Жанр: Драма
Князь мира
...ину бросило... ха...
ха... ха... ха..! — залился снова Бодяга, и Рысачиха выглянула из-за платка
повеселевшими глазами. — Полноте, Раиса Васильевна... не хотел вас только
пугать, а вижу... придётся, потому что насмерть самого меня перевернули!
— Говори, Бодяжка... а то, ей-богу, отдеру на конюшне! — гневно опять
вскрикнула Рысачиха.
— Сейчас... Раиса Васильевна... ох, господи, сердце под ложечку
закатилось... сейчас, надо вам с самого начала сказать, что я у вас тут
вчера здорово повоевал... я, знаете, не храбрый человек, не герой, нечего
грехи таить, человек я даже трусливый, но вчера не утерпел! Не вытерпел,
знаете! Встретил этого... имени даже в вашем присутствии не буду его
поганого произносить!.. Соткнулся, знаете, с глазу на глаз и кричу: "Вон...
вон!.." Кричу ему не своим, знаете, голосом: "Вон из благородного дома!.." А
он... знаете... сюда вот за фалдочку... да и вы...ни...ма...ет! Что
вынима...ет! Пистолет! Вот такой!
Рысачиха махнула недоверчиво ручкой, заглядывая на себя в зеркало,
Никита Мироныч носом в шапку уткнулся, чтобы не прыснуть, а Палашка, благо
никто на неё не глядит, схоронилась за кресло и наскоро затирала подолом
облуженный пол.
— Что, не верите, Раиса Васильевна! Ну, не верите, конечно, как там
хотите, только, понимаете сами, пистолета я не перенёс и даже без шапки, как
я уже вам говорил, скорее дралка... выбежал; знаете, новое горе: кучера нет!
Я туда, сюда — провалился! Думал, думал, что тут мне делать?.. И, знаете...
странником на своих на двоих куда глаза поглядели!
— Такого кучера... я бы выпорола собственноручно! — не удержалась
Рысачиха.
— Полноте, Раиса Васильевна, что это за житьё: порка да кнутьё! К тому
же вот сейчас сами увидите, как этот кучер мне пригодился. Выпори я его, как
вы говорите, и может... всё дело было бы по-другому! Вот-с, — обмахнулся
Бодяга платочком, — изволите видеть, а тут, понимаете, метель... ветер,
знаете, свищет... прямо погибель! Шёл я, шёл, гляжу, слава те господи,
посредь самого поля возок! И мерин мой... и Иван: спят, и горюшка мало! Я,
конечно, тут уже не утерпел... дал одну дулю и залез к нему в шубу!
— Ффи! — плюнула Рысачиха. — От этих шуб пахнет ужасно!
— Ужасно... ужасно, Раиса Васильевна... но вы не поверите, с каким
удовольствием я залез в эту овчину... залез, знаете, и сразу в тепле
согрелся и, понимаете, должно быть, заснул! Ну, вот тут, — Бодяга вытерся
платочком и поглядел на Рысачиху, — Палашка... принеси полотенце, — кивнул
барин девке, — Никита Мироныч, приготовь графин!
— Да ты что со мной, в дуры играешь? — вскрикнула Рысачиха и затопала
ножкой, отчего ни Палашка, ни Никита Мироныч даже не сдвинулись с места. --
Ой, Бодяга, и в самом деле ты жу...жулик! К чему ты всё это городишь?..
— Сейчас... сейчас, Раиса Васильевна! Имейте же хоть маленько
терпенья... Выпороть вы меня всегда успеете, тем более что это мне даже
будет приятно! Ей-богу, как перед богом вам говорю: по-всячески били, ну, а
пороть ещё не пороли!
— У кого нету мозга, матушка барыня, тому в пользу и розга! — вставил
Никита Мироныч, не взглянувши на Бодягу.
