Жанр: Драма
Князь мира
...ный плут, но пока барин прохлаждался в Рысачихиной спальне,
чиновник Подсбруев в сопровождении двух братьев Кушаковых управился с описью
в доме и как раз уже к вечеру, когда стало заметно темнеть, успев обойти
сараи и службы, выходил из загона, в котором неистовым лаем заходились
собаки, на этот раз потерявши собачью догадку, потому что всем было уже при
таких делах не до охоты...
— Загон идёт чехом! — крикнул чиновник Никите Миронычу, который стоял
в сторонке с шапкой в руках. — Ну-с, осудари мои, — обратился он к братьям
Кушаковым, у которых от голода заметно втянулись розовые щёки с редким
пушком, — ну-с, недурно бы теперь закусончик, но, по всей видимости... не
предстоит!.. Да... где же наш толстячок... как его... такая канальская
фамилия... уж не запечатали ли мы его в комнатах у генерала?.. Ха... ха!..
Кушаковы загмыкали подбежавшему Никите Миронычу, знаками объясняя, где
же, дескать, барин Бодяга и на чём же им теперь доехать до дома, но Никита
Мироныч с глубоким поклоном только и мог объяснить, что часа ещё за два до
этого, когда вдруг повалила метель, Бодягин возок выехал с барской усадьбы
не спеша, как будто шажком, и при этом не в том направлении, как было бы
надо, да и по всему было видно, что в нём никто не сидел и никто им не
правил.
— Да рази за такой кромешной погодой что разберёшь?.. — развёл руками
Никита Мироныч.
— Просто сказать, господа, — взметнул чиновник чёрной лопатой на
Рысачихины окна, на которых после метели серебрился искристый иней и висел
большими хлопьями снег, похожий на пышные белые сайки, — кажется по всему,
нам остаётся тоже сесть и уехать!.. Не попрощавшись и не закусивши, --
махнул он рукой ямщику, уже державшему тройку у подъезда на вожжах, --
невежливо, но нечего делать!
— Кажный человек, — вставил охрабревший Никита Мироныч, — стоит
дешевше, ничего ни поевши... как же так можно?.. Вы бы пожаловали к барыне в
дом, в таком виде барыня будет в обиде!
— Ничего... нам ещё придётся приехать... вот тогда и попируем...
садитесь, оспода, — откинул он медвежью полость, — так и быть, придётся
вас подвезти... благо мне по дороге!..
Кушаковы затолкались, друг дружку подсаживая под локотки, и закивали,
прощаясь, на окна.
— Ну, благодари барыню за угощенье... па...ашёл!
— Скатертью дорожка, ваше благородие!
Никита Мироныч надел заячью шапку и, когда кибитка неторопливо повернула
с усадьбы и сразу провалилась в овраг, плюнул и побежал наводить порядок:
— Слава богу... анделов не осталось, а чертей бог унёс!
* * * * *
Никогда ещё так храбро не проходил Никита Мироныч по барскому дому
хорошо знакомую дорогу к барыниной спальне, он уж не тормошил в руках заячью
шапку, не зная, куда девать руки, и только поблескивал маленькими глазками
на сургучевые печати, висевшие на всех дверях в нежилые комнаты, по которым
разгуливал майор после смерти.
— Ишь ты, ведь какая важная штука... не огонь, хоть и красный, а
обожжёсся, — подмигивал Никита Мироныч Палашке, которая после смерти Алёнки
заступила у барыни за постельную девку, — ну и дела, Палага... не еда, а
кулага! Майор-то, гляди, запечатан?!
Палашка, не касаясь полов, трусила за старостой, бледная и бесшумная,
словно летучая мышь, и то и дело крестила узкие покатые плечики и
бессмысленно смотрела на старосту единственным глазом, всегда на реснице с
дрожащей слезинкой да вывороченным наизнанку бельмом, похожим на варёное
яйцо с разбитой скорлупкой.
— Теперь хоть води хоровод и не бойся!
