Жанр: Драма
Жизнь пи
...азались такие крепкие, что приходилось
их вырывать вместе с кожей, - я уже не ощипывал ее, а раздирал на куски. Она
оказалась легкой как пушинка, хотя с виду была огромная. Я схватил нож и ободрал
ее всю целиком. Надо же, какая здоровенная, а мяса всего ничего - только на
грудке! Оно оказалось жестче, чем у корифены, а на вкус - рыба рыбой. В желудке
у нее, кроме кусочка корифены, который я только что ей скормил, были еще три
маленькие рыбешки. Смыв с них остатки желудочного сока, я их съел. Съел я и
птичье сердце, и печенку, и легкие. Проглотил глаза и язык и запил водой -
только одним глоточком. Потом сломал ей череп и высосал крошечный мозг. Объел и
перепонки на лапах. От птицы остались лишь кожа, кости да перья. Все это я
бросил под брезент Ричарду Паркеру, который даже не заметил, как прилетела
птица. Только сейчас наружу высунулась огненно-рыжая лапа.
Из его логова еще несколько дней летели пух и перья - их тут же сдувало ветром в
море. А в воде все это проглатывали рыбы.
Но ни одна птица не возвестила мне, что земля близко.
Глава 85
А однажды я встретился с молнией. Небо стало черным-черно - день превратился в
ночь. Ливень так и хлестал. Где-то вдалеке прогремел гром. Я думал, на том все и
кончится. Но поднялся ветер и принялся швырять дождь туда-сюда. И тотчас небо с
треском раскололось пополам и белая вспышка пронзила воздух и воду - поодаль от
шлюпки, но все было видно как на ладони. Белые проблески разошлись под водой от
ее ствола, точно, корни: гигантское древо богов встало на миг посреди океана.
Мне бы и в голову не пришло, что так бывает, - чтобы молния ударила в море. Гром
грянул с чудовищной силой. Вспышка была невероятно яркая.
Я повернулся к Ричарду Паркеру и сказал:
- Видал, Ричард Паркер? Это была молния. Ричард Паркер распластался на дне
шлюпки, растопырив лапы, и затрясся от ужаса.
На меня же это зрелище подействовало совсем иначе - будто вытолкнуло меня за
пределы, положенные смертным. И тут сверкнула еще одна молния - гораздо ближе.
Наверное, целила в нас: мы только-только перевалили гребень волны и покатились
под откос, как она ударила позади - в самую вершину. Мир взорвался горячей водой
и паром. Две, от силы три секунды в небе плясал ослепительно белый осколок
стекла - разбитого окна в космос, бесплотный, но исполненный колоссальной мощи.
Десять тысяч труб и двадцать тысяч барабанов не наделали бы такого шума, как эта
молния, - загрохотало так, что я и впрямь чуть не оглох. Море побелело; вообще
все цвета куда-то подевались. Остались только слепящая белизна и беспросветная
темень. Свет пронзал темноту, но не рассеивал. Исчезла молния так же как и
вспыхнула, - в мгновение ока, раньше даже, чем на нас обрушился горячий душ. А
огретая по макушке волна слилась с чернотой океана и покатилась себе дальше, как
ни в чем не бывало.
Я застыл как громом пораженный - почти в буквальном смысле слова. Но страшно не
было.
- Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда! -
пробормотал я скороговоркой. А Ричарду Паркеру крикнул: - Да хватит тебе
трястись! Это же чудо! Божественная сила прорвалась к нам! Это же... это...
Подходящего слова я так и не нашел - настолько все это было необъятно и
потрясающе. Я онемел от восторга, даже вздохнуть толком не мог. Я повалился на
брезент и широко раскинул руки и ноги. Скоро я продрог до мозга костей под этим
дождем. Но все равно улыбался. Я побывал на волоске от смертоносного
электрического разряда и ожогов третьей степени, но до сих пор вспоминаю эту
встречу как одно из мгновений совершенного счастья, так редко выпадавших мне на
долю в те дни великого испытания.
Пережив настоящее чудо, так легко отбросить все мелочные помышления и предаться
мыслям, объемлющим мир от края до края, вмещающим гром и звон, глубь и мель,
близь и даль.
- Ричард Паркер! Корабль!
