Жанр: Драма
Жизнь пи
... меня с лица как рукой сняло. Нет смысла
говорить, что та или другая ночь была худшей в моей жизни. Я пережил столько
ужасных ночей, что выбрать какую-то одну, самую-самую, было бы трудно. И все же
вторая ночь в море осталась в моей памяти как сплошной кошмар, совсем не похожий
на леденящий страх первой ночи, потому как я стал привыкать к страданиям, да и
подавленность моя, сопровождавшаяся горькими слезами и душевными терзаниями,
отличалась от уныния, которое ожидало меня в грядущие ночи: у меня еще были силы
в полной мере оценивать свои ощущения. Однако перед той кошмарной ночью был еще
кошмарный вечер.
Я заметил, что шлюпку окружают акулы. День скрылся за завесой, которую оставило
после себя уходящее солнце. Это походило на беззвучный оранжево-красный взрыв,
грандиозную цветовую симфонию, невероятных размеров живописное полотно:
настоящий, изумительный тихоокеанский закат, но дыхнувший, однако, впустую, - во
всяком случае для меня. Акулы, длиной шесть-семь футов, а одна и того больше,
были серо-голубые - шустрые острорылые хищницы с торчащими из пасти
смертоносными зубами. Я следил за ними с тревогой.
Самая большая устремилась прямо к шлюпке, словно собиралась напасть. Ее спинной
плавник выступал из воды на несколько дюймов. Но у самой шлюпки она ушла вглубь,
проскользнув под днищем с устрашающей грациозностью. Потом вернулась, правда, на
сей раз держась на расстоянии, и снова исчезла. Остальные акулы еще долго
сопровождали нас, скользя на разной глубине: одни плыли у самой поверхности,
так, что до них можно было дотянуться рукой, другие - чуть глубже. Среди них
мелькали и другие рыбы, большие и маленькие, разных цветов, форм и размеров. Я
мог бы разглядеть их поближе, если бы не отвлекся на Апельсинку.
Она повернулась и опустила руку на брезент - в точности, как это сделали бы вы
или я, положив руку на спинку рядом стоящего стула, - широким спокойным жестом.
Впрочем, до спокойствия ей на самом деле было далеко. С выражением глубокой
тоски и печали она принялась озираться по сторонам, медленно поворачивая голову
туда-сюда. И забавный образ человекообразной обезьяны тут же исчез. Апельсинка
родила в зоопарке двух детенышей, двух самцов-крепышей - одному теперь было пять
лет, а другому восемь, - ставших нашей общей с нею гордостью. И сейчас она, как
видно, думала о них, вглядываясь в водную ширь с таким же видом, с каким это
делал я в течение последних полутора суток. Заметив меня, она никак не
отреагировала. Я был всего лишь другим животным, потерявшим все и обреченным на
гибель. Мне стало не по себе.
Вдруг послышался отрывистый рык - гиена вышла из оцепенения. Она провалялась в
своем закутке весь день. И теперь, упершись передними лапами зебре в бок,
вылезла наружу и вцепилась ей зубами в кожную складку. И резко рванула на себя.
У зебры с брюха сошла полоска шкуры - словно яркая упаковка с подарка, одним
махом, только совсем бесшумно - так, как обычно рвется кожа, поддаваясь с
большим трудом. Кровь тут же хлынула потоком. Зебра очнулась и, завывая, фыркая
и визжа, приготовилась защищаться. Она взбрыкнула передними ногами, повернула
голову и попыталась укусить гиену, но не достала. Тогда она ударила здоровой
задней ногой и тогда я понял, что за стук слышал прошлой ночью: зебра била
копытом в борт шлюпки. Но попытки зебры защититься еще больше раздразнили гиену
- она злобно зарычала, ощерилась и прокусила в боку у зебры огромную дырищу.
Скоро ей стало неудобно нападать на зебру со спины, и она взобралась ей на
бедра. И стала рвать зубами скрученные кишки и другие внутренности. Она грызла
все подряд. Куснет здесь, урвет там... Явно ее ошеломило доставшееся ей роскошное
пиршество. Сожрав половину печени, она взялась за бледный шарообразный желудок.