Никита Мироныч подкрался на цыпочках к двери, за которой была Рысачихина
спальня и, осторожно выдернув ключик и опёршись руками в коленки, приложился
глазом к лазку... И-их, что творится у барыни в спальной...
стыдобушка-матушка!.. Сама барыня в нераздетом виде раскинулась на
взбулгаченной постели, и цветное одеяло съехало из-под неё на половую
дорожку, и юбки топорятся шёлком, словно листы у переспелой капусты, а рядом
с кроватью на круглом столике стоят графины на горлышках жопками кверху...
ох, недаром говорила, царство ей небесное, покойница Алёнка, что барыня
тайком у себя заливает за ворот... должно, что правда... а теперь, видно, с
горя, с печатей этих и разрешила...
— Слава те осподи, барыня почивает! — обернулся, не разгибаясь, Никита
Мироныч к Палашке. — Теперь, значит, и нам соснуть тоже не худо! Стелись!..
— Я и так, Микита Мироныч... на голом... всё равно спать не буду!
— Мотри у меня, не напруди! С подстилкой-то незаметно...
— Слушаю, Микита Мироныч!.. — зашептала девка, опускаясь к порогу. --
Рази я виновата?!
— ...И... и думать не смей! Чего тут бояться?.. Ишь, печатки на
дверях... теперь уж не выйдет, шабаш!
— Ой, Микита Мироныч, а что, как Алёнку, тоже будут тилискать?! --
оглянулась девка на двери.
— Полудурьё, печати! Да и рылом куда тебе до Алёнки... Несь тоже ведь
они разбирают!.. Так, значит, девка, мотри у меня!
— Сама, Микита Мироныч, не рада... да рази заткнёшь?..
Никита Мироныч погрозил из темноты кулаком и пропал в коридоре.
* * * * *
Когда совсем потемнело и в людской перестали хлопать дверями, снова на
ночь глядя собралась метель...
За окном, где-то совсем по голосу недалеко, должно быть с другого края
села, протяжно выли голодные волки, и на селе им подвывали собаки... ветер
голосил на разные лады, то бегая босыми ногами по крыше и громыхая железом,
то ботая из озорства на углу барского дома отставшей от стены водоотводной
трубой и забрасывая оконные стёкла морозным снегом, словно с лопаты...
"Вот в таку погоду если бы в полю, — думает Палашка, прислушиваясь к
метельным голосам и поеживаясь плечиками, — осподи боже!"
И самой Палашке было за диво, что на этот раз не было у неё обычного
страха, хотя в соседних комнатах то шуркнет словно туфлей, то по стене
проведёт чуть слышно ладошкой, будто нащупывая двери на выход.
— А пусть его ходит... шут с ним совсем, — плюнула девка три раза и
перекрестилась, оттянувши ворот рубахи...
Приторкнулась она к косяку, поджавши под себя голые ноги, и сладко
зевнула, прикрывши рот рукавом... и то ли тут Палашка малость соснула, то ли
и в самом деле девке было, как она потом говорила, виденье, бог её знает,
потому что и сама она хорошо не разобрала...
Просто могло показаться... с устатку...
В полночи будто, когда понемногу стихла метель и посерёдке прочистилось
небо, вынырнул месяц, и темнота сразу отступила от барского дома...
Далеко вдруг всё попрозрачнело и засияло, словно на святках, белесое
поле загорелось зелёными огоньками, Палашка будто подбежала к окошку и
смотрит, прильнувши к стеклу... осподи боже, до чего же стало сразу светло,
каждую веточку видно... и каждая веточка похожа в снегу на белую ручку...
