Жанр: Драма
Князь мира
...керья.
— Истинное слово, вернётся... Уж я его, кажется, по-всячески от себя
отстранял — и с корабля-то в воду по самой серёдке моря кидал, и в могилу с
покойниками вместе закапывал, и в лесу сколько раз клал на видное место...
Одневысь, как в первый оброк приходил, какое дело случилось...
Лукерья развела руки, уставившись в Недотяпу, а тот заглянул на кого-то
в окошко, опять улыбнулся и продолжал:
— Да-а... Иду это я к вам с оброком мимо Чертухина, несь знаешь такое
село?
— Ну как же, — всполохнулась Лукерья, — как же не знать: в эвтом селе
тоже вроде как один святой проживает... Сумнительный мне человек: уж,
кажется, на что нищая у нас сторона, а недели не пройдёт, чтобы палочкой в
окна не стукнул!
— Палочка, значит, выручалочка! — усмехнулся Недотяпа.
— Такое и прозвание дали: Михайла-с-Палочкой!
— Подают? — опять усмехнулся Недотяпа.
— А как же? Христа бога ради! Как же тут не подать! Сам не съешь, а
нищему человеку за пазуху сунешь!
— Простая душа, Лукерья, у тебя, говорю, простая душа! Михайла не
нищий, а всё больше ищет.
— Простая душа, зато и нет ни гроша, — отвернулась Лукерья.
— Не было - будет! Подашь — не убудет! Так вот, иду это я мимо болота,
а с болота как раз дороги расходятся в разное место, и в стороне так, на
самом виду, такой заметливый пень... Подошёл я, гляжу — на пенушке лежит
медная змейка... Ну, думаю себе, змей — умная, мудрая тварь, подложу-ка я
под змейку свой проклятый целковик, авось в норку к себе укатит, змеёныши от
скуки забавиться будут... Так и сделал... Что же ты думаешь? Не успел дойти
до наших ворот, чувствую — здесь, у самого сердца!
— Скажи, сделай милость, — разинулась Лукерья на целковый.
— Должно, что какой-нибудь челэк насунулся и положил его в карман без
молитвы! А ведь целкаш-то какой... только подумай: купишь чего-нибудь на три
копейки, сдачу сунешь в рукав, а он уж... там... на своём месте, со сдачею
вместе!
— Пошлёт же бог одному человеку такую удачу! — перекрестилась
Лукерья. — Оно ведь и правда, Недотяпа, привяжется счастье да удача к
человеку, прилипнет к кому-нибудь одному, и её хуже беды от него помелом не
отмашешь!
— Верно... верно, Лукерья! — обрадовался Недотяпа. — Правильно, вишь,
говоришь. Хуже беды! Во много раз хуже напасти! А думаю я вот теперь, благо
ты печёшь алялюшки... не запечь ли мне его в тесто? Денежка, она липнет к
человечьему поту, пристаёт к труженой крови, а в божьем хлебе, я так думаю,
и поту и крови довольно... Думаю так, что в тесте, с молитовкой вместе,
рублик мой должен завязнуть... завязнет!..
— Что ж, — улыбнулась Лукерья, — давай запеку... У нас барыня,
бывало, деньги так запекала в бытность майора, когда тот бывал именинник!
— Барыня запекала на именины, а я, Лукерьюшка, запеку-ка себе на
похороны! На вот рублишко, сделай, оспода ради, алялюшку потолще да масла не
пожалей на этот случай!
— Враз будет готово, — перекрестилась Лукерья.
Лукерья приняла целковик из рук Недотяпы и чуть его не уронила:
показалось ей, что побёг от него огонёк в дрожащие руки и даже под пятки
кольнуло, но, видимо, пересилила себя и только перекосилась улыбкой, а
Недотяпа подошёл к окошку и замотал свалявшимися колтунами:
— Слава те осподи... вот и челэка подходящего бог подаёт!
— Недотяпа, с пылу, с жару! — весело крикнула Лукерья из-за печки.
— Спаси те Христос, Лукерьюшка, спаси те Христос и помилуй, — бросился
Недотяпа за печку, как будто боясь опоздать.
