторге.
- Зебра, говоришь? - переспросил мистер Кумар.
- Ага, - кивнул я. - Принадлежит к тому же роду, что осел и лошадь.
- "Роллс-ройс" в мире лошадиных, - добавил мистер Кумар.
- Какое чудо! - сказал мистер Кумар.
- Зебра Гранта, - уточнил я.
- Equus burchelli boehmi, - сказал мистер Кумар!
- Аллахакбар,- сказал мистер Кумар.
- Очень красивая, - сказал я. И мы еще немного постояли у загона.
Известно множество случаев, когда животные устраиваются в жизни удивительнейшим
образом. Звери тоже не чужды антропоморфизму - точнее, зооморфизму: это когда
животное принимает человека или другое животное за представителя своего же вида.
Самый известный тому пример, и чаще всего встречающийся, - когда собака включает
людей в свой собачий мир до такой степени, что начинает видеть в них подходящих
партнеров для случки. Это вам подтвердит любой собачник, которому приходилось
оттаскивать своего любвеобильного питомца от ноги оскорбленного гостя.
Наш бразильский агути прекрасно уживался с пятнистой пакой - они даже спали
вместе, свернувшись в один клубок, пока агути не украли.
О нашем козо-носорожьем стаде я уже рассказывал, и о цирковых львах тоже.
Подтверждаются истории о том, как дельфины выталкивали на поверхность и
поддерживали тонущих моряков - точно так же как эти морские млекопитающие
помогают друг другу.
Еще я читал о горностае, который подружился с крысой, - при том, что других крыс
по-прежнему пожирал, как это и положено горностаям.
Такой необъяснимый сбой в отношениях между хищником и жертвой мы однажды
наблюдали и сами. Один мышонок продержался в террариуме с гадюками несколько
недель. Другие мыши и двух дней не могли протянуть, а этот бурый Мафусаильчик
успел соорудить себе гнездо и набить несколько кладовок крупой, которую мы ему
подсыпали, - и шнырял при этом прямо перед носом у змей. Вот удивительно! Мы
даже специальную табличку повесили для посетителей. И кончилась эта история тоже
занятно: нашего чудесного мышонка укусила молодая гадюка. Может, она не знала,
что он на особом положении? Или не успела к нему привыкнуть, как остальные?
Одним словом, УКУСИТЬ-ТО она его укусила, но не сожрала. А слопала его, причем
немедленно, одна из гадюк-старожилов. Молодая только разрушила чары. И все
вернулось на круги своя: впредь ни одна мышь не задерживалась в террариуме
надолго - все должным образом исчезали в глотках гадюк.
Новорожденных львят в зоопарках иногда выкармливают собаки. Со временем львята
становятся крупней и куда опасней своей кормилицы, но никогда ее не обижают, а
она по-прежнему сохраняет спокойствие и чувство власти над выводком. Опять-таки
приходится вывешивать специальные таблички, чтобы посетители не подумали, будто
собаку бросили львам как живой корм (точь-в-точь, как мы повесили табличку, где
объяснялось, что носороги - животные травоядные и коз не едят).
Чем же можно объяснить явление зооморфизма? Неужто носороги не в состоянии
отличить большое от маленького, грубую шкуру - от мягкой шерсти? Или тот же
дельфин: он что, не понимает, как на самом деле выглядят дельфины? По-моему,
разгадка кроется в том, о чем я уже упомянул, - в той частице безумия, что
движет жизнью странным, но порой спасительным образом. Бразильскому агути, как и
носорогам, нужна была компания. Цирковым львам наплевать, что их вожак - хлипкий
человечишка: главное, что вера в него гарантирует им прочный социальный статус и
спасает от опасностей анархии. А львята перепугались бы до полусмерти, узнай
они, что их мать - собака: ведь это означало бы, что они сироты, а что может
быть ужаснее для любого теплокровного малыша? Я и насчет той старой гадюки,
сожравшей мышонка, убежден: где-то в недрах ее недоразвитого умишка шевельнулось
сожаление - вот, она проворонила что-то важное, упустила случай вырваться из
плена одинокой и грубой реальности пресмыкающегося.
Он показывает мне семейные реликвии. Первым делом - свадебные фотографии.