только что-то у окон совсем по-другому... на сад что-то совсем мало
похоже... да это и вовсе не сад, в саду яблони стоят, закинувши ножку за
ножку, по ограде рядами тянутся тополя... откуда тут можжуха, мёртвое
дерево, и этот бредняк, у которого веточки похожи с мороза на ручки... вот
уж и в самом деле, должно быть, и на другой глаз окривела... да это ж
Коровий погост, вон и свежая глинка горкой по средине нето, куда недавно, не
сменивши даже рубашки, закопали Алёнку... он самый!.. А там вон дорога мимо
проходит, которая к монастырю, и по-за неё всегда-то кости из прошлогодней
травы грозятся култышками, то из куста выставится лошадиная морда,
объеденная добела муравьями, с зубами на улицу и такими страшными
глазницами, что и днём взглянуть даже страшно... Смотрит Палашка на знакомое
место, которое, правда, все мужики без шапки обходят, и оттого, что на снегу
желтеет маслянистая глина, не прикрытая дерновиной, бегут у неё из бельма
крупные слёзы...
— Алёнушка... подруженька... — шепчет Палашка, обмахиваясь
рукавами, — красавушка!
...Вдруг земля на погосте зашевелилась, заворошилась, коровьи могилы
разломились, словно ковриги... из земли высунулись рога, лошадиные гривы
распушились на ветер, и в закрайки упёрлись копыта, взметнулись прямо в небо
хвосты, словно дым в морозное утро, с погоста гуськом потянулись с
отставшими рёбрами поджарые кони, еле перебирая передними и часто падая на
задние ноги, за ними нескладные коровёнки с отвислыми утробами, похожими на
худые сенные плетеньки, ни прыти в них, ни стати, светятся рёбра, и шкуры
сползли на хвосты лохмотами... не различишь теперь, какая лошадь бегала у
барыни под седлом, какая у мужика в хомуте пашню пахала, все подравнялись,
как равняются на том свете, должно быть, и люди... а месяц после метели
словно не нарадуется, что выдрался из овчинного тулупа, льёт и обливает
лучами неживую скотину, принаряжая Коровий погост в бисер и жемчуг,
развешивая на каждую веточку янтарные нитки, сыпя под каждый кусток
серебро... в бисере, в жемчуге и янтарях вдруг словно раскрылись на месяце в
землю большие ворота, и Алёнушка вышла из могилы по жёлтым ступенькам, в
одной руке с хворостинкой, а в другой с копеечной свечкой, какую кладут в
гроб ко всем умершим своей смертью после псаломной молитвы...
— Алёнушка... подруженька... — залилась Палашка слёзами, хорошо
разглядевши, что и рубашка примёрзла на Алёнке к плечу и покоробилась, как
после стирки в холодное время, и горло сдавила чёрная верёвка, с которой её
по приказанию барыни похоронили, — да ж, осподи ж боже, родилась под боком
коровы и на том свету опять со скотиной! Да ужли ж, андельской душеньке,
другого места ей не нашлось?..
Тут, должно быть, и в самом деле Палашка разревелась не в шутку; у
барыни в спальне задзинькали в кровати пружины, и Палашка раскрыла
единственный глаз... К великому её удивлению, она и в самом деле стояла
возле окошка, чуть уж бутрело и за побелевшими стёклами, на которых морозная
метелица навела по краям кружевные узоры, в наплаканном глазу уплывал
куда-то далеко под синее небо в белесую мглу Коровий погост, а перед барским
домом снова раскинули пышные рукава яблони, запорошённые снегом, словно на
стражу выстроились у изгороди тополя... и за ними из оврага высунулось
худыми рёбрами крыш село Скудилище с дымками у труб, стоящими недвижно, как
видно, к большому морозу.
— Пала...ашка...а! Пала...ашка...а! — раздался из-за двери хриплый
крик Рысачихи, и от него сразу в обоих ушах зазвенело. — Что тебя,
одноглазого чёрта, никак не дозовёшься?..
— Барыня... осподи боже... живые помощи! — сорвалась Палашка и с
первого шагу чуть не оступилась: у окна стояла жёлтая лужица, убегая по
плинтусу в угол. — Осподи, за что наказанье?..
— Пала...ашка! Пала...шка...а! — зашлась барыня кашлем. — Дура с печи
Пала...а...а...ашка!
— Бегу, барыня, бегу! — задохнулась девка и наскоро заставила лужицу
креслом.
КАИНОВЫ ПЕЧАТИ
С утра барыня еле отходилась огуречным рассолом и маринованной
брусницей, на которую покойница Марья Савишна была такая мастерица...