Однажды мне довелось-таки выкрикнуть эти слова. О, какая радость! Все обиды и
разочарования позабылись вмиг. Я прямо-таки просиял от счастья.
- Все у нас получилось! Мы спасены! Понимаешь, Ричард Паркер? СПАСЕНЫ! Ха-ха-ха!
Ха-ха-ха!
Я, конечно, попытался взять себя в руки. Что если судно пройдет слишком далеко и
нас не заметят? Что тогда делать? Выстрелить из ракетницы? Ерунда.
- Идет прямо на нас, Ричард Паркер! Ох, спасибо тебе, Господь Ганеша! Будь Ты
благословен во всех Твоих ипостасях, Аллах-Брахман!
Нет, мимо оно не пройдет. Что может быть прекрасней, чем счастье спасения? Да
ничего - уж вы мне поверьте! Я поднялся на ноги - впервые за долгое время
решился на такое усилие.
- Ты только представь себе, Ричард Паркер! Люди! Еда! Постель! Опять заживем! Оо-о,
какое счастье!
А судно все приближалось. Смахивало на танкер. Я уже различал очертания его
носа. Спасение шло к нам в одеждах черного металла, окаймленных белой полосой.
- А что, если...
Я не посмел произнести этих слов. Но разве так уж невозможно, что отец с матерью
и Рави тоже спаслись? Ведь на "Цим-цуме" спасательных шлюпок было полно. Может,
они уже давным-давно в Канаде и с тревогой ждут от меня вестей. Может, вообще
все спаслись, а меня одного не нашли.
- Господи, до чего же они огромные, эти нефтевозы! На нас медленно наползала
гора.
- Может, они уже в Виннипеге? Хотел бы я посмотреть на. наш новый дом. Как ты
думаешь, Ричард Паркер, есть ли в канадских домах внутренние дворики, как в
тамильских? Нет, наверно, нет. Их в первую же зиму завалило бы снегом. А жаль.
Не знаю места спокойнее, чем тихий внутренний дворик солнечным днем. Интересно,
а какие пряности растут в Манитобе? До судна было уже рукой подать. Пора бы им и
остановиться, а не то скоро придется разворачивать назад.
- Так какие все-таки пряности... О Господи!
Тут я с ужасом осознал, что танкер идет не просто нам навстречу, а прямиком на
нас. Исполинская стена металла с каждой секундой разрасталась вширь. И
опоясывавшая ее гигантская волна катилась вперед неумолимо. Ричард Паркер
наконец почуял надвигавшуюся на нас смертоносную громаду. Он повернулся и залаял
на нее, но не по-собачьи, а как подобает тигру - могуче и страшно, точь-в-точь
под стать нашему положению.
- Ричард Паркер! Оно нас сейчас задавит! Что же делать?! Быстрей, быстрей,
ракетницу! Нет! Надо грести. Так... Весло в уключину... Есть! ПЛЮХ! ПЛЮХ! ПЛЮХ!
ПЛЮХ! ПЛЮХ! ПЛЮ...
Носовая волна подхватила нас и подбросила кверху. Ричард Паркер съежился, шерсть
у него встала дыбом. Шлюпка соскользнула с гребня волны, разминувшись с носом
нефтевоза на какую-то пару футов.
А борт протянулся, казалось, на добрую милю. Целая миля высоченной черной стены
каньона, целая миля замковых укреплений - и ни единого часового, что заметил бы,
как мы изнываем во рву. Я пальнул-таки из ракетницы, но не смог толком
прицелиться. Вместо того чтобы взмыть над бастионами и взорваться у капитана под
носом, заряд срикошетил от борта, улетел в океан и, прошипев что-то на прощание,
испустил дух. Я дул в свисток что было мочи. Я орал во всю глотку. И все
напрасно.
Скрежеща машинами и взрывая воду винтами, судно проползло мимо, а мы остались
барахтаться в пене кильватерной струи. Столько недель я слышал одни только звуки
природы, что весь этот механический шум показался чем-то невероятным и жутким и
ошеломил меня до немоты.