— Ну, так и вот, — моргнул Бодяга на старосту, — вот, Раиса
Васильевна, лежу это я у Христа за пазухой и думаю себе: сейчас приеду
домой, рыжичков, грибков-подосёночков, барашка да поросёночка, и будет
оченно славно... Вдруг! Вдруг, знаете... так издалека вроде сначала, а
потом, понимаете, ближе, ближе, вроде как слепые поют, — что, думаю, такое:
А и пьяница с добрыми канпании не важиваеть,
А и пьяница церковь божию аб'и'ходом аб'и'хаживаеть!
Думаю: грежу! Греза, знаете, такая мне к какому-нибудь несчастью снится
или к выпивке... Кажется, слепых во сне видеть — к запою!..
Рысачиха оглядела Никиту Мироныча, широко открывши глаза, и Никита
Мироныч перестал прятаться в шапку и тоже вытянулся, уставившись на неё и
бледнея.
— Да-а-с, — продолжал Бодяга, не глядя на барыню, — Иван ничего, свой
разговор, понимаете, у него с мерином идёт: "ну" да "ну", "бог тебя любил" и
всё такое! Вдруг слышу: "Сто...ойййй!" Чувствую, как мерин сразу присел на
задние ноги. Голосок, знаете, такой, что мороз и летом прохватит! "Стой,
куда едешь?" — "А тебе, — слышу, говорит Иван, — какое дело?" — "Наше
дело, — отвечает, — как задело, так и дело! Не видишь, — говорит, — что
за народ? Встренемся, посторонимся, в ножки поклонимся, в грехах покаемся,
карманами поменяемся! Не видишь, — кричит, — нищая братия, дорожная
шатия!" Думаю, карачун! И что же вы полагаете, съёжился я, совсем, кажется,
забился комочком в тулуп, и вдруг как за ногу дёрнет... Как это только ногу,
проклятый, не выдернул, и, если бы не Иван, тоже поминай как звали!
— Какой ужас! — схватилась Рысачиха за сердце.
- Ужас... ужас... Раиса Васильевна... истинный ужас! Только Иван и
говорит: "Бери, Буркан, лучше меня, а барина, говорит, не тревожь! Барина,
говорит, предоставь, потому барин нам нужен! Без барина нашим мужикам будет
скушно!"
— Буркан? — привстала Рысачиха.
— Да... да... Раиса Васильевна... — вскочил и Бодяга, — об чём же я
вам и говорю. Оказывается, его ваши же мужики на дороге и освободили!
Осподи, думаю, конец! Кончик! Нет, миловал бог. Высунулся из овчины, гляжу:
целая рота! И Бурканище этот ваш... вроде как за атамана, с дубинкой!
Двенашина прямо в руках! Давай, говорит, Бодяга, на водку, и дело с концом!
Поезжай, говорит, с богом. Ну, я, конечно... благо на случай была...
Передай, говорит, барыне, что скоро с оброком придём.
— А князь? — тихо прошептала Рысачиха.
— Палашка, полотенце!.. Никита, воды!.. — закричал Бодяга, но в это
время и барыня тоже вскрикнула страшным криком и повалилась снопом.
Никита Мироныч и Палашка бросились с испуганными лицами по коридору, а
Бодяга огляделся кругом тупыми глазами и в первый раз, может, в жизни
склонился над барыней и по-дурацки заплакал.
Глава девятая
НЕРАЗМЕННЫЙ РУБЛЬ
ДОБРОЕ ЦАРСТВО
Редко барину Бодяге удавалось сказать нешуточное правдивое слово, а тут,
как оказалось, выложил он одну сущую правду: князя Копыту и в самом деле
уходили Рысачихины мужички, которых барыня задолго ещё до этого распустила
по монастырям собирать милостыню в оплату оброка.
Как видно теперь, барыня малую пользу получила от этих милостынников,
такие мужики, как Недотяпа, может, в сто лет один раз родятся, а тут, должно
быть, сыскался всё же один мозголовый, который раскумекал по-настоящему всё
это дело и присоветовал всей нищей братии сменить посохи на дубины... В
первую же голову, видимо, как сом в вершу, князь и ввалился, зарыли они его
будто бы в землю живьём, чтобы и следка с душком не осталось, а Буркан,
которого князь Копыто, как известно, вёз от Рысачихи на закорках кибитки,
скрученного по рукам и ногам, для передачи начальству, разорвал на себе, как
только рысаки на князя напали, льняные ужища и ими, перед тем как закопать,
спеленал Рысачихиного жениха, как младенца.