Рысачиха охала, как беременная баба, ахала, натыкаясь везде на сургучи,
и то и дело подбегала к большому зеркалу, разглаживая пальчиками одутлые
мешки под глазами, мутными с нетрезвой ночи и как бы потерявшими
голубизну... Не раз она распускала золотистую, ещё пышную, почти до полу
достающую косу и, перебирая её по волосинке на свет, выдёргивала с
брезгливой миной серебряные нити, похожие на чуть заметные паутинки,
плывущие бог весть куда в золотой листве осеннего леса.
Палашка еле поспевала за барыней, то то подай, то это принеси, неслышно
металась она по комнатам, уже получивши большого леща за графины, которые
вовремя не убрала.
— Это что же такое? — первым долгом крикнула ей Рысачиха, указывая на
графины, когда Палашка после своих горьких видений вошла к барыне в
спальню. — Что это такое?..
— Графины, барыня, — ответила Палашка, ничего не понимая.
— Какие такие графины?.. Почему они... тут?.. Где у них место?..
Палашка схватилась за щёку, на которой привычные слёзы сразу смешались с
огнём от оплеухи.
— Вон где их место, — показала барыня на шкапчик, — а тут их никогда
не бывало... Слышишь?.. Это тебе, дуре с печи, приснилось, наверно!
...Испуганно косилась Палашка слезящимся глазом на кресло, за которым
спряталась вторая беда, когда Никита Мироныч, поднявшись с порога приёмной и
ожидая, когда барыня, зазвавши его в такую рань, сама заведёт разговор,
уставился с полной безучастностью себе в сапоги...
— Ну, Мироныч, — наконец уселась барыня в кресло, — уходил меня этот
разбойник... всю ночь трясла лихорадка... ох, никак в себя прийти не могу!
Никита Мироныч вскинул на барыню пока пустые глаза и поклонился, хорошо
ещё не понявши, кто "этот разбойник".
— Слушай теперь меня и, пожалуйста, не перебивай! Терпеть не могу,
когда перебивают или перечат!
— Молчу, матушка барыня... молчу... оно и верно, что поперечное слово
как бревно на дороге... Молчу...
— Молчи... — барыня недовольно его оглядела, — молчи... потому что
сказать нечего больше! Говори, вчера ты вструхнул?..
Никита Мироныч уставился в пол, как бы разглядывая место, куда
стукнуться лбом, и ничего не ответил...
— Молчи... вижу: вструхнул! Надо бы тебя за это... ну да ладно, тебя я
прощаю!
Никита Мироныч положил поклон и поднялся:
— Начальство, матушка барыня... как же не струсить?..
— Какое начальство? Что ты городишь?..
— ...Борода ровно смазана дёгтем... страховище!
— Да борода-то, дурак, ненастоящая... прилеплена... Разбойник, а он:
начальство! Переодетый разбойник!
— Разбойни...ик? — протянул Никита Мироныч. — Да что же вы, матушка
барыня, вчера мне не сказали... мы бы ему бороду-то в один раз оторвали и
руки бы живо скрутили!
— Молчи... вчера не сказала, зато сейчас говорю! Вчера дело другое:
видел, в каком расстройстве была?.. Не перебивай лучше и слушай! Теперь
понял: разбойник? Вольно...оду... умец! Вот кто! И Бодяжка вон то же самое
говорит... ах, какой, Мироныч, оказался верный... обходительный человек!
— Барин весёлый! — не выдержал Никита Мироныч, засиявши плутоватой
улыбкой. — Никто про это худого слова не скажет... нисходительный барин!
— Очень... очень хороший! Я прямо жалею, что раньше его не замечала!..
И даже шутила над ним... мне он казался большим... большим дураком!
— Что вы, матушка барыня... с дураками и не сиживал... жулик, люди
говорят, каких мало земля родит... в карты быдто подмешивать ловок!
— Да?.. Что ещё говорят? — сощурилась барыня на старосту.