Лукерья подала Недотяпе всю сковородку, на которой вспухла румяными
краями вкусная алялюшка. Недотяпа схватил её, обдувая в ладонях, и
поклонился Лукерье:
— Грехов тебе прощенье за такое угощенье! Ай да наливуха, во имя отца и
сына и... духа!
Лукерья, добравшись снова до печки, сунула новую сковородку, окропивши
её помакушкой, а Недотяпа вышел с печевом в руках за печку и кому-то тихо
промолвил:
— Прими Христа-оспода ради!
"Уж и чудачок этот Недотяпа, — усмехнулась Лукерья, следя, чтобы на
сильном огне не подгорело, — сам себе подаёт! Деньги отдаёт, вот уж чудак!
Истинное слово, что Недотяпа..."
Зашипело в печи конопляное масло, выбиваясь пузырями со сковороды из-под
теста, Лукерья так и впилась глазами, улучая минуту, когда повернуть на
другой бок алялюшку, и потому едва расслышала другой голос за перегородкой,
который мало был похож на тяжёлый хрип Недотяпы:
— С кех это пор стал ты сам подавать, Недотяпа?
— А ты, божий челэк, меньше говори да больше глазами моргай, --
недовольно прохрипел Недотяпа, — знай себе палочкой-выручалочкой помахивай!
— Да я ж не в обиду, а так, спроста говорю: сам милостыню собираешь, --
опять слышится голос.
— С нищей милостыни иной становится богатеем... Это мы с тобой, дураки,
весь век задарма потеем! Ты-то понимай! — с задышкой хрипит Недотяпа. — Ты
не гляди, что я такой калекий, не думай и не кумекай! Иди... иди себе с
богом, получил милостыньку и иди с осподом!
— Спаси Христос... прощенья просим!.. Коли будешь в Чертухине,
постучи... и я те подам по скудоимству!
— Ну, уж у вас в Чертухине зимой напросишься снегу... иди с богом,
иди! — проскрипела жалобно дверь и слилась с Недотяпиным хрипом. — Слава
те осподи, слава!
Лукерья уронила на пол пышную алялюшку и выскочила из-за печки, оглянула
избу: нет никого, а Недотяпа лежит в переднем углу врастяжку, тяжело
вздыхает и стукает громко лбом о половицу.
"Ай и в самом деле Михайла... как это его всегда чёрт в такое время
подсунет, — подумала Лукерья про чертухинского Михайлу, который в эту пору
был уже тоже немолодым и стрелял, как мы говорили, по всей округе за
христовым куском. Лукерья не знала, как его от окон отвадить, потому что
думала про Михайлу, что сам бог с неба мимо него всю совесть просыпал: до
того надоедный мужичишка! — Нет... Недотяпа вот не такой... и в самом
деле — святой!.."
— Недотяпа! — наклонилась она, — с кем ты тут говорил?.. Скажи, ради
оспода бога.
Недотяпа поднял голову с полу и оглядел Лукерью слезящимися глазами,
потом погрозился пальцем и голосом страшным и властным промолвил:
— Ну, и ладно, что не видала! Молчи... молчи!
— Молчу, — покорно прошептала Лукерья.
— Молчи, лучше будет!
Недотяпа опять приник к половице и, кажется, хотел бы насквозь её
проплакать до переклада, подёргиваясь узловатыми плечами, на которых в
беззвучных рыданьях позвякивали тяжёлые вериги, кольцами перевиваясь по
телу, долго молился Недотяпа, не подымая лица. Лукерья забыла сразу про
печку и алялюшки, забыла даже про золотые, стояла возле него, только головой
склонившись, и не смела стронуться с места.
* * * * *
— Ну, Лукерьюшка, — наконец поднялся Недотяпа с коленей, — спаси те
Христос за такое остеприимчество... Теперь мне можно ко гробу! Авось, думаю,
теперь не догонит! Прощенья просим, Лукерья! — поклонился в пояс Недотяпа и
направился к двери.
— Прощай, Недотяпа, — заплакала Лукерья, схватившись за угол
передника, — бог с тобой!.. Бог с тобой, если ты нас обидел!