Но тот не поддавался, и поскольку бедра у зебры были выше брюха - а тут еще все
ослизло от крови, - гиена стала соскальзывать в разверзшееся чрево жертвы.
Упершись передними лапами в брюхо, она просунула голову в рану по самые плечи.
Потом высунула ее наружу и снова засунула внутрь. В конце концов она
примостилась поудобнее, зарывшись в брюхо наполовину. Зебру пожирали заживо
изнутри.
Апельсинка уже не могла смотреть на это спокойно. И встала на банку во весь
рост. Со своими несообразно короткими ногами и огромным туловищем она напоминала
холодильник на погнутых колесиках. Однако же громадные вскинутые ручищи
придавали ей весьма грозный вид. В размахе они были больше туловища: одна
повисла над водой, а другая, простертая во всю ширь шлюпки, почти доставала до
противоположного борта. Апельсинка оскалилась, выставив огромные клыки, и
взревела. Рев был протяжный, мощный, резкий - и тем более странный, что издавшее
его животное обыкновенно молчаливо, как жираф. Гиену этот взрыв ярости испугал
не меньше моего. Она съежилась и отпрянула. Но ненадолго. Через мгновение она
уставилась на Апельсинку, вздыбив шерсть на шее и плечах и вздернув хвост. Она
снова вспрыгнула на умирающую зебру. И, оскалив окровавленную пасть, ответила
Апельсинке пронзительным воем. Их разделяли фута три - с этого расстояния они
впились друг в друга пристальными взглядами, широко раскрыв пасти. От истошных
воплей у них содрогались тела. Я даже мог заглянуть гиене глубоко в пасть.
Тихоокеанский воздух, еще минуту назад разносивший вокруг только пересвист и
перешептывание волн, сливавшиеся в простую мелодию, которую в других
обстоятельствах я назвал бы умиротворяющей, вмиг наполнился ужасающим ревом,
точно в разгар яростной битвы, сопровождающейся ружейной пальбой, канонадой и
оглушительными взрывами снарядов. Визг гиены заполнял верхние регистры грянувшей
какофонии, рев Апельсинки - нижние, а сквозь них, откуда-то из середины, до меня
доносились стоны беспомощной зебры. Мне казалось, что уши мои вот-вот лопнут. Я
не смог бы сейчас распознать больше ни единого звука.
Меня невольно затрясло. Я не сомневался, что гиена сейчас кинется на Апельсинку.
Я и представить себе не мог, что дело обернется еще хуже. Но так оно и
случилось. Зебра отхаркнула сгусток крови за борт. И через миг-другой шлюпка
сильно содрогнулась, потом еще раз. Вода кругом закишела акулами. Они метались в
поисках источника крови и близкой добычи. Из воды показались не только их
хвостовые плавники, но и головы. Шлюпку трясло беспрерывно. Я боялся не того,
что мы опрокинемся, - я опасался, как бы акулы не пробили металлический корпус и
не потопили нас.
С каждым ударом о борт звери испуганно озирались, однако это не мешало им
переругиваться. Я был убежден, что перебранка вот-вот перейдет в схватку. Но
вместо этого через несколько минут она внезапно стихла. Апельсинка, раздраженно
причмокивая, отвернулась, и гиена с опущенной головой попятилась, юркнув за
истерзанное тело зебры. Акулы, так ничего и не обнаружив, перестали биться о
шлюпку и, похоже, уплыли прочь. Наконец-то воцарилась тишина.
В воздухе повис смрад - резкий, отвратительный запах ржавчины вперемешку с
экскрементами. Кругом все было в крови, уже сгущавшейся в бурую корку. Где-то
прожужжала одна-единственная муха, и звук этот отозвался во мне болезненным,
тревожным сигналом. В тот день ни один корабль так и не показался на горизонте,
а день между тем подходил к концу. Когда солнце скользнуло за горизонт, умерли
не только день и бедняжка зебра, но и мои родные. Второй закат породил сомнения,
а они - боль и горе. Все погибли - какой теперь смысл это отрицать. Но как такое
понять сердцем! Потерять брата - значит потерять того, с кем вместе ты мог бы
расти, кто подарил бы тебе невестку и племянниц с племянниками, - они расцвели
бы на твоем древе жизни новыми побегами. Потерять отца - значит потерять верного
советчика и наставника, того, кто поддерживал бы тебя, как ствол - ветки.