И двадцати минут не прошло, а трехсоттысячетонная махина превратилась в
крохотное пятнышко на горизонте. Я отвернулся, а Ричард Паркер еще немного
посмотрел танкеру вслед. Потом отвернулся и он, и на мгновение наши взгляды
встретились. Тоска и обида, мука и одиночество отражались в моих глазах. Он же
осознал только, что случилось нечто из ряда вон выходящее, - такое, чего ему не
уразуметь никогда. Он не понимал, что мы упустили шанс на спасение. Понимал он
только одно: что его вожак, этот чудной, непредсказуемый тигр, чем-то взволнован
до крайности. Но его, Ричарда Паркера, это не касалось - значит, можно было еще
вздремнуть. На все происшедшее он только и отозвался, что капризным зевком.
- Я люблю тебя! - Слова сорвались с губ во всей своей чистоте и безоглядности.
Грудь разрывалась от нахлынувших чувств. - Правда. Я люблю тебя, Ричард Паркер.
Не знаю, что бы я сейчас делал, если б не ты. Я бы не выдержал. Точно. Умер бы
от безнадеги. Держись, Ричард Паркер! Держись, не сдавайся! Я тебя доставлю на
сушу - честное слово, клянусь!
Один из любимых моих способов скрываться от жестокой реальности сводился, по
сути, к легкому удушению. У меня была для этого специальная тряпочка, вырезанная
из остатков одеяла. Я ее называл тряпочкой грез. Я окунал ее в морскую воду и
отжимал, чтобы не капало. Потом устраивался на брезенте поудобнее и клал
тряпочку на лицо, прилаживая поплотнее. И впадал в забытье, что, в общем-то,
несложно, когда ты и так в полном ступоре. Но с тряпочкой грез это уже был не
просто ступор. С тряпочкой - должно быть, из-за нехватки кислорода - меня
посещали самые необычайные грезы и сны, видения и мысли, ощущения и картины из
прошлого. И времени - как не бывало! Если судорога или непроизвольный вздох
вырывали меня из оцепенения и тряпочка падала, я тотчас приходил в себя и
радовался, как незаметно пролетело время. Некоторым доказательством тому служила
высохшая тряпочка. Но гораздо убедительнее было ощущение перемены - ощущение,
что этот вот настоящий момент отличается от того настоящего момента, который ему
предшествовал.
Как-то раз мы наткнулись на плавучую свалку. Сначала на воде заблестели жирные
пятна. А вскоре показались отходы, бытовые и промышленные, - главным образом
пластиковый мусор всевозможных расцветок и форм, но попадались и деревяшки,
пивные банки и винные бутылки, какие-то лохмотья и обрывки веревок, и все это
плавало в облаке желтой пены. Мы въехали в него прямиком. Я высматривал по
сторонам, не попадется ли чего пригодного. Наконец выудил пустую винную бутылку,
заткнутую пробкой. Потом шлюпка натолкнулась на холодильник без мотора,
плававший кверху дверцей. Я дотянулся до него, ухватился за ручку и распахнул
дверцу. В ноздри мне ударила вонь - резкая и мерзкая, концентрированная до
осязаемости. Зажав рот и нос, я заглянул внутрь. Темные пятна и потеки, куча
гнилых овощей, зеленое желе - бывшее молоко, давным-давно свернувшееся и кишащее
всякой заразой, а еще - расчлененный труп какого-то животного, дошедший уже до
такой стадии разложения, что опознать его я не смог. Наверное, судя по размерам,
ягненок. Во влажном, наглухо замкнутом чреве холодильника вонь успела
перебродить и вызреть до едкой горечи. Она рванулась на волю с такой яростью,
что у меня закружилась голова, в животе забурлило, ноги подкосились. К счастью,
море тотчас хлынуло в эту чудовищную дыру и затопило холодильник. Освободившееся
пространство заполнили другие отбросы.
Помойка осталась позади, но с той стороны еще долго тянуло смрадом. А жирные
пятна на боках шлюпки смылись только через день.
Я вложил в бутылку записку: "Японский сухогруз "Цимцум", совершавший рейс под
панамским флагом, затонул 2 июля 1977 года в Тихом океане, в четырех днях хода
от Манилы. Нахожусь в спасательной шлюпке. Пи Патель - мое имя. Еды пока
хватает, воды тоже, но с бенгальским тигром серьезные проблемы. Пожалуйста,
известите родных в Виннипеге, Канада. Помогите чем можете - буду очень
благодарен. Большое спасибо". Я закупорил бутылку и накрыл пробку полиэтиленом.