Недотяпа оглянулся с усмешкой на Лукерью, покачал головой и прошептал:
— Ладно коли, Лукерья... Коли чем недовольна, тогда возьму назад
половину!
— Не дам... не дам, — бросилась Лукерья к печке и широко расставила
руки в проходе за перегородку, — не дам... я тебя, кромешная душа,
топором!... Топором!..
Недотяпа криво усмехнулся и дико проговорил:
— Коли так, прости меня, Христа ради!
И... вышел.
Лукерья долго простояла, как в столбняке, с расставленными руками, потом
опамятовалась, зачастила кресты, смахнула тугую слезу и подбежала к окошкам:
на селе ни души, только от метели в глазах словно саван мельтешит...
— Должно, что дунул задами... и в самом ведь деле, если встренется
кому, отвалтузят!.. Дух выпустят вон! — оторвалась Лукерья от окошка и
поспешно выбежала на улицу: мимо крыльца серебряной змеёй вилась позёмка,
следы уже запорошило, а к гумнам за прозрачной сеткой февральской метели,
которая путала дороги и тропки как бы в предвестии скорой весны, большими
шагами, чернея в сугробах, шагал Недотяпа...
"Рази туда, к Ерусалину?" — сама себя спросила Лукерья.
Показалось ей, что у Недотяпы на лохматой непокрытой голове широко
расставились в стороны чёрные большие рога... Потом же, когда Недотяпа
подошёл к гумнам поближе и в метельное небо поднялись с его головы князьки
от заметённых снегом овинов, на которых лишь сверху крест-накрест
переплетались чёрные жерди, словно и в самом деле какие рогули, — Лукерья
смекнула ошибку и перекрестилась:
— Нет... нет... Недотяпа не такой человек!.. Святой!.. Святой человек
Недотяпа, — вспомнила она вдруг про золотые, — истинное слово: святой!
С поля из-за овинов тут налетел резкий ветер, раздул шаром подол у
Лукерьи, и в глазах у неё сразу пропали за вьюгой овины, и Недотяпа скрылся
из виду; обернулась она, думая вернуться в избу, чтобы допечь алялюшки, и
остолбенела: на крыльце, уставившись мутными искрасна глазами на оснеженные
валенки, держался за скобку Никита Мироныч.
КРЁСТНАЯ МАТЬ
— Ты что тут, Лукерья, — удивился и Никита Мироныч, когда разглядел у
крылечка жену, — али кого провожаешь?..
— До ветру вышла, Мироныч, — смущённо оглядела Лукерья необычно
тихого, словно прибитого мужа, — метелица, вижу, поднялась... думаю: как ты
доберёшься до дома? Простынут у меня алялюшки!
— Да уж ты не ври: говори, кого проводила? — приоткрыл дверку Никита
Мироныч.
— Ей-бо...что ты, Мироныч?
— По глазам вижу, что врёшь!.. Будет тебе, больше половины уж знаю! --
махнул рукой староста.
Лукерья оправила платок на голове и прошептала:
— Откуда, Мироныч, ты знаешь?
— Э...э, Лукерь, тут по селу бегает такой колоколец!..
Михайлу-с-Палочкой встрел.. стреляет! Дивлюсь, как это подают такому отрясу!
— Ну? - передохнула Лукерья.
— Ну, я было его остановил да насчёт своего... по случаю барыни, потому
не стерпел не сказать... всем-всем на этот раз разглаголил... Ну, а Михайла
мне про своё... алялюшку, говорит, в твоей избе подал мне Недотяпа...
Правда, Лукерья?.. Да что мы тут стоим на морозе?.. Пойдём-ка в избу... Ох,
дела, Лукерь... ох, дела... Осподи, что же теперь?.. Куда же деваться? --
запричитал Никита Мироныч, в темноте с расставленными руками пробираясь по
сеням.
Лукерья шла неторопливо за ним и думала про себя, что давно уже так её
Мироныч не был сшиблен с порядка, должно быть, у барыни и в самом деле
что-то такое случилось... Вошли они в избу, Лукерья к печке, а Никита
Мироныч взглянул на младенца и, усаживаясь грузно на лавку, уложил руки на
обе коленки:
— Седьмая, Лукерья, беда... и к нам, мать моя, привалила!
