Жанр: Драма
Князь мира
...еперь Недотяпа покачал на него головой и пока ничего не ответил.
— Да что ты мотаешь башкой? Украл, так и ладно! Только хорошо, если
следов за собой не оставил, а ну, как разыщут?.. Каково тогда будет? --
скрестил руки Никита Мироныч.
— Да что ты, батюшка наш, Никита Мироныч? — весь так и расплылся в
широкую и блаженную улыбку Недотяпа. — Что ты?.. Ты послушай, что я скажу!
— А ну, говори!
— Ты думаешь, на свете нет добрых людей?
— Есь, только не здесь, — перебил насмешливо Никита Мироныч.
— Да ты не перебивай... я и сам по малоумству собьюсь... подожди. Ты
думаешь, на свете нет добрых людей? Есь... есь, Никита Мироныч, есь на свете
добрые люди. Только мы их не замечаем, да и они тоже не замечают себя... Так
и играем в злую прятку друг с другом. Постой... погоди... а я вот как увижу,
что добрый человек идёт мне навстречу, так сейчас вот так пальчиком ему,
чтобы остановился и душу открыл... "Ты добрый челэк?" — спрошу.
"Добрый!" — ответит. "Ну, и я тоже, — скажу тут, — тоже не злой! Подай
Христа ради..."
— Так тебе, гольтепе, и поверили, — перебил староста.
— Где же поверить, — спокойно продолжал Недотяпа, — и добрый челэк
тут не поверит... А я ему прямо в глаза, чтобы уразумел без дальнего слова:
я, мол, добрый челэк... рысачок! Клади мне в шапку семитку али копеечку
брось, Христа оспода ради... Понял, мол?.. Кровный, значит, рысак, осподу
богу, мол, добрый челэк, тружусь и барыне своей вот оброк собираю, и ты со
мною трудись, и тебе от этого лучше будет. Ну, добрый челэк посмеётся,
посмеётся и по доброте своей сунет за такую прибаутку семитку, а злой...
злой что ж, даст пинка, и за это спасибо.
— Да, — поглядел Никита Мироныч странными, непонимающими глазами на
Недотяну, — не поймёшь хорошо, то ли ты дурак, то ли ты жулик! И то ли ты
бога так обманываешь, то ли людей? Нет, у нас с барыней проще: раз в глаз,
хлоп в лоб — и готово! А деньги ты принёс, так это и верно, что молодец!
Барыня, наверно, к себе даже по такому случаю допустит. Ты, когда позовут,
смотри, дурак, не наследи! Вот уж истинно сказано, что не знаешь, где
найдёшь, где потеряешь: ведь барыня хотела тебя на щенка променять, а тут
эна-ка — денег-то куча!
Подошёл Никита Мироныч к столу и в жадности своей не заметил, как медяки
вдруг засияли, словно не медяки, а новенькие золотые, как от этого сиянья
всю старостину избу обдало светом. Стал Никита Мироныч считать и за счётом
этим так обжаднел и забылся, что, кажется, совсем забыл про Недотяпу;
сосчитает кучку, отложит, а проверит — выходит вроде как больше; столько
насчитал, что в голове закружилось, пока с печки спросонья баба его истошным
голосом вдруг не завыла:
— Никита... Никита... батюшки, горим! Го...орим!
И с печки упала...
Встряхнулся Никита Мироныч, глядит: баба лежит и волосы на себе рвёт в
полусонье. Оглянулся кругом — нет Недотяпы!
— Нишкни, полудура! — ткнул Никита Мироныч жену. — Протри глаза,
сонное царство!
— Ой, Мироныч!.. В глаза такой свет ударил, никак спопашиться не
могу!..
Подбежал Никита Мироныч к окну — никого, темь за окном выколи глаз,
выбежал в сени, перекрестился, а в сени тоже свет идёт со двора, прильнул к
щелке Никита Мироныч, не подумал хитрый мужик, что пожар, как бабе-дуре его
показалось, видит: стоит Недотяпа в самом тёмном закоулке двора и быку
Терёхе за ухом чешет, а тот с таким удовольствием, видно, вытянул к нему
лысатую морду, и лижет шершавым языком скуластые щёки, и хвостом машет на
ясли, словно кадилом.