— Да больше ничего не говорят, матушка барыня, — осадился Никита
Мироныч, — что касательно к тому же земли у него, так только рази лошадь в
возке поворотить, да и то за чужую изгороду заденешь!
— Ещё что говорят? — прикусила барыня губки.
— Да ничего, барыня, окромя хорошего, почтенного, будто не слышно! --
опять засиял Никита Мироныч.
— Ну, мало ли что там дураки говорят... очень, очень обходительный
человек! Так ты и запомни: кому жулик, а мне... первый теперь человек!
— Слушаю, матушка барыня!
— Ты, как только что, так прямо к нему! Барыня, мол, велели
распорядиться!
— Наше дело, матушка барыня, подбирать готовое... а никак вы, по
словам, куда, матушка барыня, собираетесь ехать?.. — вытянулся с искренним
испугом староста.
— Велела тут ещё до тебя закладать!.. Четвёрку... ты проходил мимо
каретной, не видел?.. В Питер, Мироныч, поеду! В Питер! Жалобу принесу.
Разве так можно оставить?.. Жалобу принесу и прямо к стопам!
— Питер, он, матушка барыня, хитёр, — вторил Никита Мироныч, кивая
головкой, — не одному под носом вытер!..
— Кстати закажу себе новые платья на свадьбу... мои вышли из моды, хотя
князь обещался всего навезти... ну да самой будет виднее!
— Матушка барыня, — переступил Никита Мироныч с ноги на ногу,
собираясь, видно, перейти к делу, — а на чём же вы... во что же вы теперь
изволите заложить?.. Ведь на каретной печатки?..
— Что...о ты говоришь? — приподнялась барыня с кресла.
— Печатки, матушка барыня... везде понавешал бородатый дьявол... и
загон, говорит, идёт чехом... не вешать же, говорит, собакам сургучи на
хвосты...
— Печа...ати...и, — заложила Рысачиха руки за спину.
— Каиновы... каиновы печати, матушка барыня, — торопился староста со
словами, — орёл такой выведен на сургуче о двух головах и с лапами книзу,
как будто цапает зайца!
— Молчать! — вскрикнула вдруг барыня не своим голосом, медленно
подаваясь к Никите Миронычу, который попятился от неё незаметными шажками,
пока не упёрся в стенку и не вытянулся по ней, как будто отставая от
пола. — Не на чем, говоришь, барыне ехать?.. Не во что, говоришь,
заложить?.. Печати, говоришь?.. Сорвать, — вдруг выпрямилась барыня,
подойдя почти вплотную к старосте, — немедленно сорвать и заложить...
слышишь, болван?..
Никита Мироныч повалился снопом барыне в ноги и, не подымая лица,
прошептал:
— О осподи боже!
— Сорвать... немедленно заложить! — топала барыня ножкой.
— Матушка барыня, — тихо спросил Никита Мироныч, уставившись в
Рысачихины туфли, — а кто же будет в ответе?
— Что? Что ещё выдумал? Вот глупый вопрос, — засмеялась Рысачиха,
отходя от старосты, — вот глупый вопрос!
— Отвечать-то придётся? — ещё тише повторил Никита Мироныч.
— Ну?
— Ведь бородища-то через две недели приедет?
— Глупый, глупый вопрос... А пусть его приезжает! У меня к тому времени
будут... бумаги! Какой глупый вопрос!..
— Глупый, матушка барыня, глупый... а ведь печатка всё же висит!
— Сорвать! — вышла опять из себя Рысачиха. — Слышишь, тебе говорю.
Знать ничего не знаю, мне надо ехать... а отвечать, болван, будешь ты... Ты,
болван, ты!.. В наказание, что ослушаешься барыню... Уж не хочешь ли, чтобы
я за тебя отвечала?
— Мату...ушка барыня, пощади...ите! — Никита Мироныч стукнулся лбом.
В это время Палашка, стоявшая у окошка, держась за кресло, как за
защиту, кинулась к барыне и заглотнулась:
— Ба...ба...ба...барыня!