— Что... что, Мироныч, случилось? — схватилась Лукерья за груди.
— Что случилось... узнала наша дьяволица, что ты родила младенца...
— Ну-к что ж такого, Мироныч? — удивилась Лукерья.
— Как что ж такого... вот ещё дура: в хрёсные лезет! Напрашивается!
— Да барыня несь у всех ведь в кумах побывала... нам даже обидно бы,
кажется, было... — недоуменно Лукерья расставила руки.
— Да что ты, в уме... плакать по такой куме... да провались она в три
дыры без покрышки! Я ведь только теперь вот разнюхал... отчего у неё
хрестники на двор сами не ходят... Ох, ох, Лукерь, что нам делать теперь?
— Да батюшка, Микита Мироныч, да разъясни хорошенько, ей-бо, ничего не
понимаю, как дура!
— Дура! — вскочил Никита Мироныч. — Тебе говорят: хрестники-то у неё
слепые!.. Ну?.. Камень такой у неё на руке... на него даже больно
смотреть... проведи по глазам и, значит: слепенькому подай Христа ради!
Уразумела?.. А всё Недотяпин оброк, провалиться бы ему сквозь дна без
покрышки!
— Так, значит, барыня это юродит младенцев? — почернела Лукерья и
бросилась к люльке.
— А ты думала, что... отчего, мерекала, последние годы у всех родятся
слепые?.. Напросная хрёсная! — подморгнул Никита Мироныч, тоже на лице с
чернотой за сединою.
— Ох, и сынок ты мой, последушек, — запричитала Лукерья, припав к
колыбели, — последушек-поскребушек, ох, беленький воробушек!..
Никита Мироныч подошёл к колыбели и тоже наклонился, не обращая внимания
на Лукерьины причитанья; из-за полога просинились удивлённые, широко
раскрытые глазки, защекотал у младенца Никита Мироныч под подбородком и
заагукал:
— Агу... агу, не хочешь ли творогу?.. Агушеньки... агу, барынин
хресничек, агу, провалиться бы ей в преисподнюю, греховоднице!
— Ох, и не будет последушки у де...едушки, заба...авушки... и у
ба...а...вушки! — ещё громче заголосила Лукерья.
— Лукерья... полно, — испуганно оглянулся Никита Мироныч, — народ
соберёшь! Перестань, тебе говорю... Эх, наверно, звенит теперь мой
колоколец: расколоколит про этот камушек за моё почтение! Молчок-мужичок, а
на такие штуки первый дока!.. И старый и малый узнают... а узнают, --
вздохнул Никита Мироныч, — всё то же будет... кому до нас дело?.. Ну да
хоть поговорят, и то ладно, — махнул он рукой.
Лукерья молча глядела не отрываясь на младенца и вытирала пологом слёзы.
— А если, Мироныч, барыня тоже узнает, что ты так про неё говоришь? --
шепнула Лукерья, не глядя на мужа.
— А шут с ней совсем: к одному концу! Вот ведь, Лукерья: а всё Недотяпа
с оброком с этим проклятым... жалко, жалко, меня не дождался! — грозно
сверкнул Никита Мироныч глазами.
— Мироныч, не гневи бога, — строго сказала Лукерья, — молчи...и.
— Тоись что это такое: молчи?..
— Недотяпа так говорил: молчи, говорит, больше, молчи! Повесь, говорит,
на язык лучше замочек!
— Эх, жалко, меня не дождался, показал бы я ему!.. Устроил бы
молчанки... из бороды бы надрал мочалки! Ну да шут с ним совсем: отвалился,
и ладно! Ты вот что теперь говори: что теперь делать, Лукерь?.. А?.. Куда,
говорю, упрятать младенца?.. В лес сволочить, о таку пору волки... мороз...
куда нам деваться? - схватился за седые редкие волосы Никита Мироныч.
— Не гневи бога, Мироныч... слушай-ка ты... а если да попробовать?..
— Што... што... попробовать?.. Што? — злобно перебил Никита Мироныч.
— Мироныч, можно за деньги у барыни волю купить? — прошептала Лукерья,
оторвавшись от колыбели и закинувши полог.