Дивно округ головы Недотяпы горит крохотный и едва обозначенный тусклым
золотом венчик, какие бывают у святых на дешёвых, базарной работы иконах,
над Недотяпой вроде как небо синеет, и в самом деле в том углу разобрана
крыша, о чём сейчас как будто забыл Никита Мироныч, дивно ему смотреть, что
на дворе видно всё, как при лучине, овцы тянутся из кутка к Недотяпе,
телёнок высунул голову и тоже вроде как жвакает у него отвисшую полу, куры
приподнялись на нашесте и тоже уставили беспокойные носики в угол, где крыша
раскрыта и где стоит этот чудак Недотяпа, высокий, нескладный, а в темноте
даже и страшный немного, вот-вот сейчас закудахчут в такой необозначенный
час, а петух кверху двумя щитами крылья расправил, потянулся, словно
спросонок, хлопнул сполошно ими три раза и закукарекал на Недотяпу, инда у
Никиты Мироныча в обоих ушах звонко отдалось, зажмурился он на минуту от
этого крика, и по соломенной крыше над головой Никиты Мироныча вдруг
зашелестело, зашурхалось, словно барыня там проходила в своём роскошном
шёлковом платье, в котором она в Питер с майором когда-то езжала. Глядит
Никита Мироныч: нет Недотяпы, и бык поднял голову кверху и тоже обнюхивает
воздух и стенку, сквозь которую скрылся чудной мужичонко.
Бросился Никита Мироныч на улицу, торкнулся головой о переклад, выбег,
глядит: избы стоят по всему Скудилищу, словно вырезанные из чёрной бумаги,
ни огонька нигде и ни звука, спят мёртвым сном Рысачихины мужики, и избы
эти, должно быть, не наяву, а снятся им в беспокойных и страшных виденьях,
разлезлись они по оврагу, как тараканы по опечью, жалко у них выгнуты в
серединах крыши, как перебитые спины, и колодезные сонно стоят на одной ноге
журавли у каждого дома, тоже как нищие, с извечным поклоном просящие
подаянья, а кругом всё понемногу белеет, яснеет, прояснела и на минуту
проголубела сонная даль в сторону барского дома, прояснилось вот и над селом
по самой серёдке, и оттуда, из рваной дыры, в лохмотах и отрепье выкатился
вдруг тонкий венчик молодого месяца, и в его лучах и над селом Скудилищем
вдоль улицы, и над Никитой Миронычем весело вдруг завертелись снежинки,
словно нехотя падая с неба.
— Ишь ты ведь, — улыбнулся староста, — ну, точь-в-точь: нищий
венец!.. Нищий венец!.. — Сплюнул на порог, засунул покрепче на двери
дубовый засов и вернулся в избу; глядит — совсем не наважденье!
Баба его сидит как ни в чём за столом и пересыпает медячки из ладошки в
ладошку!
— Микита, откуда такое богатство? — задыхаясь, кинулась к нему
Лукерья.
— Ты, дура, нишкни, — прошептал ей Никита Мироныч, — пикнешь — башку
напрочь оторву! Знаешь, кто это принёс?..
Баба раскрыла рот и перекрестилась.
— Иван Недотяпа принёс! — ещё тише сказал Никита Мироныч. — Смотри не
вякни как-нибудь на колодце, что эна-ка сколько нам денег оставил!..
— Слушаю, Никита Мироныч! — задохнулась баба.
— С барыни хватит и половины, всё равно на её яму не наготовишься
хламу, а нам будет на пользу! Гаси, дура, скорее лучину, а то ещё в окошко
увидят!
— Ох, Никитушка, — вздохнула баба из темноты, — правильные ли только
деньги Ивашка принёс, мужик-то он неправильный больно!
— Сам проверял: деньги как деньги! На волю теперь откупимся, дура!
Нишкни только, молчи, а то и в самом деле башку оторву! И-эх, Лукерь,
Лукерь, заживём мы с тобой теперь! Ложись-ка на радости сюда вот, поближе!