Потерять мать - это... все равно что потерять солнце над головой. Все равно что...
впрочем, простите, лучше не продолжать. Я повалился на брезент и всю ночь
напролет лил горькие слезы, обхватив голову руками. Гиена большую часть ночи
обжиралась.
Глава 47
Наступил день, влажный и хмурый; дул теплый ветер, небо было затянуто плотным
серым пологом облаков, будто сшитым из грязных простыней. Море не изменилось.
Оно размеренно раскачивало шлюпку вверх-вниз.
Зебра все еще была жива. Уму непостижимо. В боку у нее зияла дыра фута два
шириной, похожая на кратер только что извергшегося вулкана: недоеденные
внутренности вывалились наружу - они то мерцали, то отливали холодным блеском, -
но в главных ее органах жизнь пока теплилась, едва-едва. Зебра лишь подергивала
задней ногой да время от времени помаргивала. Я был в ужасе. Никогда не думал,
что живое существо может выжить с такими ранами.
Гиена нервничала. Она даже не смогла протиснуться в свой закуток и спрятаться от
дневного света. Может, оттого, что обожралась и брюхо у нее разбухло донельзя. У
Апельсинки тоже было недоброе настроение. Она тоже нервничала - и все скалилась.
Я оставался на прежнем месте, свернувшись калачиком на носу. У меня не было сил
- ни физических, ни душевных. Я боялся, что если попробую снова взобраться на
весло, то не удержусь и свалюсь в воду.
Зебра умерла около полудня. Глаза у нее остекленели, и на очередные наскоки
гиены она уже никак не реагировала.
После полудня ярость вспыхнула снова. Напряжение достигло немыслимого предела.
Гиена скулила. Апельсинка ворчала и громко причмокивала. В какой-то миг их
грозные вскрики слились в один оглушительный ропот. Гиена перескочила через труп
зебры и набросилась на Апельсинку.
По-моему, я уже говорил, насколько опасна гиена. Для меня же это было так
очевидно, что я распрощался с Апельсинкой еще до того, как она кинулась
защищаться. Но я недооценивал ее. Недооценивал ее храбрость.
Она с размаху хватила гадину по башке. Вот это да! Сердце мое дрогнуло - от
любви, восхищения и страха. Не помню, говорил ли я, что когда-то она была совсем
домашняя? Но бессердечные хозяева из Индонезии отказались от нее. История
Апельсинки была как две капли воды похожа на судьбу других домашних питомцев,
однажды ставших неугодными своим хозяевам. А происходит все так: зверушку
покупают, когда она еще совсем крохотная - просто очаровашка. Хозяева на нее не
надышатся. Потом она подрастает, нагуливает аппетит. И вот выясняется, что
держать в доме эдакую громилу решительно нет никакой возможности. Зверь
набирается сил - и с ним уже не совладать. В один прекрасный день служанка
вытаскивает простыню из его уголка, чтобы простирнуть, или хозяйский сын потехи
ради вырывает из лап животного лакомый кусок - но даже из-за таких пустяков
зверь злобно оскаливается, пугая всех домочадцев. И на другой день он уже
радостно скачет на заднем сиденье в семейном джипе за компанию со своими
человекообразными братьями и сестрами. И вот мы в джунглях. Пассажиры млеют от
восторга. А вот и полянка. Короткая разминка - пешком. Тут вдруг джип с ревом
срывается с места, только комья земли летят из-под колес, - и домашний любимец
глядит вслед тем, к кому так привязался, а те провожают его взглядом через
заднее стекло удаляющегося джипа. Питомца попросту бросили. Но ему этого не
понять. К жизни в лесу он приспособлен ничуть не лучше своих человекообразных
сородичей. Он все ждет, когда они вернутся, силясь побороть страх. А их все нет
и нет. Солнце заходит. Он начинает тосковать, да так, что жить не хочется. И
через несколько дней погибает от голода, если не какая-нибудь другая напасть.