Свадьба индуистская, но Канада так и лезет в кадр. Он сам - только помоложе, и
она - помоложе. Медовый месяц они провели у Ниагарского водопада. Чудесное было
время. Улыбки- тому доказательство. Движемся дальше в прошлое. Фото студенческих
лет в Торонтском университете: с друзьями; на фоне Сент-Майка; в его комнате, на
Джер-papd-стрит во время праздника Дивали; в белом облачении за кафедрой церкви
Святого Василия; в белом халате в лаборатории зоологического факультета; в
выпускной день. На лице - неизменная улыбка, но глаза говорят совсем о другом.
Снимки из Бразилии - трехпалые ленивцы in situ в превеликом множестве.
Мы переворачиваем страницу и переносимся по ту сторону Тихого океана... но там -
пустота. Жалкие несколько снимков. Он поясняет, что аппарат исправно щелкал по
всем подобающим случаям, но все пропало. То немногое, что сохранилось, собрал -
уже после - и переслал ему почтой Мамаджи.
На одной фотографии - зоопарк, запечатленный в день визита какой-то важной
персоны. Незнакомый черно-белый мир предстает моим глазам. Целая толпа, а в
центре всеобщего внимания - член Совета министров. На заднем плане - жираф. Чуть
в стороне от толпы - господин Адирубасами, еще не старый.
- Мамаджи? - спрашиваю я, указывая на знакомое лицо.
- Да, - отвечает он.
Рядом с министром - представительный мужчина: очки в роговой оправе, прическа -
волосок к волоску. Очень может быть, что это и есть господин Патель, вот только
лицо у него круглей, чем у сына. - Ваш отец? - спрашиваю я.
- Нет, я не знаю, кто это, - качает он головой. И, помолчав, добавляет:
- Отец фотографировал.
На той же странице - еще один групповой снимок. В основном школьники.
- А вот и Ричард Паркер, - показывает он.
Я замираю от удивления. И всматриваюсь внимательно, пытаясь оценить характер по
внешности. Увы, и это фото - черно-белое, да еще и малость смазанное вдобавок.
Сделано в лучшие времена, мимоходом. Ричард Паркер смотрит куда-то в сторону.
Вообще не замечает, что его снимают.
Вторую страницу разворота целиком занимает цветной снимок плавательного бассейна
при ашраме Ауробиндо. Замечательный большой бассейн под открытым небом:
искрящаяся на солнце вода, чистое голубое дно, глубокий участок для прыжков в
воду.
На следующей странице - ворота Пти-Семинер. Арка украшена девизом школы: Nil
magnum nisi bonum. Нет величия без добродетели.
Вот и все. От всего детства - лишь четыре фотографии, да и те случайные.
Лицо его омрачается.
- Хуже всего, - говорит он, - что я уже с трудом припоминаю, как выглядела мать.
Пытаюсь вызвать в памяти ее лицо - оно появляется, но тут же исчезает, не могу
даже рассмотреть толком. И с голосом - та же история. Все бы вернулось, если бы
я еще хоть разок ее увидел - пусть даже мимоходом, на улице. Но это вряд ли. Как
же это грустно - когда забываешь, как выглядела твоя мать!
И он закрывает альбом.
- Мы пустимся в плавание, как Колумбы! - сказал отец.
- Колумб искал Индию, - хмуро напомнил я. Зоопарк мы распродали подчистую. К
новой жизни на новом месте! Так мы не только обеспечили своим питомцам
счастливое будущее, но и наскребли деньжат на переезд, да еще кое-что
оставалось, чтобы начать все с нуля в Канаде (правда, теперь, задним числом,
сумма кажется смехотворной... вот уж и впрямь, деньги глаза застят!). Можно было
распродать зверей индийским зоопаркам, но американские платили щедрее. А тут как
раз вступила в силу CITES - Конвенция по международной торговле исчезающими
видами, - и захлопнулось окошко, позволявшее торговать отловленными на воле
дикими животными. Отныне будущее зоопарков целиком и полностью зависело от
других зоопарков. Так что Пондишерийский зоопарк вовремя прикрыл лавочку. За
нашими зверьми целая очередь выстроилась. В конце концов мы продали почти всех
Чикагскому зоопарку имени Линкольна и еще одному, который вот-вот должен был
открыться в Миннесоте, а остатки разошлись по зоопаркам Лос-Анджелеса,
Луисвилла, Оклахомы и Цинциннати. А двух зверей предстояло доставить морем в
Канадский зоопарк - меня и Рави. Именно так и виделся нам грядущий переезд. Мы
не хотели ехать. Не хотели в страну ураганных ветров и двухсотградусных морозов.