— Дай-то осподи, — зашептала Лукерья Никите Миронычу в ухо,
крепко-накрепко обнимая его в темноте и утопивши в жёсткую бороду влажные
губы, — пошли ему, царица небесная, лёгкое на том свете лежание... чтобы не
дуло, не мочило, чтобы слеза из глаз не точила!
— Да какое такое лежание... что ты с дурости мелешь? — перебил бабьи
причитанья Никита Мироныч. — Сама ты лучше лежи и не дрыгай!
— Так Ивашку-то собаки загрызли? — приподнялась немного Лукерья.
— Враки, что собаки! Это барыня наша от великого ума так решила, а он,
ишь, знай себе вольно ходит по миру и барыне собирает милостыню!
— Ой, Микита, — ахнула баба и погорячела всем телом, — ну не дурак
человек, как ты тут скажешь?..
— Дурак он, Лукерья, не дурак, а родом вроде как так... Вот что, спи-ка
ты, баба, завтра чем свет надо подняться и деньги хорошенько ещё раз
пересчитать, а то барыня кликнет, а я буду хлопать глазами: сколько за
Недотяпой у неё недоимку?
— Мотри, Микита, не сбейся, грехом!
— То-то и дело, что счёт денежки любят! Надо так подгадать, чтобы враз
пришлась копейка в копейку! Спи со Христом и меня больше не лапай!
Сразу заснул Никита Мироныч после такого счастливого дня, как, положим,
и все мужики засыпают и в радость и в горе...
* * * * *
Что в эту ночь снилось Никите Миронычу рядом с горячей Лукерьей,
ворочавшейся с боку на бок во сне и тоже грезившей видно, — бог их там
знает!
Может, уж и на воле успел побывать за долгую зимнюю ночь, объехал Никита
Мироныч со своей Лукерьей немалые города вольным торговым человеком и даже
побывал в той стороне, в которой ничем не торгуют, ничего не продают и не
покупают, а ходят все срядно, едят все сытно, обуты, одеты, хотя ни у кого
ничего лишнего нету! — может, где-где ни побывал Никита Мироныч, гору делов
перекорежил, только в самом-то деле откупиться и выйти на волю ему на этот
раз не пришлось!..
Поутру вскочили как встрёпанные, рук не ополоснув, богу не
помолившись — прямо к комоду, в который с вечера Лукерья в темноте
запрятала деньги, стали считать; считали, считали, десять раз пересчитали, а
сверил Никита Мироныч по книге — в аккурат только Недотяпина недоимка
выходит копейка в копейку...
— Что же это такое, Лукерья? — чуть не со слезами говорит Никита
Мироныч.
А Лукерья в передник уткнулась и слово проронить боится...
— Уж не заронила ли ты вчера, когда убирала?.. Ведь сам видел: сначала,
когда считал, всё шли медяки, а потом как пошли золотые!.. Как пошли
золотые!..
— Да что ты, Никита Мироныч?.. Что уж я, дура такая? — И снова за
слёзы.
Нет, баба не таковская, зажмёт в кулак, так тоже клещами не вырвешь!
Должно, что от жадности своей да неожиданности вчера сильно Никита
Мироныч прошибся в счёте, потому что считать, как и все в старину, учился по
пальцам...
Сладкий сон о чудесном посещении дурачка Недотяпы и медяках, похожих на
золотые, так и остался вроде как неверной мечтой на долгое-долгое время,
пока не пришёл второй раз Недотяпа и в самом деле не отвалил Никите Миронычу
чуть ли сразу не тыщу, но тут уж он по своей вине совсем, и с деньгами в
руках, промишулился: отдал барыне деньги за выкуп, а не прошло и недели, как
царь вспомнил о мужиках и выдал им волю.
Глава шестая
РЫСАЧИХА
НЕТЕРПЕЛИВЫЕ ДЕНЬГИ
Да, такое дело выходит, прогадала лихая барынька, когда на свою шею
первого мужика отпорола...