Если не задерут собаки.
Такая же горькая участь ожидала и Апельсинку. Но, к счастью, она вовремя попала
в Пондишерийский зоопарк. И осталась доброй и послушной. Помню, когда я был
маленький, она обнимала меня своими ручищами и все рылась у меня в волосах
пальцами, каждый длиной с мою руку. Она была молодой самочкой - и просто
следовала материнским инстинктам. А когда выросла во всю свою природную стать, я
уже держался от нее подальше. Думалось, я знал Апельсинку так хорошо, что мог
предугадать любой ее жест, - знал не только ее привычки, но и все, на что она
вообще способна. Но этот взрыв гнева и неудержимой отваги убедил меня, что я
ошибся. Потому как знал ее лишь с одной стороны.
А она взяла и хватила гадину прямо по башке. Да еще как! Голова у гиены
хрястнулась о банку, к которой она только что подобралась, да с такой силой, что
передние лапы подкосились, - и я решил, что челюсть у нее разлетелась вдребезги
вместе с банкой. Но через мгновение гиена снова вскочила, ощерившись, - у меня
тоже волосы на голове встали дыбом, - хотя злобы у нее заметно поубавилось. Она
попятилась. Я торжествовал. И радовался за храбрую мою Апельсинку.
Правда, недолго.
Взрослой самке орангутана нипочем не одолеть взрослого самца пятнистой гиены.
Доказательством тому - сама жизнь. Да будет это известно всем зоологам. Будь
Апельсинка самцом, будь она настолько огромна, как мне того хотелось бы всем
сердцем, - другое дело. Однако, хоть она и жила в зоопарке как у Христа за
пазухой, ела вдосталь и порядком раздобрела, все равно вес ее едва дотягивал до
110 фунтов. Самки орангутанов раза в два меньше самцов. Но дело даже не в весе и
не в грубой силе. Апельсинка сумела бы за себя постоять. Дело скорее в ловкости
и опыте. Что плодоядный зверь смыслит в резне? Почем ему знать, куда кусать и
как цепко держать? Будь орангутан огромен, как гора, будь ручищи у него крепки,
как молоты, и гибки, как плети, а клыки длинны и остры, как клинки, и при том он
не будет знать, как пользоваться этим оружием, - толку от него никакого. Гиена
же одолеет человекообразную обезьяну и одними челюстями, потому что знает, чего
хочет и как добиться своего.
Гиена вернулась на прежнее место. Вспрыгнула на банку и схватила Апельсинку за
запястье раньше, чем та успела ее ударить. Апельсинка жахнула гиену по башке
другой рукой, но от удара гадина только злобно зарычала. Тогда Апельсинка
принялась кусаться, но гиена оказалась ловчее. Увы, Апельсинка не успевала
отбиваться, а если и защищалась, то беспорядочно. Она боялась - и страх был ей
только помехой. Гиена, отпустив ее запястье, тут же со знанием дела вцепилась ей
в глотку.
Онемев от жалости и ужаса, я глядел, как Апельсинка колошматит гиену куда
придется, клочьями вырывая из нее шерсть, в то время как гиена все крепче
сжимает челюсти у нее на горле. Апельсинка вела себя, как человек, до последнего
вздоха: в глазах - ужас чисто человеческий, да и хрипела она так же - почеловечески.
Она попыталась было вскарабкаться на брезент. Но гиена с силой ее
одернула. И они вместе рухнули с банки на дно шлюпки. Теперь я слышал только шум
возни, а видеть - ничего не видел.
Я - следующий. Это было ясно как день. Я с трудом приподнялся. Но сквозь слезы,
застившие мне глаза, почти ничего не видел. Но я оплакивал не моих родных и не
грозившую мне смерть. Я был слишком потрясен, чтобы думать об этом. А плакал я
от непомерной усталости - давно пора было перевести дух.