— Да ты что, в уме?.. Ополоумела, что ли?.. За деньги!.. За деньги с
того света нельзя вернуть человека, а остальное всё можно за деньги!..
Только вот надо их к тому же иметь... дурак, сам дурак: сколько лет у барыни
и не скопил... даже копейки про чёрный день! Эх, честнота... честнота — в
кармане теснота! — Присел Никита Мироныч снова на лавку и отвернулся от
Лукерьи.
— Да нет... ты меня не домекаешь... — заспешила Лукерья, — за
Недотяпины, говорю, деньги.. за Недотяпины...
— Недотяпа рази деньги оставил? — привскочил Никита Мироныч.
— Оставил... оставил... я на улице побоялась тебе сказать... на
ветру... потому и говорю: лучше молчи.
— Ну? — уставился Никита Мироныч в Лукерью.
— Ну и вот... принёс, вишь, опять вроде барыне оброк... всё тебя
дожидался... уж плёл-плёл тут мне разные диковины да пустяковины... индо уши
заломило его слушать... Доброе царство, говорит, есь на свете такое... Ну,
словом, за дурочку меня принимает... А я ему и выложи, не будь дура, про
барыню всё начистоту... Ты вот, мол, оброк барыне опять принёс, а она тебя
святым чёртом за этот оброк возвеличала!..
— Ну! — нетерпеливо перебил Никита Мироныч.
— Ну и вот, как услыхал он про этого чёрта, так весь, кажись, пеленой и
покрылся!.. А я ещё ему тут подбавляю: тебя, говорю, мужики из души в душу
клянут... за оброк всё, говорю, за твой за проклятый!
— Ну... ну, — поторопил опять Никита Мироныч.
— Ну, тут он мне и говорит: бери, Лукерья Лукичишна, коли так, себе
деньги... они мне не нужны!.. Дарю, говорит, тебе за доброе слово да за
простую душу!
— Ну, ты проста-то проста, — удивился обрадованно Никита Мироныч, --
да проста-то только с хвоста!
— Да я уж и то гляжу на него, помалкиваю!.. Спрячь, говорит, их под
шесток, а я, не будь дура, в подпол, в угол, куда молоко убираем! Только,
говорит, слышишь: молчи! Молчи, хуже будет! Ну, тут я малость оплошала,
должно быть... наполовину... Бог, говорю, с тобой, Недотяпа, если ты нас
опять чем обидел! — брякнула сдуру, дескать, бог простит, если опять
неправильные деньги подсунул... конешно, так-то ему не сказала, а он-то уж
понял!.. Дурак, дурак, а голова у него, Мироныч, не дурная!
— Какой он дурак... дурака только строит! — махнул рукой Никита
Мироныч. — Знакомитый!
— Ух... головастый... коли, говорит, не очень довольна, тогда, говорит,
отниму назад половину...
— Отнял? — повёл глазами Никита Мироныч.
— Думала, что полезет... схватила было топор... а он перекрестился
только и... вышел!
— Охламон!.. Большой охмуряла!.. Погляди, опять медяки? Денег-то
много? — всё же подёрнулся дрожью Никита Мироныч.
— Уйма, Мироныч, — схватилась Лукерья за щеки... — уйма... две
кружки... одна даже стогом! И всё золотые... Молчи, говорит, молчи! Про всё,
говорит, остальное молчи! — Большое испытанье было у Лукерьи в эту минуту
не проговориться про рублик.
— А ну, давай поглядим... вздуй-ка лучину, — направился Никита Мироныч
к подполице за печку, где западня, — чувствую издали, что медяки!
Лукерья вздула лучину, и оба они спустились в тёмную прорву подызбицы,
куда спокон веков мужики убирают в наших местах картошку, снедь разную,
чтобы за зиму не застыла, иные деньги, если есть, тоже хоронят, а как мы уже
рассказывали про одного мужика, про мельника Спиридона Емельяновича, так тот
в подполицу даже бога запрятал; не расслышали Лукерья с Никитой Миронычем,
как спустя минуту за ними воровато раскрылась дверь и на пороге в бархатной
шубейке и в чёрной пуховой шали показалась барыня Рысачиха.