— Ты ещё, кривоглазый сыч! — повернулась к ней Рысачиха, собираясь
ударить. — Чего забабакала?.. Ба...ва...у...у... кажется, уродит же бог
такую уродину!
— Ба...ба... барыня, ба...ба...барин приехал!
— Что?.. Кто приехал? — сразу переменилась Рысачиха в лице, на котором
заиграла улыбка и румянец сменил гневную бледность. — Кто там приехал?
— Ба...барин Бодяга стоит у крыльца.
Рысачиха подбежала к зеркалу и наспех поправила пышную причёску, пряча
за ухо выбившуюся прядку волос, в которой сильно серебрились не замеченные
раньше сединки, одёрнула кружева на рукавах, оглядела себя, повернувшись к
зеркалу боком и перекинувшись назад головой, и, не взглянувши на старосту,
приказала:
— Мироныч, прими! Ах, какой верный, какой верный и обходительный
человек! Сами не поедете, на руках, говорит, на своих руках понесу! Проси,
тебе говорят!
Никита Мироныч лежал на полу возле порога и, подложивши шапку под
голову, не шевелился.
— Тебе говорят или нет! — чекнула Рысачиха старосту ножкой.
— Истукан нашёл, матушка барыня... нашёл истукан, простите меня,
дурака! — Никита Мироныч встал неторопливо и вышел.
НИЩАЯ БРАТИЯ
Барин Бодяга был из той редкой породы весёлых и в глубине души даже
добрых людей, которые, как бы родясь ради шутки на свет, потом уж при всех
обстоятельствах жизни никогда этой весёлости не теряют.
А кажется, и причин-то для такого весёлого и лёгкого характера было
немного: житьишко скушное, вдовое, была жена, да и та с цыганом убежала,
именьишко — в хорошей игре на одну карту поставить, одно слово, что барин,
а бывает по-всякому: и пироги кушать без начинки, и сапоги носить без
починки!
Мужики, которых у Бодяги было душ пятнадцать или того даже меньше,
барина очень любили, любили как раз, может, за то, что, несмотря на Бодягину
весёлую плутоватость, они всё же его обходили, обкрадывая чуть ли не на
каждом шагу.
— Шут с тобой, — скажет барин, когда кого-нибудь застанет с мешком у
амбара или с топором в лесу на порубке, — подавись моим добром, всё равно я
жалованье получаю сразу у четырёх королей!
Зато ни одни крестины, ни одна свадьба у мужиков без барина не
обходилась. Бодяга напивался на таких торжествах с мужиками вповалку, и
часто, если свадьба случалась после удачной игры, барин столько раздавал
девкам на песни, сколько никогда бы не получил с своих мужиков по оброку.
Наутро проснётся, опохмелится, колоду в карман и недели на две словно
провалится в землю, а там, глядишь, катит домой на тройке с звонками:
другому давно бы где-нибудь канделябром голову проломили, а у Бодяги всегда
сходило так точно... разве когда привезёт синяк под глазами...
А всё оттого, что весёлый был человек!
Всё в нём как-то с головы до пяток смеялось: смеялась розовая лысинка,
не видели никогда покою небольшие плутоватые глазки, усеянные заячьими
лапками бисерных морщинок, полуоткрытый, удивлённый рот, в который словно по
пословице ворона влетела, всегда наготове с усмешкой, припрятанной в уголках
немного отставленных губ, оттуда весело поблескивали неправильные, но очень
крепкие белые зубы, плечики как на пружинках, пальцы на руках столь ловкие,
что барин показывал из них самые разнообразные фигуры, вплоть до амура и
псиши, обнявшихся в поцелуе на стенке в отражении от лампы, в меру выпирал
очень складный животик, и он совсем не был, видимо, барину в тягость, а
короткие ноги знали тысячу разных походок, — всё в нём так прилажено было,
что, глядя на него, нельзя было не улыбнуться, а если к тому же заговорит,
так разве мёртвый не рассмеётся, хотя бы и не страсть как было смешно.
Бывают такие люди, у них странно смешаны плутовство и благородство...