Обмотал горлышко нейлоновой ниткой и крепко завязал. И отдал бутылку на волю
волн.
Истерзано было все. Все истомилось под палящим солнцем и ударами волн. Шлюпка и
плот, пока он еще у меня был, брезент, опреснители и дождезаборники, пластиковые
пакеты и тросы, одеяла и сетка - все истрепалось, растянулось и обвисло,
растрескалось, высохло, прогнило, изорвалось и выцвело. Оранжевое стало белесым.
Гладкое - шероховатым. Шероховатое - гладким. Что было острым, затупилось. Что
было целым, превратилось в лохмотья. Я натирал вещи рыбьей кожей и черепашьим
жиром, пытался их смазывать, но все было без толку. Соль въедалась во все
миллионами жадных ртов. А солнце нещадно все поджаривало. Оно усмиряло до
некоторой степени Ричарда Паркера. Обдирало дочиста скелеты и обжигало их до
сверкающей белизны. Сожгло мою одежду, сожгло бы и кожу, как я ни был смугл, -
но я прятался от него под одеялами и панцирями черепах. Когда жара становилась
нестерпимой, я обливался морской водой из ведра; иногда вода бывала горячей, как
сироп. А еще солнце истребляло все запахи. Не помню никаких запахов. Только
запах упаковок от использованных ракетниц. Они пахли кмином - кажется, я уже
говорил? А так - не помню даже, чем пахнул Ричард Паркер.
Мы умирали. Довольно медленно, так что я этого, в общем-то, не чувствовал. Но
регулярно подмечал - стоило только взглянуть на нас, на этих двух изможденных
животных, измученных жаждой и голодом. У Ричарда Паркера мех потускнел, начал
даже выпадать клочьями на плечах и бедрах. Он страшно отощал, превратился в
какой-то блеклый бурдюк с костями. Я тоже иссох: солнце выпило из меня влагу,
кости выпирали из-под истончившейся кожи.
Я перенял у Ричарда Паркера привычку спать по много часов подряд - невообразимо
долго. Впрочем, то был не совсем сон - скорее, полузабытье, в котором видения и
явь смешивались до неразличимости. Тряпочка грез очень помогала.
Вот последние страницы моего дневника:
Сегодня видел здоровенную акулу - до сих пор таких огромных не видал.
Первобытное чудище, футов двадцать длиной. Полосатая. Тигровая акула - очень
опасная. Кружила вокруг нас. Боялся, что нападет. Подумал: с одним тигром
ужился, но второй - это чересчур. Не напала. Уплыла. Облаков много, но без
толку.
Дождя все нет. Только с утра пасмурно было. Дельфины. Попытался одного
забагрить. Оказалось, не держусь на ногах. Р.П. ослаб и нервничает. А я такой
слабый, что не смогу отбиться, если он нападет. Сил не хватит в свисток дунуть.
Ветра нет, жара страшная. Солнце так и палит. Как будто мозги закипают. Ужас.
Изнемог душой и телом. Скоро умру. Р. П. дышит, но не шевелится. Тоже скоро
умрет. Не убьет меня.
Спасение. Дождь на целый час, восхитительный, прекрасный ливень. Напился,
наполнил пакеты и банки, нахлебался так, что ни капли больше не влезло бы. Смыл
с себя соль. Подполз посмотреть на Р. П. Не реагирует. Свернулся клубком, хвост
распластал. Шерсть слиплась комками. Намок и стал меньше. Костлявый. Первый раз
за все время потрогал его. Проверить - не умер ли. Нет. Еще теплый. Удивительное
дело. Даже в таком состоянии - крепкий, мускулистый, живой. Вздрогнул, будто я -
комар. Наконец пошевелился - вода поднялась до носа. Конечно, лучше попить, чем
захлебнуться. Еще хороший знак: дернул хвостом. Бросил ему под нос кусок
черепашьего мяса. Не берет. Наконец приподнялся - попить. Пил и пил. Поел. На
ноги так и не встал. Битый час вылизывался. Заснул.
Все без толку. Сегодня я умру.
Я умру сегодня.
Умираю.
Это была последняя запись. Я, конечно, не умер, но ничего больше не записывал.