После такой тяжёлой сердечной потери, а также и после того, как
разбазарили у барыни по описи фамильную мебель, драгоценные безделушки и с
молотка вместе с егерями пустили весь собачий загон, не только уже из Питера
женихи не наезжали, а даже соседские помещики отвадились понемногу, братья
Кушаковы сочли появляться у барыни неблагоприличным, потому что у них теперь
стояли её клавесины, а Бодяга повертелся ещё, должно быть, года три у барыни
после смерти князя Копыты, а потом, так и не покрывшись с нею венцом, хотя
блудили открыто, уехал куда-то со своей колодой получать жалованье сразу с
четырёх королей, но, видимо, сошло не совсем благополучно, и он назад не
вернулся.
Без весёлого барина ещё более обстрашнело в Рысачихином доме, правда, в
нём уже не разгуливал по ночам майор в бархатных туфлях, но огромные
комнаты, опустевшие после распродажи, как после хорошего вора, стояли теперь
угрюмые и неприютные, Палашка, то ли скрива, то ли с нераденья, не поспевала
обмахивать паутину, и на майоровой половине поселились безрукие духи, тихие
и безыменные, от которых докуки никакой не было, и только веяли в холодное
время изо всех углов сквозняки, как неживое дыханье.
Странно и неожиданно Рысачиха изменилась к этой поре и в характере
своём, и в обращенье с народом, ни девок уже не лупила по делу и по
безделью, ни мужиков не запарывала на конюшне, если отпорет кого, так очень
слегка для назиданья и больше вроде как в память, тут рысачки немного
передохнули, и даже сыскались охотники, которые за барыню ставили свечки и
по простоте и незлобивости за неё богу молились, что тот её образумил...
никто не мог по-настоящему постичь причину такой перемены, одни говорили,
что Рысачиха, после того как её милостынников, покончивших с князем,
переловили и самого Буркана отправили в каторгу на вечные веки, получила от
начальства внушенье, чтобы на будущее с мужиками была поосторожнее, а кто
отмахивался от этих догадок, потому что и в самом деле великое, подумаешь,
горе начальству, да и не такая барыня, чтобы её испугать!
Но, должно быть, и в самом деле всё же было что-то такое, Рысачиха
перестала калечить мужиков едва ли без всякой причины, тем более что
подобралась она с другого конца, хитро припрятавши за доброе слово и
приветливую улыбку безумный умысел, которого и дьявол бы не придумал: по
примеру барина Бодяги и, должно быть, по весёлому его наущенью Рысачиха
стала крестить у мужиков новорождённых младенцев, но все Рысачихины
крестники, хотя и рождались на свет в глазах без малой тенинки, со временем
по неизвестной причине становились слепцами... мужики поначалу приняли эту
затею за великую барскую милость и снисхожденье, а потом, когда пришлось
ребятишек раньше времени обучать слепецкому Лазарю да Пьянице, зачесали в
затылках:
— Видно, и барская милость хуже напасти... и доброе слово острее ножа!
Как это так выходило, нам сейчас трудно по справедливости разобраться,
может, какая зараза по Скудилищу в эти годы ходила, тем более что к чистоте
и опрятке Рысачихины мужики имели мало привычки, но если поверить сказанью
про Рысачиху, так и тут дело её рук не миновало...