Не смекнула в своём дворянском нарасчётливом и самонравном мозгу всей
выгоды в разнице между кулаком и ладошкой, о которой хорошо, видимо, знал
покойный супруг её, майор Рысаков, хотя был он совсем даже не майор, а целый
генерал-майор, но с жуплого его вида было в нём столь мало генеральского
чина, что свои же мужики и прозвали по этой причине в просторечии без
всякого добавления просто: майор!
Что же получилось у неё, когда перекалечила она своих мужиков и баб
высушила, как веретёна на шестке перед супрядкой?!
Известно что!
Лучше уж было бы стричь потихоньку покорную овечку, пока не брыкалась,
как это хорошо делал, когда был в полном порядке, майор, изредка только ради
праздника заезжая кому-нибудь самолично в скуло, а... под калеким мужиком и
земля становится хуже калеки, засорится она, загноится дурной травой,
чёртовой тёщей прорастёт на огородах, которой бес подтираться не будет, не
токмо что жвакать скотина, лопухом обрастёт у овинов, и с возом к ним не
подъедешь, развешается везде паутина чёртовыми тенетами, как в неметёной
избе, потому что мужик приставлен к земле с заранее и хорошо продуманным
расчётом не на погибель её и запустенье, а на обилие плодов земных, на
радость каждой птичке, зверьку и самому человеку: погляди, какой пир горой
идёт, когда мужик пашет или боронит, галки, вороны со всей окружности,
белоклювые грачи и черноголовые прилётные с заморских краёв мартыны к нему
из-за тысячи вёрст торопятся словно по какому важному неотложному делу, и ни
одна пичужка тогда его не боится, прямо лезет кобыле под ноги и обирает
червя!
А в зимнюю стужу, в холодную осеннюю пору?..
Уж какая, кажется, птица-синица, сама вся с пятиалтынный, и ножки у неё
как волосинки, а веником её от избы не отмашешь, сидит себе где-нибудь у
окна на берёзе, которую с утра уберёт и разукрасит морозом, попискивает,
выщипывая с бочков лишние пёрышки, и смотрит одним глазом, когда же это
расхлебястится обшитая рогожей скрипучая дверка, хлынет белый пар из избёнки
и запахнет сопрелой кашей и свежим хлебом, а сама хозяйка удосужится за
хлопотами вынести на помойку ведёрко?!
А всего и нужно ей — крошку!
Значит, если таким вот глазом да с этой точки смотреть, выходит, что в
мире уж так заранее было всё сотворено, чтобы сильный на сильном ехал
верхом, пускай их катаются с богом, а чтобы слабый слабого за ручку держал,
а для того, чтобы слабый не обленился и не сделался круглой фефелой,
положившись во всём на другого, зло между ними и добро смешано в нужную меру
и вес!..
Но то ли уж эту мерку мы потеряли, то ли сами смастерили фальшивую гирю
и на один, может, только волосок всего укоротили аршин, только вместо того,
чтобы помогать и покрепче держаться кучкой, чаще всего люди друг дружку
держат за глотку...
* * * * *
И отчего это так, сам шут не разберётся!
Зло, глядишь, ин час лежит прямо перед тобой на дороге! — зло словно
булыжник, которым голову чёрту проломишь, а добро рядом с ним только с
крошинку — и воробья не накормишь!
Виной всему деньги, конешно!
Вот хотя бы тот же блаженный мужичишка Иван Недотяпа, который, как мы
уже не раз говорили, даже попал во святые!
Ведь уж и в самом деле никто слова не скажет: святой!
Не Михайле Бачуре чета, хотя с виду вроде как одной они масти, но это
только обман на зрение, потому что Недотяпа действительно безо всякой
подмески блаженный, а Михайла хоть и прозывался Святой, — но теперь-то уж
очень заметно, что был он всё же с жулинкой!
Вот Недотяпа, так да... попал во святые...
Однако что же из этой Недотяпиной святости получилось для простого
народа, для его односеленцев, Рысачихиных мужиков?..
Чему он барыню такой добротой и незлобивостью своей надоумил?..
Дорого вышел народу этот оброк!