Видите эти спиральки, продавленные на полях страницы? Я боялся, что бумага
кончится. А кончились ручки.
- Что с тобой, Ричард Паркер? Ты что, ослеп?
Я помахал рукой у него перед носом.
Последние пару дней он все тер глаза и безутешно мяукал, но я не обращал
внимания. Если в чем и не было недостатка на нашем столе, так это во всяческих
хворях да болячках. Я поймал корифену. Мы уже три дня ничего не ели. Накануне к
шлюпке подплыла черепаха, но втащить ее на борт не было сил. Корифену я разрезал
пополам. Ричард Паркер смотрел на меня. Я бросил ему половину. Думал, схватит ее
на лету, - но он и ухом не повел, пока рыба не шмякнулась ему в морду. Тогда он
наклонился. Понюхал слева, справа. Наконец нашел и принялся есть. С едой мы
теперь возились подолгу.
Я заглянул ему в глаза. Вроде ничего особенного... только у внутренних уголков они
слезились чуть больше обычного. А так ничего страшного - по сравнению с тем, до
чего он вообще докатился. От нас обоих к тому времени остались кожа да кости.
Тут я сообразил, что ответ на мой вопрос - в самом осмотре, которому я подверг
его. Ричард Паркер и ухом не повел, когда я уставился ему прямо в глаза, точно
окулист. А к такому пристальному взгляду никакой тигр не останется равнодушен -
разве только слепой.
Бедный Ричард Паркер, подумал я. Скоро отмучается - и я с ним заодно.
На следующий день я почувствовал в глазах какое-то жжение. Я тер их и тер, но от
этого только сильней чесалось. Мне пришлось хуже, чем Ричарду Паркеру: вскоре
глаза начали гноиться. А потом наступила тьма, и избавиться от нее я не мог,
сколько ни моргал. Сначала появилось черное пятнышко - прямо передо мной, в
самом центре поля зрения. Потом пятно расплылось и затянуло мир сплошной
пеленой. Утром следующего дня я уже не увидел солнца - только в узкую щелку в
верхней части левого глаза проникал тоненький луч, словно в крохотное высокое
оконце. К полудню я погрузился в беспросветный мрак.
Я цеплялся за жизнь. Я тихо сходил с ума. Пекло было адское. Я так ослаб, что не
мог больше держаться на ногах. Губы пересохли и потрескались, слюна стала вязкой
и смрадной, рот наполнился каким-то омерзительным вкусом. Вся кожа горела.
Иссохшие мышцы ныли. Руки и ноги, особенно ступни, распухли и постоянно болели.
Я мучился голодом, а еды так и не было. Что же до воды, то Ричард Паркер пил так
жадно, что мне в тот день пришлось ограничиться пятью крошечными глоточками. Но
все эти физические страдания были ничто по сравнению с душевной пыткой, которая
мне предстояла. Со дня, когда я ослеп, начались самые страшные муки. Не могу
сказать, на какой именно день это случилось. Я ведь уже говорил - время утратило
всякий смысл. Должно быть, где-то между сотым и двухсотым днем. И я был уверен,
что не продержусь больше ни дня.
На следующее утро я перестал бояться смерти и решился умереть.
Я пришел к печальному выводу, что не могу больше заботиться о Ричарде Паркере.
Не вышло из меня служителя зоопарка. Мысль о том, что Ричард Паркер скоро
погибнет, угнетала меня сильнее, чем неизбежность собственной смерти. Но я был
сломлен, изможден вконец и действительно не мог больше ничего для него сделать.
Меня покидали последние силы. Смертельная слабость разливалась по всему телу. До
вечера мне не дожить. Чтобы облегчить себе расставание с жизнью, я решил утолить
нестерпимую жажду, мучившую меня уже так давно. И выхлебал столько воды, сколько
смог. Вот бы еще хоть кусочек съесть напоследок! Но, видать, не суждено. Я
устроился в середине шлюпки, прислонившись к скатанному краю брезента. Закрыл
глаза и стал ждать, пока испущу последний вздох.
- Прощай, Ричард Паркер, - пробормотал я. - Прости, что подвел тебя. Я старался
как мог. Не поминай лихом. Папа, мама, дорогие мои, дорогой мой Рави,
здравствуйте! Встречайте вашего любящего сына и брата. И часа не было, чтобы я о
вас не вспомнил. Скоро я снова увижу вас, и это будет самый счастливый миг в
моей жизни. Вверяю судьбу мою в руки Бога, а Он есть любовь, и я люблю Его.