Будто бы Рысачиха на безымянном пальце левой руки носила золотое кольцо,
которое подарил ей во время помолвки Копыто, почему она после князевой
смерти по-вдовьему положенью и передела его на левую руку, в этом кольце в
оправе в виде сердечка сиял лунный камень, в нём-то и была чудесная сила:
при одном незаметном прикосновении на любом месте на теле вырастало дикое
мёртвое мясо, которое потом загнивало, причиняя человеку большие мученья,
отваливаясь лохмотами... с этим кольцом барыню похоронили, потому что никто
не захотел к нему прикоснуться, им же она обручилась в своё время, конечно
негласно совсем от народа, с нечистым, проживавшим ни где, как в нашем
Чертухине в виде того пономаря, о котором у нас разговор был вначале... к
нему барыня и в самом деле часто наезжала, как думали у нас, тогда ни о чём
не догадавшись, слушать удивительный звон и промеж прочим на дурную кровь
ставить пиявки, должно быть, если правильно это, барыня, когда пономарь
шандарахнулся с чертухинской колокольни на пасхальной неделе, только ради
отвода глаз заказала по нём сорокоуст, заплативши вперёд до копейки, и надо
ещё, коли так, полагать, что с ним-то Рысачиха и приблудила на шестом
десятке красавицу дочку, на которой потом женился барин Бачурин, но тут уж
начинается совсем другая исторья, и нам распространяться нечего много,
потому что и смысл в ней, и событья другие... пока же что надо ко всему
только добавить, что, может, ни о чём бы таком простые мужики не догадались,
если бы к Рысачихиному старосте Никите Миронычу не препожаловала седьмая
беда под самые окна.
Вот тут дело получилось какое...
* * * * *
В старину совсем не считалось за диво, когда родили старухи.
Случалось это сплошь да кряду, потому что народ, должно быть, был во
много раз здоровее и плодовитей...
Не удивился никто и в селе Скудилище, что у старосты к седым волосам
Лукерья стряхнула поскрёбыша-сына, что было Никите Миронычу в немалую
радость, потому что раньше родились всё девки и по какой-то причине не
выживали...
Однажды, как раз на седьмой день, когда роженихе, по старому обычаю,
можно было уже на людей показаться и справить младенца по положенью, Никита
Мироныч с утра ушёл к барыне по делам, а Лукерья, благо младенец уродился
тихий и неблагливый, с засученными по локоть руками хлопотала у печки,
приготовляя к завтраку алялюшки... в голове у Лукерьи спокойно плыла
неторопливая домашняя дума, как густой туман над болотом, на сердце лежала
довольная тишина, словно по осени в убранном поле, и она совсем не заметила
за хлопотнёй, как скрипнула петлями дверь и в избу вошёл Иван Недотяпа.
Долго Недотяпа переминался возле порога, держа на весу железную клюшку,
за плечами у него вздувалась сума, заметно подававшая вперёд всего Недотяпу,
ниже коленок пестрядинный армяк зиял широкими дырами, в которых то белело
голое тело, то лоснились завитками и кольцами тяжёлые вериги, на ногах
топырились носами широкие чуни, перевидавшие, видно, немало дорог, и по лицу
Недотяпы блуждала пытливая, неуверенная улыбка, раздавшая скулы и рот,
борода клочилась, как после драки, и весь он с лица походил на икону
безвестного страстотерпца, недописанную малорадивым иконописцем... Помолился
Недотяпа на образ, оглядел заветренными глазами углы и тихо промолвил:
— Дома-ти!.. Хозяин-то дома, говорю, доброго ему добра?..
Лукерья вздрогнула, чуть не выронив помакушку, которой смазывала
сковородки, высунулась из-за печки и, не поверя глазам, притаилась за
перегородку.
"Ишь ты, — думает она, — опять святой чёрт приволокся! Сколько лет не
видали!"
— Дома, говорю, хозяин али хозяйка?.. — погромче повторил Недотяпа,
уставившись в печку.
Лукерья оглядела в щелку пристальным взглядом Недотяпу и сама себе
удивилась, что нет у неё при виде такого человека обычного страха — человек
как человек, и венчика на нём не видать, как в прошлый приход, должно быть,
померещилось Никите Миронычу, и взгляд тусклый, без никакого сиянья, одно
только, что одет больно рванисто, как и Рысачихины нищие, собираясь в
оброчное богомолье, не ходят. Перекрестилась Лукерья на всякий худой случай
и вышла с видом недружелюбным и строгим, как бы, чего доброго, не подумал,
что его испугались.
— Ишь ты, прорвы-то на тебя нигде не найдётся, — сказала она, даже не
поклонившись.