* * * * *
— Здрассте, Раиса Васильевна... здрассте, моя дорогая! — подлетел
барин Бодяга к Рысачихиной ручке. — Надеюсь, что вы не в обиде, что я,
знаете, так неожиданно... хе... хе... хе... я, знаете, у вас вчера... голову
потерял... то есть, понимаете, шапку!.. Уе... хе... ха... ха!..
Никита Мироныч и Палашка опять уставились по своим местам с
пересиленными улыбками на вытянутых лицах, а Рысачиха с таинственным видом
поглядывала на барина и тоже улыбалась одними уголками глаз.
— Верный друг... верный друг, — кокетливо она отнимала руку, в которую
словно влип барин Бодяга, — садитесь... садитесь... я уже распорядилась...
Мироныч, чтобы сейчас лошади были готовы!
Никита Мироныч поклонился барыне и не двинулся с места, поглядывая на
Бодягу, которому рассказал уже по дороге, что барыня собирается ехать, на
что Бодяга разгрохотался, обещавши старосте всё дело это как нельзя лучше
уладить...
— Постойте, Раиса Васильевна... постойте, это ж невежливо, к вам,
знаете, гость... старинный ваш слуга и поклонник красоты, а вы... куда вы
спешите?..
— То есть как куда? — обомлела Рысачиха. — Ты же сам вчера, Бодяжка,
говорил, что непременно, непременно надобно ехать... что так оставить
нельзя!
— Говорил... говорил, Раиса Васильевна, — залился Бодяга, — но
сегодня... уже не скажу... не потому, чтобы что... а так: небла-го-разу-мно!
— А я так обрадовалась, Мироныч, что верный человек нашёлся, --
обратилась барыня к старосте, — а он... я тебя, Бодяжка, не понимаю!
— Сейчас всё поймёте! Всё поймёте, Раиса Васильевна!
— Ну?
— Да не нукайте, а то не поедет, — захахакал Бодяга, — первым долгом
позвольте спросить... по порядку: отпускали вы своих мужиков по святым
местам, знаете, вроде как богу молиться?..
Рысачиха сломала тонкую бровь и недружелюбно оглядела Бодягу:
— Ты это к чему?..
— Да всё к тому же, Раиса Васильевна... к тому же... кто это вам
посоветовал только... я бы сказал: человек не ума!
— Вот у меня советчик стоит! — кивнула испуганно Рысачиха на Никиту
Мироныча, который затеребил сразу шапку, собираясь оправдываться перед
барыней, но та замахала руками и топнула ножкой. — Молчи уж, молчи, за
умного скорее сойдёшь!
— Молчу, — вздохнул Никита Мироныч.
— Вот и молчи... Бодяжка, говори скорей, сердце моё чует, что не с
добром приехал!
— Что вы, что вы, Раиса Васильевна, — поднял руки Бодяга и раскатился
смешком, — что вы?.. Всё, всё слава богу! Вы в полном здравии, а что
касается, — кивнул он на сургучи, — так эка, подумаешь... испугали! Чёрт с
ними совсем, пускай висят: не рябина... дрозды не оборвут!.. Пускай,
пускай... что вы от этого, такая богачиха, обеднеете, что ли?.. Пожалуйте
ручку!
Бодяга нагнулся к Рысачихиной ручке, но барыня неожиданно вскочила и
отвесила ему оплеуху.
— Мироныч... выпороть Бодягу... сейчас же! — затопала барыня ножками,
Никита Мироныч собрал гармошку на лбу и уставился на барыню, вытянув руки,
Палашка побледнела до корня волос и схватилась за щёку, а Бодяга достал из
кармашка красный платок, вытер лысинку и с серьёзным видом показал Рысачихе
на кресло:
— Садитесь, прошу!
Рысачиха, должно быть, столь удивилась необычному виду Бодяги, что сразу
остыла и устало опустилась на прежнее место:
— Ах, какая я несчастная... несчастная женщина! — и закрылась
платочком.
— Божественная ручка... ха... ха... инда в испар
...Закладка в соц.сетях