И до меня донеслось:
- Тут кто-то есть?
Поразительно, чего только не услышишь в одинокой тьме угасающего сознания! Звук
без формы и цвета звучит так странно. Когда ослепнешь, то и слышать начинаешь
по-другому.
- Тут кто-то есть? - вновь послышалось мне.
Я сделал вывод, что сошел с ума. Печально, но ничего не попишешь. Беда не
приходит одна, а безумие - самая подходящая ей компания.
- Тут кто-то есть? - назойливо повторил тот же голос.
Что поражало в этом бреде, так это его необычайная внятность. Голос был
своеобразный, скрипучий, с усталой хрипотцой. Я решил подыграть ему. И
отозвался:
- Конечно, есть. Всегда кто-нибудь да есть. Иначе кто бы мог задать такой
вопрос?
- Я подумал, может, тут кто-то еще.
- Что значит "кто-то еще"? Да ты хоть понимаешь, где находишься? Если этот плод
фантазии тебе не по вкусу, выбери другой. Слава богу, выбирать есть из чего.
Гм-м-м. Плод. Плод. А неплохо звучит...
- Неужели никого нет?
- Цыц! Я мечтаю о плодах.
- Плоды! У тебя есть фрукты? А можно мне кусочек? Пожалуйста, прошу тебя! Всего
кусочек. Я умираю с голоду.
- Не фрукты. Плоды. Целый сад - выбирай на вкус.
- Целый сад! А можно мне...О-о-о, умоляю!...
Голос умолк - видно, ветру и волнам наскучило издеваться над моим слухом.
- Какие они сочные, какие тяжелые и душистые, - продолжал я. - Ветви так и
ломятся - до самой земли склонились. Только на одном дереве - сотни три плодов,
не меньше...
Тишина.
И опять этот голос:
- Давай поговорим о еде...
- Вот это мысль!
- Что бы ты съел, если бы мог заказать все что угодно?
- Отличный вопрос! Я закатил бы пир горой! Начал бы с риса и самбара. Потом -
рис с черным далом и рис с йогуртом, потом...
- А я бы...
- Погоди, еще не все. Потом я поел бы острого самбара с тамариндом и самбара с
зеленым луком, и...
- И что?
- Не перебивай. Еще я бы заказал сагу из овощной смеси и овощную корму,
картофельную масалу, капустное вадаи и масалу досаи, острый чечевичный расам и...
- Понятно.
- Погоди. Еще пориял с фаршированными баклажанами и куту с кокосом и ямсом,
рисовые идли и вадаи с йогуртом, овощные баджи и...
- Звучит очень...
- Чуть не забыл! Чатни! Кокосовое чатни и мятное чатни, маринованный зеленый
чили и маринованный крыжовник, и все это - с обычными нанами, попадомами и
паратхами, ну и, конечно, пури.
- Звучит...
- Стой, еще салаты! Салат из манго с йогуртом, салат из бамии с йогуртом и самый
обыкновенный салат из свежих огурцов. А на сладкое - миндальный паясам и
молочный паясам, оладьи с пальмовым сахаром, арахисовые тоффи и кокосовое бурфи,
а еще - ванильное мороженое с горячим, густым шоколадным соусом.
- И все?
- А запил бы я все это десятью литрами свежей, чистой, прохладной воды со льдом
и чашечкой кофе.
- Звучит очень недурно.
- Ну да.
- А скажи мне, что такое куту с кокосом и ямсом?
- Неземное наслаждение, вот что это такое. Берешь ямс, тертую мякоть кокоса,
зеленые бананы, порошок чили, молотый черный перец, молотую куркуму, семена
кмина, семена китайской горчицы и чуточку кокосового масла. Поджариваешь кокос
до золотистого цвета...
- Можно спросить?
- Что?
- Почему именно куту с кокосом и ямсом? Почему не вареный говяжий язык под
горчичным соусом?
- Это же мясное!
- Ну да. А потом - требуха.
- Требуха?! Только что сожрал язык бедной скотины, а теперь хочешь и желудок'?