Я решил перебраться подальше на нос. Там брезент был закреплен втугую, а
посередине малость провисал; мне же предстояло одолеть по нему три-четыре
трудных, пружинящих шага. Надо было переступить через сетку и отвернутый край
брезента. А это оказалось не так-то просто: ведь шлюпку качало беспрестанно. В
том состоянии, в каком я тогда находился, это было сродни сложнейшему горному
переходу. Когда я оперся ногой на среднюю поперечную банку и ощутил ее крепость,
меня это ободрило так, как если бы я ступил на твердую землю. Я встал на банку
обеими ногами, радуясь, что стою крепко. Правда, у меня кружилась голова, но с
приближением решающей минуты в моей жизни от этого все чувства только
обострились. Я выставил руки перед собой - как еще было защищаться от гиены? А
она уже уставилась прямо на меня. Пасть у нее была в крови. Апельсинка лежала
здесь же, рядом с трупом зебры. Руки - широко раскинуты, коротенькие ноги -
сложены вместе и чуть вывернуты. Точь-в-точь Христос на кресте, только
обезьяний. И безголовый. Да, головы у нее уже не было. Из перегрызенного горла
била кровь. Глаза мои не могли на это глядеть, разум отказывался это понимать. И
я потупился - чтобы собраться с последними силами перед тем, как схватиться с
гиеной.
И тут у себя между ног, под банкой, я заметил голову Ричарда Паркера. Она была
громадная. Размером с Юпитер - во всяком случае, в моем воспаленном воображении.
А лапища - что пара томов Британской энциклопедии.
Я перебрался на прежнее место и затаился.
Всю ночь я бредил: мне чудилось, будто я сплю и просыпаюсь оттого, что увидел во
сне тигра.
Своим прозвищем Ричард Паркер был обязан одному нерадивому чиновнику. В
Бангладеш, в округе Кхулна, неподалеку от Сундарбана, пантера нагоняла страху на
все тамошнее население. Как-то она утащила маленькую девчушку. Все, что от нее
осталось, - крохотная ручонка с красновато-коричневым узорчиком на ладошке и
парой пластмассовых браслетиков. То была седьмая жертва хищницы за два месяца. И
на этом дело не кончилось. Следующей жертвой стал крестьянин: зверюга напала на
него в поле среди бела дня. Она утащила бедолагу в лес, сожрала большую часть
его головы, оторвала кусок правой ноги и слопала все внутренности. Тело же его
потом нашли на ветвях дерева. В ту ночь селяне устроили засаду, думая подстеречь
и прикончить пантеру, но та как в воду канула. Тогда в Управлении по охране
лесов наняли бывалого охотника. Тот засел в подвесной беседке на дереве у реки,
где хищница нападала дважды. А к колышку на берегу реки привязали козу. Охотник
просидел так не одну ночь. Он-то думал, что стережет старого, дряхлого самца со
стесанными зубами, который только и горазд что нападать на нерасторопного
человека. А тут как-то ночью выходит из леса здоровенная тигрица. С однимединственным
тигренком. Коза ну блеять. Тигренок, которому с виду было месяца
три, на нее даже не глянул. А потрусил прямиком к реке - и давай пить. Мать -
следом за ним. Если взять голод и жажду, то перевесит жажда. Только утолив
жажду, тигрица обратила внимание на козу, решив утолить и голод. У охотника было
два ружья: одно с боевыми патронами, а другое со снотворными стрелами. Хоть
тигрица и не была людоедкой, она объявилась слишком близко от деревни - и могла
стать угрозой для местных, тем более что с ней был тигренок. Охотник вскинул
ружье, заряженное стрелами. И выстрелил в тот миг, когда тигрица собиралась
наброситься на козу. Тигрица пришла в ярость, взревела и кинулась прочь.