— Доброго добра, Лукерья Лукичишна, — выкланялся ей Недотяпа, — к
Миките Миронычу, к благодетелю...
— В сарай вышел за сеном, — соврала Лукерья, — живой минутой
вернётся!
— Вот и ладно-повадно... я, коли что, присяду да обогреюсь малось с
дороги... — опустился Недотяпа к порогу, — февраль — кривые дороги, а
ноги стали убоги, ох, как плошаю ногами, ну да, как говорится, ноги не
ходят, зато крылушки носят!
— Небось опять барыне оброк свой принёс? — присела и Лукерья на лавку,
не отрываясь от Недотяпы.
— Как же, Лукичишна... как же, думаю на этот раз рассчитаться с барыней
сполна и вчистую: ко гробу теперь пойду, в Ерусалин-град по обещанию! Ох,
коли бы не этот проклятущий оброк, кажется бы, совсем не вернулся... Как
она, барыня-то наша милостивица, по прошлости ничего про меня... довольна
была Недотяпой?
— Уж и не говори, Недотяпа... лучше не говори... на такой грех навёл ты
барыню с этим оброком! Век не забудешь! — сокрушённо покачала головою
Лукерья. — Тебя тут из души-то в душу мужики позорят, так клянут, так
клянут: у него, говорят, святость одна в голове, а тут за эту святость
отдувайся всем миром!
— Известное дело, ругают, кого за грехи черти стругают!.. У нас доброго
дела совершить нельзя, всякое доброе повернётся на злое, потому что святость
у нас только что у аналоя... Святости в народе ничего не осталось, а если и
осталось, так самая малось, — обтёр Недотяпа глаза рукавом, словно его
слезой даже прошибло от Лукерьиных слов, — округ народа чёрная сила!..
— Да ведь при чём тут мужики?.. Барыня всё и разъяснила... чуть даже
Мироныча не отодрала на конюшне, потому что и мой почёл тебя по простоте за
святого...
— Ишь! — просветлел Недотяпа.
— А барыня разъяснила: мужик, говорит, может быть чёртом, а не святым!
Святых мужиков даже, говорит, нет на чудотворных иконах! С той поры, с
лёгкой её руки, так тебя в народе святым чёртом и величают!
— Осподи милостивый, — вздохнул Недотяпа.
— Барыня-то после твоего оброку, почитай, молодых и старых — всех ног
порешила, чтобы больше подавали калеким... Нищий, говорит, калекий во много
раз выгоднее мужика!
— Ну? — прошептал Недотяпа. — Что ты говоришь?
— Вот тебе и ну! По монастырям отправила вроде как на богомолье...
милостыню ей собирать!
— Осподи! — удивлённо вскинулся Недотяпа глазами.
— А они, — зашептала Лукерья, пугливо оглянувшись на окна, — не будь
дурны, вместо богомолья вышли на большую дорогу и начали такое вытворять!..
Душегубы! Князя убили!
— Ну...у...у? — даже привстал Недотяпа.
— Переловили... по твоей... по твоей милости, Недотяпа. Сколько народу
пропало! Сам ходишь в веригах, а на других надел кандалы. Жалко больно
Буркашу!
— Значит, пропал и Буркашка?.. А?.. Дивное дело, Лукерьюшка, дивное
дело: отдашь с себя всё до нитки, а другие за тебя, вишь, в убытке! — поник
лохмами Недотяпа. — Ишь, как всё повернулось!
— Прыткий ты стал на язык, Недотяпа... оченно прыткий! — поджала
локотки Лукерья, оглядывая Недотяпу. — Должно, что всего наслушался да
навидался!
— И то, Лукерьюшка, правда... чего-чего не едал! Чего-чего не видал!..
Вот уж, скажу тебе по правде, в такой был стороне, коли рассказать, так,
ей-бо, верно говорю, не поверишь! Царство такое есть, Лукерья, на свете...
царство... прекрасное королевство!
— А ну погоди, я малость в печке оправлю, а то Мироныч придёт, задаст
хорошую трёпку, что у меня ничего не готово!.. — шмыгнула Лукерья за печку,
на ходу взглянувши к младенцу за полог.