ДВЕ ВОЛИ
Страшно было в ту пору лицо Рысачихи.
Барыня, как только князя убили, сразу осела пышным телом, как тесто на
холоду, и год от году в здоровье стала заметно у всех на глазах подаваться,
не успевая дёргать с висков серебряные волосинки... К этой поре барыня была
уже седая, словно метель, хотя тогда ей только-только ещё за сорок
перевалило.
Полные румяные щёки, какие у неё на картине в чагодуйском музее,
изображённые без малой прикрасы, сморщились и избороздились вкривь и вкось
мелкой морщинкой, что обычно лицу придаёт добродушие и глупую старческую
простоватость, но у Рысачихи они оттенялись колючим, ненасытимым огнём,
идущим из преисподней ввалившихся глаз, обведённых чернотою подглазниц, на
которых ещё ярче, чем в её молодости, горели всё ещё золотые ресницы.
Точёный нос барыни немного свесился вниз и заострился, наподобие как и у
покойной ключницы Марьи Савишны, которую сама барыня за это называла часто
вороной, на тонких ноздрях проросли едва заметные бурдовые волосинки, какие
бывают и у простых мужиков, и у благородных по всем известной причине...
Словом, когда-то и в самом деле словно царица, Рысачиха стала помахивать
на заправскую ведьму.
Да и сама она у себя на дому все зеркала, какие остались после продажи,
переколотила, как рассказывала её девка Палашка, а Рысачиха, известное дело,
всю жизнь только и делала, что в зеркало на себя по часам любовалась!
Значит, уж стала к этой поре хороша, когда у неё у самой на себя глаза
не глядели!
* * * * *
Рысачиха вошла к Никите Миронычу в избу и одним взглядом, быстрым и
пытливым, осмотрела углы, крадучись заглянула за печку и, увидя у залавка
чёрную пасть откинутой западни, откуда терпко тянуло сыростью и прелью,
подошла к колыбели и с ухмылкою тронула полог.
— У... ух, какой карапуз, — прошипела она, впившись в младенца
глазами, с дрожью на тонкой нижней, чуть оттопыренной капризно губке, — ещё
бог крестничка послал! Ещё слепенький будет. Что зрячему толку?.. И в зрячем
какая корысть?.. Воровство да убийство! Уродится зрячий да разбойный и
барыню свою, чего доброго, прикончит!.. Полетай, душа, в рай... полетай в
рай... в рай, к дедушке... в сара-ай! — Сунула Рысачиха левую руку в
колыбельку и провела по глазёнкам дарёным кольцом, в серёдке младенца как
будто ёкнуло что-то от прикосновенья холодного камня, бумажные вечки быстро
заморгали, как бы пересиливая ветерок, высунулась из свивальника крохотная
ножка, загнувшись кверху розовой пяткой, убранной бисеринками пота. Рысачиха
перекрестила младенца, поспешно закрыла полог и с видом довольным и
безразличным уселась в переднем углу на широкую лавку.
— Мироныч! — пропела она дрожащим, треснутым голосом, в котором уже ни
прежней властности не было слышно, ни барской торжественности. — Мироныч!..
К тебе барыня в гости, а ты её и не встретишь?!
В это время Никита Мироныч пересчитывал вторую кружку, вываливши золотые
прямо на землю и забывши, кажется, всё на земле. Барыню услыхала Лукерья, в
пламени от лучины глаза у неё сразу остеклели, толкнула она под бок Никиту
Мироныча, Никита Мироныч уловил последнее барынино слово и просыпал в испуге
деньги из ладошки на землю.
— Барыня! — прошептал он, взглянув на Лукерью бегающими глазами.
Лукерья выкатила на него большие колёса молочных грудей, из которых в
сегодняшней спешке да горячке не успела выдоить на пол излишек, и не могла
выдавить слова.
— Давай выходи: младенец, дура, младенец! — согнулся староста.
— Осподи! — бросилась Лукерья к западне.
— Бери кружку, которая сосчитана, заверни в передник! — остановил её
Никита Мироныч и сам впригибку пошёл по подполице к выходу. — Матушка...