Снотворные стрелы усыпляют не медленно, как чашка доброго чаю, а мгновенно - как
бутылка крепчайшего спиртного. К тому же чем больше животное дергается, тем
быстрее действует снотворное. Охотник вызвал по рации подручных. Те нашли
тигрицу аж за двести ярдов от реки. Она все еще была в сознании. Задние лапы у
нее парализовало, но передними она пока шевелила, и довольно бойко. Когда люди
подошли поближе, она хотела пуститься наутек, но не тут-то было. Тогда она
повернулась к ним и вскинула одну лапу - в знак угрозы. Но тут же оступилась и
рухнула наземь. И вскоре Пондишерийский зоопарк обзавелся парочкой новых тигров.
Тигренка подобрали неподалеку, в кустах: он сидел и пищал от страха. Охотник,
которого звали Ричардом Паркером, взял его голыми руками и, памятуя, с какой
жадностью тот лакал воду в реке, прозвал его Водохлебом. А чиновник из
транспортной конторы на станции в Хоуре оказался набитым дураком, притом
чересчур старательным. В результате в сопроводительных бумагах, которые мы
получили вместе с тигренком, было черным по белому написано, что зовут его
Ричардом Паркером, а охотника - Водохлебом по фамилии Бесфамильный. Отец хохотал
до упаду, ну а тигренок так и остался Ричардом Паркером.
А вот изловил ли Водохлеб Бесфамильный пантеру-людоедшу - чего не знаю, того не
знаю.
Утром я не мог пошевельнуться. Так ослаб, будто меня пришпилили к брезенту. В
голове все перепуталось. Но я заставил себя думать. Наконец мысли неспешно
потянулись друг за другом, как верблюжий караван по пустыне.
День был такой же, как вчера, - теплый и пасмурный; низкие облака, легкий
ветерок. Это - первая мысль. Шлюпку покачивало - вторая.
Только сейчас я задумался о еде. За три дня у меня во рту маковой росинки не
было, да и глаз я не сомкнул ни на минуту. Сообразив, что в этом-то и есть
причина моей слабости, я немного приободрился.
Ричард Паркер был здесь же, в шлюпке. В сущности - прямо подо мной. Как ни
странно, это была правда, не нуждавшаяся в подтверждении, однако лишь после
долгих размышлений и сопоставлений тех или иных фактов и событий я понял, что
это не сон, не бред, не расстройство памяти, не наваждение и не какой бы то ни
было обман чувств, а самая что ни на есть суровая правда, вот только осознанная
в состоянии сильнейшего нервного возбуждения. Я непременно это проверю - как
только мне полегчает.
Как же меня угораздило проглядеть четырехсотпятидесяти-фунтового бенгальского
титра? Как я не заметил его за эти два дня в двадцатишестифутовой шлюпке? Просто
загадка, но я обязательно ее разрешу, вот только малость окрепну. Как ни крути,
Ричард Паркер изловчился стать самым солидным "зайцем" - понятное дело, по
габаритам - в истории мореплавания. Если считать от кончика носа до кончика
хвоста, он занимал добрую треть судна, на борту которого оказался.
Вы, наверное, решили, что в ту минуту я потерял всякую надежду. И то верно.
Впрочем, довольно скоро я воспрял духом. В спорте такое случается сплошь и
рядом, правда же? В теннисе слабый соперник бросается в атаку что есть мочи - и
быстро сдает. Чемпион выигрывает гейм за геймом. Однако в последнем сете, когда
слабаку уже нечего терять, он успокаивается и становится хладнокровным и
дерзким. Его словно прорывает - и чемпиону приходится изрядно попотеть, чтобы
набрать победные очки. Так же и со мной. Справиться с гиеной в принципе было
возможно, не то что с громадиной Ричардом Паркером, - насчет него и беспокоиться
не стоило. С тигром на борту мне точно конец. В таком случае, почему бы мне не
поискать чего-нибудь съестного, а заодно и жажду утолить?