Ему-то, может, как блаженному, был прямой резон, потому что уж встал на
такую дорогу, а другим получилась... седьмая беда, с которой смерть вместе
под ручку ходила...
Вот как дальше всё дело сложилось...
* * * * *
На другое утро того памятного дня, в который приносил Недотяпа в первый
раз Рысачихин оброк, Никита Мироныч долго прождал, когда его к себе барыня
кликнет...
Как раз в это же время примерно, должно быть, были у барыни опять
недавно сваты, прокараводились чуть не неделю, улещая и ублажая её разными
тонкостями и разговорами о скучности одинокой жизни с серыми мужиками, как с
бельмами на глазу, с брюхатыми бабами и драными девками, не имея в такой
глуши никакого удовольствия и развлеченья, но откатились всё же ни с чем, а
Рысачиха после них три дня сподряд не вставала с постели, лежала в припарках
на голове и у сердца, — по всему, теперь барыне не до оброков, но Никита
Мироныч после посещения Недотяпы места не находил от нетерпенья...
— Уж не пойти ли, Лукерья, мне самому? — не раз он обращался к жене с
разговором, у которой от слёз с утра глаза набухли и губы раздулись. — Ужли
бельмы ещё не продрала?..
— Что ты, Мироныч, как же можно без зова? — опасливо уговаривала
Лукерья. — Вдруг разлютеет после сватов да тоже отпорет?!
И хоть Никита Мироныч ни разу ещё не пробовал Рысачихиной порки, вообще
будучи спокон века в барской милости по непонятной для него самого причине,
если не считать майорских шлепков, но зато хорошо на других разглядел, какие
рубцы на всём теле остаются после конюшни и на что бывают люди похожи даже
после первой беды, за которую у Рысачихи полагалось всего двадцать пять
палок!
— Да-а! — тянул в ответ Лукерье Никита Мироныч. — Оно конешно, над
нами не каплет, а нетерпень, досада это, Лукерья!
— И я понимаю, да вот, говорю, обожди! Как бы чего не было хуже:
сваты-то эти, говорят, замуторили её, уходили!
— Нигрень в голове! Нигрень, говорила душа Алёнушка, — сказал,
махнувши рукой, Никита Мироныч, не понимая мудрёного слова и сам не мучаясь
никогда головой; не раз он заглянул в запушенные первым снежком тусклые
окна, за которыми, как исчезнувшие Недотяпины золотые, блестели на весёлом
солнце снежные искры на ещё не проторенной дороге к барской усадьбе, будто
их на неё второпях или ради блаженной шутки, уходя вчера от старосты,
нарочно Недотяпа рассыпал; не раз выбегал на крыльцо и, приставивши к уху
трубочкой руку, прислушивался жадно, как звонко по первому морозцу
заходились лаем молодые собаки, учуявши носом на нежном ветру тёплый душок
заячьей шкурки, смешанный с пропотелым кислым запахом всю ночь пролежавшей в
ближнем овраге волчицы, изредка ещё за липовой аллеей, ведущей от главного
дома к конюшням и псарне, повиснет, как на ниточке, тонкий девичий крик,
придушенный рукавом, видно, что кому-то Рысачихина ключница уже выдрала
косу, но всё это было слишком привычно для слуха, видно по всему, что барыня
ещё не выходила и не наводила порядка, иначе в такую пору кто-нибудь уж
подал бы Никите Миронычу голос с конюшен, Никита Мироныч только сплёвывал
через зубы равнодушно на снег и с беспокойством возвращался в избу, не зная,
за что бы приняться...
Но чудные происшествия накануне этого дня не давали Никите Миронычу
никакого покоя, и Недотяпины деньги, которые он всё время придерживал в
грудном кармане кафтана синего сукна, выданного ему лет двадцать тому ещё
майором на случай посещений барских покоев, жгли нестерпимо ладони и
надсадно позвякивали у самого сердца при каждом движении...