матушка барыня... милостивица наша, — начал Никита Мироныч умильным
голоском, преобразившись в улыбку, как только показался головой из
западни. — Милости просим, — поклонился он в пояс, пугливо оглядевши полог
у колыбели, — милости просим!
- Думала... думала, — начала Рысачиха, ничем не выдавши волнения, — и
решила сама условиться с Лукерьей: не мужичье дело крестины! Лукерья, а
Лукерья, — протянула Рысачиха, не видя Лукерьи за перегородкой.
— Матушка барыня... милостивица... что прикажешь? — вывалилась Лукерья
из-за печки, сразу ботнувшись на колени.
— А ты вставай... не валяйся! В кумы вот тебе набиваюсь, когда сама не
зовёшь... покажи-ка младенца: я над ним крестик повешу! — приподнялась
барыня с лавки, но Лукерья вскочила с коленок и закрыла младенца,
расставивши руки.
— Нельзя, матушка барыня, ей-бо, пра, нельзя: сёдни только-только минут
седьмины... чужой глаз до семи дней вреден младенцу бывает! — заспешила
Лукерья, заглатываясь словами, как будто боялась, что барыня не дослушает её
и сглазит младенца, взглянувши за полог.
— Ну, если седьмины не прошли, тогда дело другое... я ведь не знаю,
когда ты родила... Мироныч не похвастывал даже, Палашка уж мне разболтала...
— Старики, матушка барыня: седые волосья!.. Хвастывать стыдно! --
поклонилась Лукерья.
— Ну, старички... старички... а, видно, не надевали очки, — захихикала
барыня, — ну, как же мне у тебя, Лукерья, не покумить, почитай, всё село с
купельной водой обошла в оба порядка, а мимо вас и пройду?! Да, растут...
растут крестнички... вырастут, барыню любить будут... потому барыня --
крёстная!.. Барыня: вторая мать!.. А я им леденчиков, вырастут... орешков...
Никита Мироныч в лад барыне качал головой с умильной улыбкой, и когда
Рысачиха с последним словом опять уселась на лавку, положивши трость на
колени, под ногами у него вдруг закачался пол и из-под помойника у двери
выставился на самые глаза лосным лбом обуха новый топор, сморгнул Никита
Мироныч и не к речи завёл разговор о выкупе:
— Матушка... барыня... что хочу вам сказать, хотел с этим делом к вам
сёдни по вечеру заявиться!
— Говори! — строго оглядела его барыня.
— Вот и говорю, матушка барыня... в гостях вроде как хорошо, а дома
всё-таки лучше...
— Ты это к чему? — перебила барыня.
— Сейчас... сейчас, матушка барыня... Лукерья, ставь на стол кружку!
Лукерья с испуганной улыбкой, с поклоном поставила кружку с золотыми на
стол к Рысачихе, а Никита Мироныч отсунул её на середину и прикрыл ладонью.
— Это что же, Мироныч, за угощенье? — сверкнула барыня, мельком увидав
золотые и ещё хорошо не поверив.
— Это, матушка барыня, — выкуп! — сказал с уверенным и непонятным для
него самого спокойствием Никита Мироныч, приподымая руку на кружке. — Выкуп
за волю!
— Та...ак... так, на волю, пёс, захотел?.. Значит, довольно...
награбил? — протянула руку Рысачиха к деньгам.
Никита Мироныч поглядел опять на топор и пересилил мурашки.
— Жизь моя, — сказал он, отодвигая ещё дальше от барыни кружку, --
жизь моя, матушка барыня, ваша, ну, а денежки... это — мои! Да и совестно
вам так говорить!
— Ох, совестно, матушка барыня, — вытянулась на барыню Лукерья из-за
мужа, — правдой-совестью сколь годов вам прослужил!
— Зря, значит, — вздохнул Никита Мироныч, — всё равно полагаете
вором, матушка барыня, ни в одной копейке вашей не грешен, как перед богом!
— Откуда же деньги? — сощурилась барыня.
— Клад! — выпалил Никита Мироныч, глядя на барыню счастливыми глазами.
— Клад... клад, матушка барыня... в подполице барашек беленький всё
бегал... вот блеял... вот блеял по ночам... спать не давал, уж такой-то
...Закладка в соц.сетях