К тому же Канады не было на крикетной карте. Впрочем, собирались мы так долго,
что успели смириться с неизбежным. На приготовления ушло больше года. Загвоздка
была не в нас - в животных. Ну не странно ли? Если учесть, что животным не нужны
одежда, обувь и постельное белье, мебель, посуда и туалетные принадлежности, что
национальность для них - пустой звук, что плевать они хотели на все паспорта и
деньги, рабочие места и школы, цены на жилье и медицинские услуги, - одним
словом, если учесть, как легко им живется, просто диву даешься, как трудно их
перевезти с места на место. Перевезти зоопарк - все равно что перевезти город.
Писанины было невпроворот. На одну только наклейку марок извели, наверно, литры
воды. Уважаемый господин такой-то - и так сотни и сотни раз. Предложения о
продаже. Вздохи. Сомнения. Пререкания и споры. Запросы в высшие инстанции.
Попытки сойтись в цене. Окончательные договоренности. Подписи обеих сторон.
Поздравления. Добывание справок о происхождении. Медицинских справок. Разрешения
на вывоз. Разрешения на ввоз. Выяснение карантинных предписаний. Организация
перевозки. И каждый раз - уйма денег на телефонные звонки. Есть у работников
зоопарка такая шутка, правда, уже навязшая в зубах: бумаги на продажу землеройки
весят больше слона, бумаги на продажу слона весят больше кита, но боже упаси вас
попытаться продать кита! Такое впечатление, что зануды-бюрократы, эти спецы по
ловле блох, выстроились цепью от Пондишери через Дели и Вашингтон аж до
Миннеаполиса, и у каждого - свои бланки, свои вопросы и сомнения. Наверно,
доставить зверей на Луну и то было бы проще. Отец рвал на себе последние волосы
и не раз уже был близок к тому, чтобы сдаться и на все плюнуть.
Случались и неожиданности. Почти всех наших птиц, черепах и змей, равно как и
лемуров, носорогов, орангутанов, мандрилов, силенов, жирафов, муравьедов,
тигров, леопардов, гепардов, гиен, зебр, гималайских медведей и губачей,
индийских слонов и нилгирийских таров оторвали с руками, но кое-кого - да хоть
ту же Эльфи - встречали далеко не так радушно.
- Удаление катаракты! - негодовал отец, потрясая письмом. - Возьмут, но при
условии, что мы удалим ей катаракту на правом глазу! Это гиппопотамше-то! Может,
нам еще и носорогам пластические операции сделать?
Некоторых наших зверей - львов, например, и бабуинов - сочли "слишком
обыкновенными". Отец благоразумно выменял их на орангутана из Майсурского
зоопарка и шимпанзе - из Манильского. (А Эльфи провела остаток своих дней в
зоопарке Тривандрама.) Из одного зоопарка пришел заказ на "настоящую священную
корову" - для детского уголка. Отец отправился в джунгли пондишерииского рынка и
купил упитанную корову с темными влажными глазами и прямыми рогами, так бодро
стоящими торчком, будто она лизнула электрическую розетку. Потом отец выкрасил
ей рога в ярко-оранжевый цвет и подвесил на вымя пластмассовые колокольчики - и
корова стала совсем как настоящая.
Потом к нам заявилась делегация - три американских гостя. Я смотрел во все
глаза: никогда раньше не видел живого американца! Такие розовые, пухлые,
дружелюбные, очень сведущие в своем деле и ужасно потливые. Приехали осмотреть
наших животных. Для начала напичкали почти всех снотворным - и вперед! Чего они
только не вытворяли. И стетоскопы им к сердцу прикладывали, и мочу и кал
изучали, точно гороскопы, и кровь на анализы брали, и все горбы и шишки
ощупывали, и зубы простукивали, и в глаза светили фонариками, и за шкуру щипали,
и волоски выдергивали. Бедные-несчастные зверушки! Решили, небось, что их
призывают в армию США. А нам от американцев достались улыбки до ушей и
сокрушительные рукопожатия.