— Да что её, в самом-то деле, гвоздями, что ли, к перине прибили? --
наконец совсем заждался Никита Мироныч, когда стрелки на часах рядышком
сложили тонкие усики и уставились кверху, гири на медной цепочке ботнулись о
пол, а в серёдке часов вдруг зашипело, заворочалось, как в змеиной осоке под
ветром. — Растуды её так со сватами-то её вместе, провалиться бы им в
полынью по дороге!
— Что ты, Микита! — обомлела Лукерья, редко слыша такие слова от мужа
не только про барыню или про гостей каких-нибудь её, про собак-то Никита
Мироныч всегда говорил, словно их в это время гладил по шёрстке.
— А пусть хоть раз и старосту тоже отпорет!
— Батюшка, Микита Мироныч!
— Молчи, Лукерья, пойду!
Хорошо знала Лукерья, что нет у неё слов, которыми она могла бы
отговорить мужа от такого решенья, если уж на что мужик напрямил, так не
своротишь, отёрла она глаза подолом передника и перекрестила ему сапоги...
— Прости, Лукерьюшка! — бросил ей Никита Мироныч, обернувшись на образ
с порога. — Вот уж сделай милость, скажи, какие, Лукерья, попали
нетерпеливые, непокойные, прости их осподи, деньги!
— Неправильные! Неправильные деньги, Микита Мироныч! — схватилась
Лукерья за глаза.
Но Никита Мироныч ничего не ответил, прогремел только сапогами с кованой
подошвой по сеням... Припала Лукерья к окошку и долго не могла оторваться от
светлой дырки, которую продула в окне, следя, как шагает важно через всё
село её Мироныч по пухлому, ещё не осевшему снегу, вытянулась улица перед
глазами кверху горбом вплоть до барского дома, и у каждой избы перед окном
постлана чистая, без единого пятнышка скатерть, белыми полотенцами, как бы с
вышитыми красным зимним лучом петухами, как чёрные киоты, у каждой избёнки
убраны окна, и ещё убоже и нелюдимей кажется село Скудилище в такой
убелённости и чистоте, занарошку и словно ради праздного барского посмешища
разве проковыляет через улицу к соседям тулупная тень, какая-нибудь старуха
или баба на плече пройдёт с коромыслом, и журавель на минуту проснётся и
клюнет глубоко в колодец, задравши над Скудилищем хвост, на котором привязан
для перевеса камень в тряпке или чурак. Не раз перекрестилась Лукерья
истово, поглаживая младшую дочку, уткнувшую ей в коленки головку, и тяжело
вздохнула, отойдя от окна, когда Никита Мироныч совсем уж потонул шапкой за
котловину, из которой торчат пиками балясины усадебной огородки и дальше
зеленеет пологая железная крыша, с которой уж стаял на припёке первый
снег — не жилец на этом свете!
— Спаси, осподи, сохрани и помилуй! — И с каждым словом гулко тыкала
полным крестом в лоб, в пуп и в оба плеча.
МАЙОР
Не сразу приняла барыня Никиту Мироныча...
Пока-то показалась в людской постельная девка душа Алёнушка, пока-то
Никита Мироныч обломал её оповеститься — зимнее солнце успело обежать по
околице село Скудилище и катилось уже не спеша по высокой крыше каретной, по
которой с князька на князёк, держа зубами друг дружку за взметённые кверху
хвосты, мчались резные коньки, как живые.
— Сделай такую милость, душа Алёнушка! — не выдержал Никита Мироныч и
поклонился краснощёкой Алёнке. — Оповестись, ради бога!
— Да что ты кланяешься мне, Микита Мироныч, — облилась девушка
краской, как от обиды, — или ты барыниных порядков не знаешь?.. Чужую косу,
видно, не жалко!
— Да уж знаю: бьют — не беги, не зовут — не ходи! Изучил в полности!
Только, душа Алёнушка, на этот раз дело такое... самой барыне, может, очень
приятственно будет!
— Ну-у! — обрадованно изумилась Алёнка, редко видя свою барыню в
духах. — А я думала... ты, Микита Мироныч, по случаю больше конюшни!
— Да нет... не хотел тебе говорить, а нечего делать: вчера ко мне новый
святой приходил!
— Что-о? — схватилась за грудку Алёнка и выкатила глаза.