— Да ты, Лукерьюшка, готовь там себе с богом... я и то привык сам с
собой рассуждать, сяду где-нибудь под ёлочку возле дороги и вот говорю,
говорю, что только на язык полезет, а ёлочки, берёзки слушают меня и
веточками машут... хушь бы што... ты, пожалуй, не слушай, а то, грехом,
разговорюсь и назову не Лукерьей, а... Лушей! Хе... хе... хе!..
Лукерья мотнула Недотяпе из-за печки головой с тихим смешком и
завозилась сковородами, а Недотяпа перекрестился умильно на образ и начал
причитать нараспев, подымаясь голосом с каждым словом всё выше:
— А и еся на свете царство доброе...
Королевство вежливое...
Княжество учтивое...
А и живут в тоём царстве
Не в оммане, не в коварстве,
Ох, и проживают в тоём королевстве
Во нерушимости, во девстве...
А и сам народ в тоём княжестве
Не лихоимчивый, не куражистый...
А и церкви там из золота все новеньки,
Все в зенчужных камушках часовенки,
А и улички рублёвиками вымощены,
Золотым песочком вычищены,
Закоулочки выложены полтинниками,
Четвертаками, пятиалтынниками,
А и для простаков мужиков
Избы из медных пятаков,
Для начальства, купцов да аршинников
Из серебряных гривенников...
А денежки гвоздиками приколочены,
Шобы прохожие не зарились оченно,
А и крылечки как кивоты кипарисовые,
Шаровары у всех с напуском плисовые,
Рубахи на всех новые да нанковые,
В один цвет и хасон, одинаковые,
Сапоги же лаковы,
Почитай, у всякова...
Ни поборов им, ни барщины им, ни оброка,
Не царь над ними и не царица,
А птица
Со-ро-ка!
А и войдёшь в то царство доброе,
Крепкосокое, круторёброе,
Вот и внидешь в королевство вежливое,
Попадёшь ежели
В учтивое княжество,
Где народ здоровый да коряжистый,
Толь всего потребуется по положению
Ради свычая, в уважение:
Поклониться пред церковами божими,
Поздоровкаться ласково с прохожими:
Дескать, доброго вам, братцы, добра,
Прожития, братцы, весёлова.
Тут дадут тебе шубу рудого бобра,
Дорогую шапку из соболя
Напялют на нечёсану голову!..
Носи и не изнашивай,
Надевай и не спрашивай,
Где, дескать, купили, где добыли?..
Тут достанут тебе со самой верхней полочки
Всё новёшенькое, шитое с иголочки,
Рубаху выдадут новую, нанковую,
Цветом, хасоном со всеми одинаковую,
Шаровары с напусками примерют плисовые,
Никакой цены на них не прописывая...
А и цена
Всему тут одна:
Слово доброе да руке-трясение
И в будний день и воскресение!
А и начнут тебя потчевать разною пищею,
Жареным тебя угощать и пареным,
Насуют всего в сумку нищую,
Выведут на крыльцо, как барина!..
Вот и тут дадут одну денежку,
Эту денежку никуда не денешь ты.
Неразмедный рубль сбоку с дырочкой,
С завсегдашней с лёгкой выручкой...
— Што ты?.. Што ты?.. — выскочила Лукерья из-за печки в руках с
помакушкой. — Што ты воешь, словно леший болотный?.. Ребёнка всполошишь...
не видишь, младенец?.. Да и народ, того гляди, соберётся... вздуют ещё...
отвалтузят!
— Ох, Лукерьюшка, и то зачитался!.. А ты что?.. Не веришь?..
— Вот уж Недотяпа, истинно, что Недотяпа... да кто же поверит?.. --
поджала руки Лукерья, усмехаясь робкой улыбкой.