- Именно! Просто мечтаю о tripes a la mode de Caen...[[21] - Требуха по-каннски
(фр.).] тепленькой... со сладким мясом...
- Сладкое мясо? А это еще что такое?
- Сладкое мясо - это поджелудочная железа теленка.
- Поджелудочная железа?!
- Если ее обжарить да протушить с грибным соусом - просто объедение!
И откуда только брались эти отвратительные, святотатственные рецепты? До чего же
я докатился, если размышляю о корове с теленком как о еде? Что на меня нашло?
Может, встречный ветер отнес шлюпку обратно, к той плавучей помойке?
- Ну, и какую еще гадость ты придумаешь?
- Телячьи мозги под коричневым масляным соусом.
- Что, назад к голове?
- Суфле из мозгов!
- Мне уже дурно. Есть на свете хоть что-нибудь, чего бы ты не съел?
- Чего бы я только не отдал за суп из бычьих хвостов! За жареного молочного
поросенка, фаршированного рисом, колбасками, абрикосами и изюмом. За телячьи
почки под соусом из сливочного масла, горчицы и петрушки. За маринованного
кролика, тушенного в красном вине. За колбаски из куриной печени. За паштет из
свинины и печенки с телятиной. И лягушек. Ах, до чего же лягушек хочется!
- Меня сейчас стошнит.
Голос умолк. Я дрожал от омерзения. Безумие в голове - еще куда ни шло, но в
желудке?! Это уже нечестно. И вдруг меня осенило.
- А стал бы ты есть сырую говядину с кровью? - спросил я.
- Еще бы! Обожаю мясо по-татарски.
- А свернувшуюся кровь мертвой свиньи?
- Да хоть каждый день, только с яблочным соусом!
- Хочешь сказать, ты съел бы любую часть животного? Все до последнего?
- Студень из свиных обрезков с сосисками! Целую тарелку!
- А как насчет морковки? Съел бы ты обычную сырую морковь?
Ответа не последовало.
- Ты что, не слышишь? Морковку ты съел бы?
- Слышу, слышу. Если честно... Будь у меня выбор - нет. Не про меня такая еда.
Невкусно.
Я расхохотался. Ну, так я и знал! Это не голоса в голове. И ничего я не спятил.
Это Ричард Паркер со мной разговаривает. Кровожадный негодяй! Столько дней
прожили бок о бок, а он, подлец, все отмалчивался, только перед смертью язык
развязал. Побеседовать с тигром - вот это здорово! Меня тут же разобрало пошлое
любопытство, вроде того, которым поклонники донимают кинозвезд.
- Слушай, а вот мне любопытно... скажи, ты убивал когда-нибудь человека?
Сам-то я думал, что едва ли. Людоеды среди животных - такая же редкость, как
убийцы среди людей, а Ричарда Паркера отловили еще тигренком. Но как знать, не
случалось ли его матери сцапать человека, пока ее саму не сцапал Водохлеб?
- Ну и вопрос, - возмутился Ричард Паркер.
- А что такого? Резонный вопрос.
- Да ну?
- Конечно.
- Интересно, почему это?
- Ну, такая уж у тебя репутация.
- Да ну?
- А ты что, не знал?
- Нет.
- Ну, раз ты сам не видишь, скажу тебе прямо: да, именно такая у тебя репутация.
Так что? Случалось тебе людей убивать?
Молчание.
- Ну же? Скажи правду.
- Да.
- О-о-о! Прямо мороз по коже. И скольких ты?...
- Двоих.
- Ты убил двух человек?
- Мужчину и женщину.
- Сразу?
- Нет. Сначала мужчину, потом женщину.
- Чудовище! Ну и весело небось тебе было. Небось позабавился, слушая их вопли.
- Ничего подобного.
- Ну, и как они тебе?
- Как они мне!
- Да не будь же ты таким тупым. Пришлись они тебе по вкусу?
- Нет.
- Так я и думал. Говорят, животному надо время, чтобы к этому пристраститься.
Так зачем же ты их убил?
- Нужда заставила.
- Вот они каковы, нужды чудовища. Хоть раскаиваешься?
- Все было просто: или они, или я.
- Вот они, нужды чудовища во всей своей аморальной простоте. Но
...Закладка в соц.сетях