— Недотяпа у меня был... оброк принёс барыне!
— Дык... какой же он святой?..
— Венчик на голове сам видал! — шепнул Никита Мироныч.
— Ой... Микита Мироныч... что же это такое?.. И в сам деле, нешто,
барыне сказаться?! Ей-богу, видал?..
— Своими глазами... а ну-ка, душа Алёнушка, право... спорхай к барыне.
Он ещё, я так думаю, не успел далеко устегать, ноги-то у него поломаны
малость, может, прикажет вернуть?..
— Пожалуй, и то, надо сказаться... А, Микита Мироныч?.. А то как раз
влетит, что не сказалась! Слушай, Микита Мироныч, не врёшь?..
— Как перед богом!
— Не врёшь, так правда. Бегу!
* * * * *
Выскочила постельная девка душа Алёнушка, полоумно хлопнувши перед
Никитой Миронычем дверью, и он в ожиданьи присел на скамейку.
В какой перечёт снова начал читать про себя "Отче наш", что он всегда на
всякий случай перед барыней делал, потому что и Никиту Мироныча, несмотря на
барскую милость к нему, всё же прохватывал страх, от которого ноги
размякали, как мочало в воде, а руки плохо слушались и сами перебирали шапку
или картуз; самое главное, до барыниной приёмной надо пройти чуть ли не
пятнадцать комнат, светелок разных и коридоров, и если бы не душа Алёнушка,
так заблудишься тут, словно в лесу, зайдёшь туда, куда входить нет
позволенья, в особенности на майорову половину, которая сохраняется барыней
в полной аккуратности с самого дня его смерти, а он шуркнет оттуда туфлями,
подберётся сзади и закроет холодной ладонью глаза, что не раз с Никитой
Миронычем при своей живности делал...
— А — рак — чей? — спросит пискливым голоском.
— А — рак — чеев! — тут же надо ответить, а то чем ни попало
хлобыстнёт.
А кому же неизвестно, что и до сей поры майор к барыне ходит?.. Потому,
должно быть, и замуж нейдёт, что майора своего боится: всё равно в постели
задушит!
Совсем на этот раз зачитался Никита Мироныч: и сначала начинал несколько
раз, и, думая, видимо, о другом, залезал прямо в серёдку молитвы, так что
совсем не заметил, как вкатилась в людскую, пыхтя и отдуваясь после
лестницы, барынина ключница Марья Савишна, которую за глаза мужики по
большому её сходству звали просто "вороной".
Была она у барыни правая рука и главная наушница, и потому боялись её
все от велика до мала пуще самой барыни...
— Никак Микита сидит? — кивнула она старосте вытянутой головкой.
— Самолично, Марья наша Савишна, доброго здравствия! — вскочил Никита
Мироныч и заелозил шапкой по лавке, сметая как бы после себя какую пылинку.
— А говорят люди, к тебе Недотяпа являлся...
— Оброчек принёс, Марья наша Савишна.
— Ишь ты, после порки какой вышел честный мужик!
— Честнеющий! Слова больше не скажешь!
— Ты что же, к барыне?
— Думал так, Марья наша Савишна, доброго вам здоровьица!
— Недомогает она... ох, сильно недомогает! Вгонют её в могилу,
милостивицу, мужики!.. Неспокойство с ними: ишь, какую рань тебя
вытребовала?!
— Да нет, Марья наша Савишна, сами пришли! По случаю опять Недотяпы!
— Что-о?.. Что такое ты говоришь?.. Сами пришли?!
Никита Мироныч не находился ответить.
— Да что ты, выпил, что ли, вчера через меру, так ведь спиртного ты
сроду не потребляешь?.. Что это ты, Микита?.. А?.. — вытянула ключница ещё
дальше свою остроносую головку, повязанную чёрным платком вперехлёстку.
Смотрит Никита Мироныч — и в самом ведь деле, не голова у ключницы на
плечах, а... вправду дали прозванье... ворона сидит: нос в чёрных пупырьях,
косы — воронье перо, а самое главное — гл
...Закладка в соц.сетях