В то утро я буквально умирал от жажды - она-то, думаю, меня и спасла. Теперь,
когда это слово прочно засело у меня в голове, ни о чем другом я уже и помыслить
не мог, как будто у самого слова был соленый вкус, и чем чаще я о нем думал, тем
больше страдал. Слыхал я, что от удушья люди мучаются куда сильнее, чем от
жажды. Но зато недолго. Через несколько минут человек умирает - мучениям
приходит конец. А жажда превращается в долгую пытку. Вот вам пример: Христос
умер на кресте от удушья, но жаловался только на жажду. И уж если Бог
Воплощенный страдал от жажды, то я, простой смертный, и подавно. Впору было даже
свихнуться. Еще никогда не приходилось мне испытывать таких физических мук,
такого омерзительного, вязкого привкуса во рту, таких спазмов в горле и такого
ощущения, словно кровь превращается в густой, тягучий сироп. Вот уж
действительно, какой там тигр по сравнению с этими муками.
Я уже не думал о Ричарде Паркере. Забыв о страхе, я принялся шарить в поисках
воды.
"Волшебная лоза" в моем мозгу вдруг резко дернулась, указуя на животворный
источник, стоило мне только вспомнить, что я нахожусь в самой что ни на есть
настоящей спасательной шлюпке, а в таких шлюпках предусмотрено все жизненно
необходимое. В самом деле - вполне разумно. Какой капитан не позаботится о своем
экипаже? Какой шипчандлер[[17] - шипчандлер, судовой поставщик (торговец,
снабжающий суда продовольствием и корабельным оборудованием)] упустит случай
подзаработать под благовидным предлогом спасения человеческой жизни? Сказано -
сделано. На борту должна быть вода - остается ее найти.
А значит, хватит сидеть сиднем.
Я перебрался на середину шлюпки - к кромке брезента. С большим трудом. Я словно
карабкался по склону вулкана, собираясь заглянуть в его жерло, где клокочет
огненная лава. Распластался. И осторожно высунулся наружу. Но ничего такого не
увидел. Во всяком случае - Ричарда Паркера. Зато гиену было видно очень хорошо.
Она притаилась за останками зебры и поглядывала на меня.
Я уже не боялся гиены. До нее было футов десять, но сердце у меня даже не
екнуло. Хоть какой-то прок от Ричарда Паркера. Бояться какую-то уродливую псину,
когда у тебя под носом тигр, - все равно что бояться щепок, когда кругом валят
лес. Я страх как разозлился на эту тварь. "Мерзкая гадина", - вырвалось у меня.
Я не встал и не вышвырнул ее за борт лишь потому, что под рукой не оказалось
палки, да и силенок было маловато, а не оттого, что струсил.
Почуяла ли гиена, что я воспрял духом? Может, смекнула: "Вот он, суперальфа,
глядит прямо на меня - не лучше ли поджать хвост?" Не знаю. Во всяком случае,
она не шелохнулась. А когда опустила голову, мне даже показалось, что ей хочется
спрятаться от меня подальше. Но разве тут спрячешься? Твари скоро предстояло
отправиться в мир вечной пустыни. Ричард Паркер - вот из-за кого гиена вела себя
так странно. Потому-то она и таилась в своем крохотном закутке, позади зебры, и
долго выжидала, прежде чем ее разорвать. Она боялась зверя покрупнее, боялась
прикоснуться к его добыче. Да и временно-напряженное перемирие между Апельсинкой
и гиеной, равно как и отсрочка моей смерти, - все это объяснялось тем же: рядом
с таким огромным хищником все мы были добычей, и тут уж не до привычных
охотничьих повадок. Присутствие тигра, похоже, только и спасло меня от гиены -
классический пример того, как можно угодить из огня да в полымя.
Но громадный зверь вел себя довольно странно - и гиена осмелела. Почему же всетаки
Ричард Паркер пролежал тихо-мирно три дня кряду - вот вопрос. Тому могло
быть только два объяснения: снотворное и морская болезнь. Отец постоянно пичкал
некоторых зверей снотворным, чтобы они вели себя спокойно. Может, он и Ричарда
Паркера напичкал незадолго до того, как судно пошло ко дну? Может, встряска при
кораблекрушении - шум, гам, падение в море, изнурительный заплыв до шлюпки -
усугубила
...Закладка в соц.сетях