— А кто не поверит, Лукерьюшка... тому сядет веред и в зад и на
перед! — ухмыльнулся и Недотяпа. — Раздосадила ты меня, Лукичишна,
разговором про барыню... сильно мне не любо, что так нехорошо меня в народе
возвеличали... должно, что надо совершить теперь по-другому, — поглядел
Недотяпа на люльку с младенцем, спустил с плеча на пол суму и, развязавши на
ней мёртвый узел, достал с самого дна большой кошелёк, — вот, Лукерьюшка,
хушь ты верь, хушь не верь, а за доброе слово получай себе награду... --
Подошёл Недотяпа к столу и вывалил на него золотую груду, в которой меж
золотыми, словно плотица на солнце, серебрился один только целковый. --
Мотри сюда, когда не веришь... ишь, какие золотенькие, новенькие да
плотненькие!
Лукерья шагнула к Недотяпе и, перекрестившись на него, как на икону,
поклонилась в землю долгим поклоном и поцеловала грязные чуни.
АЛЯЛЮШКА
Недотяпа долго смотрел, опёршись руками о стол, на широкую, словно
дроги, с которых сняли колёса, спину Лукерьи, и глаза его то темнели, то
вдруг загорались зелёными огоньками, потом нащупал в золотой груде целковик
и тихо промолвил:
— Вставай, Лукерьюшка, простая душа... полно; у нас седни не прощёное
воскресенье, чтобы валяться друг перед другом!
Лукерья встала на ноги, неторопливо отёрла кубовым подолом крупные
слёзы, в которых смешаны были и радость и удивленье, а Недотяпа придержал
вериги, чтобы не очень гремели, и тоже ей поклонился, облобызавши голые
ноги. Лукерья, не шелохнувшись, тупыми глазами смотрела на золотые, как бы
соображая, куда их получше запрятать.
— Прости и меня, грешника-кромешника, — прошептал Недотяпа,
приподымаясь и осматривая Лукерью пытливыми глазами, — собери, Лукерьюшка,
деньги... как бы кто, грехом, не наткнулся... Одно смущение только!
Лукерья как будто только этого и ожидала: не смея сама дотронуться до
денег, бросилась к голбице и дрожащими руками стала набивать монеты в две
глиняных чашки; одна вышла стогом, другая вровень с краями; схватила их со
стола и остановилась посерёдке избы, не зная, что с ними делать.
— Ты, Лукерьюшка, сунь под шесток, — улыбнулся на неё Недотяпа, --
авось там тараканы не стащут! Сунь их поскорее, чтобы глаза мне не мозолили
больше.
Лукерья накрыла передником чашки, поклонилась Недотяпе низким поклоном и
скрылась за печку. Недотяпа уселся в переднем углу на лавку и, как бы играя
серебряным целковиком в неловких руках, хитро и довольно улыбался, и улыбка
эта делала его простое лицо замысловатым и страшным...
"Вот юрод, сбоку рот, — подумала про себя Лукерья, когда вышла к нему и
встала у притолоки со скрещенными руками, как бы ожидая, что теперь скажет
ещё Недотяпа, — теперь, пожалуй, пускай себе бормочет что хочет: денежки,
слава те осподи, убраны! Теперь бы Мироныча только дождаться!"
— Вот, Лукерьюшка, какое дело выходит, — начал неторопливо Недотяпа
опять свой разговор, — как всё в жизни у бога устроено ладно: один челэк
всю жизнь от бедности да лихоты как мышь от кота кроется, а она его из
мышиной норы, кажется, выдерет, без фонаря ночью найдёт, а я вот... а я вот
сколь годов от богачества бегаю и спасенья не нахожу! Потому сказано ибо:
легче верблюду плясать по блюду, чем войти богатому в царствие! Видишь вот
этот целковик?..
Лукерья вытянула голову, боясь сдвинуться с места, и жадными глазами
посмотрела на монету.
— Как же не видеть, Недотяпа: хорошие деньги! — сказала она,
вздохнувши.
— Да ты на него не жадись, Лукерья! Всё равно я вот, скажем к примеру,
тебе его дам, а... ног у него, видать, нету, а прибежит! Всё равно опять ко
мне прибежит.
— Прибежи...ит? — протянула удивлённо Лу
...Закладка в соц.сетях