В результате животные - как и мы - получили-таки разрешение на выезд. И стали
они без пяти минут янки, а мы - без пяти минут канадцы.
Мы вышли из Мадраса 21 июня 1977 года на японском сухогрузе "Цимцум",
приписанном к панамскому порту. Судно было огромное, величественное. Командный
состав - сплошь японцы, а матросы - с Тайваня. В день отъезда из Пондишери я
попрощался с Мамаджи, с мистером Кумаром и мистером Кумаром, со всеми своими
друзьями и даже с целой кучей не знакомых людей. Матушка нарядилась в свое
лучшее сари, а длинную, искусно заплетенную косу уложила на затылке кольцами и
украсила жасминовой гирляндой. Какая она была красивая в тот день! Красивая и
печальная. Ведь она навсегда расставалась с Индией - с ее жарой и муссонами,
рисовыми полями и рекой Каувери, с ее побережьями и каменными храмами, воловьими
упряжками и разноцветными фургончиками, с друзьями и знакомыми лавочниками, с
улицей Неру и бульваром Губерта Салаи, - да мало ли с чем еще! С такой
привычной, такой любимой Индией. Мужчинам (а я тоже воображал себя мужчиной,
хотя мне было всего шестнадцать) уже не терпелось пуститься в путь - в душе мы
уже были винни-пегцами, - а она все медлила.
За день до отъезда она показала на разносчика сигарет и на полном серьезе
спросила:
- Может, купим пару пачек?
- В Канаде тоже есть табак, - резонно заметил отец. - Да и зачем нам сигареты?
Мы же не курим.
Да, верно, в Канаде тоже есть табак... Но есть ли там сигареты "Голд Флейк"? Есть
ли там мороженое "Арун"? А велосипеды "Хироу"? Телевизоры "Онида"? Автомобили
"Амбассадор"? Книжные лавки Хиггинботама? По-моему, именно такие вопросы и
крутились у матушки в голове, когда она предложила купить сигарет.
Животным вкололи снотворное, клетки загрузили в трюм и надежно закрепили, нам
четверым выделили койки - и вот уже отданы швартовы и отсвистели прощальные
свистки. Пока "Цимцум" выводили в открытое море, я стоял на палубе и махал
руками как сумасшедший - прощался с Индией. Светило солнце, дул ровный ветер, и
чайки вскрикивали у нас над головами. Я был просто сам не свой от волнения.
Все обернулось совсем не так, как мы рассчитывали, - но что тут поделаешь? Жизнь
надо принимать такой, какой она тебе достается, - но уж от этого стараться взять
все самое лучшее.
Города в Индии огромные и битком набитые - не протолкнешься. Но стоит выбраться
за город, на необжитые просторы, - и за целые дни пути, бывает, ни души не
встретишь. Помню, я все гадал: куда же попрятались девятьсот пятьдесят миллионов
индийцев?
Вот так же и у него дома.
Рановато я пришел. Только занес ногу над цементной ступенькой крыльца, как
навстречу мне из дому выскакивает какой-то парнишка. На нем бейсбольная форма, в
руках - бейсбольное снаряжение. Торопится, видно. Но при виде меня застывает от
удивления - не ожидал. Оборачивается и кричит в открытую дверь:
- Па-ап! Твой писатель пришел.
И мне, уже на бегу:
- Здрасте!
Его отец выходит на крыльцо: - Доброе утро.
- Это был ваш сын?- спрашиваю я недоверчиво.
- Да. - Он улыбается, довольный. - Жаль, что вы толком не познакомились. Он на
тренировку опаздывает. Его зовут Никхил. Но лучше попросту - Ник.
Вот мы уже и в прихожей.
- Не знал, что у вас есть сын, - говорю. И тут раздается лай. Пыхтя и
пофыркивая, навстречу мн
...Закладка в соц.сетях
