Жанр: Драма
Князь мира
...нишь его самого, хотя на нашей памяти все дела его уже подходили к
концу, так против воли как-то в сердце сомненье падает, а в мысли...
раздумье!..
ЧУЧЕЛО
Пораздумав же и размекнув, трудно совсем ничему не поверить, потому что
правильного до волосинки ничего нет на земле, всё живёт с небольшой около
себя паутинкой, неясной на глаз, в которой у одного спрятался где-нибудь в
подлобье на осьми лапах паук с жирным брюхом, а у другого только жалко и
смешно у всех на виду болтается кверху лапками высохшая мушка, — во всём
всё оттого, как на дело взглянуть, да как подойти к человеку, да как о нём
речь повести: хоть бы этот солдат, который встрелся Михайле, что это такое?
Тем более что и в самом деле потом он добил-таки до енерала, но об этом
опосле, сейчас же ещё раз надо прибавить, что в солдатском чине его видел
один только Михайла, который, может, совершенно зря его испугался и в
испуге, может, совсем ни к чему поменялся с ним ликом, убоявшись лишиться
души.
Хотя обошлось всё по-хорошему, отделался Михайла всего-навсего бородой,
молодой женой да потёртым целковым, который и в самом деле нашёл однажды, но
только не по дороге на богомолье, и про богатого купца Михайла сболтнул
больше с перепугу, чем из склонности ко лжи и неправде: нашёл Михайла этот
целковик в чертухинском лесу, в том самом месте, где из матёрого леса дорога
ложится в развилку — одна на Светлое болото, а другая на Чагодуй; сгорела в
том месте ёлка когда-то в грозу, и на её память остался один чёрный пенёк,
на котором грелись на солнце медные змеи.. Сам же Михайла рассказывал так, а
правда это иль нет — бог его знает... будто однажды ходил Михайла за
грибами и вздумал на пеньке отдохнуть, глядит — змея-медяница.
Михайла её своей святой палочкой тюкнул, змея зашипела, а потом, видно,
против палочки всё же не устояла и — под пенёк, в белоус, а на том самом
месте, где она грелась, на пенушке, братцы мои... Ну да ладно, про этот
целковый у нас ещё речь впереди, пока же управиться надо с солдатом, а то
история эта такая, что если уж рассказывать её, так ухо и глаз надо держать
начеку, а то и в самом деле никто не поверит!
* * * * *
Когда солдат в Михайловом виде пришёл на село, пастух гнал по выгону
стадо.
В то время Чертухино было не страсть какое село, в две улицы, домов
всего двадцать, не больше.
Мужиков на выгоне не было, бабы же стояли, подпёрши подбородки руками и
заботливым глазом провожая скотину — домашняя дума и вековечная наша
деревенская тягота, потому мало кто и заметил солдата.
Солдат же, как только минул ворота, снял картузишко после Михайлы и на
солнышко плешь показал: не сумлевайтесь, дескать, бабоньки: я — самый
Михайла!
Но никто и без того ничего не подумал, кто только глазом моргнул, а кто
и совсем отвернулся, ни прощай ни здравствуй, потому что кто же Михайлу
поймёт: пришёл он али уходит?
Да и в самом-то деле: чем не Михайла?..
Михайла и Михайла, и палочка в руках, и бородёнка торчит для порядку, на
манер того козла, которого тверские мужики по дурости своей на колокольню
тащили, только с походки вроде как поживее да потвёрже, должно, по той же
солдатской привычке, которую никаким армяком не прикроешь от сметливого
глаза, но бабам такая тонкость была невдомёк, хотя Михайла очень уж загребал
ногами, потому что болела у него с малых лет поясница будто бы от тяжёлых
подъёмов и в ногах было дрожанье.
Солдат прошёл мимо баб, отсчитал третий дом от краю по левой руке,
подошёл не торопясь, видит: дом так себе, не ахтишная стройка!
Крыт под щётку соломой, на соломе с краю крапива, и в крапиве на тепле
весело бабочка вьётся, под окнами стоит рябина или черемуха, не поймёшь:
лист чуть разбила и выставила только ушки, окна скособочились и смотрят в
землю, да и вся изба сильно подалась вперёд, будто тоже собирается куда-то
за хозяином идти, да никак не сдвинется с места.
"Под крышей бобыль, — подумал солдат, присаживаясь на крыльцо, — а
повыше ковыль!"
Поглядел солдат на дверку: замок с хитрым отпором, кованой меди, видать,
что Михайлова жена куда-то тоже ещё с утра устегала.
— Известно дело, — ухмыльнулся солдат, — баба-то видно, что да!
Достал было кисет и начал уж крутить козью ножку, да вспомнил про
Михайлу, что тот ни водки, ни табаку за всю жизнь не употреблял, сунул кисет
под застреху, сидит — лик постный, ждал-ждал, все глаза проглядел на
серёдку.
— Ишь ты, шлёнда! Ну да ладно: подарю сапожки — подожмёшь ножки!
Только к обеду, когда отзвонили на чертухинской колокольне и последний
удар укатился далеко куда-то за наши леса и поляны, через деревни и сёла, к
тому, может, синему морю, на берегу которого стоит бесплатёжное царство, --
солдат разглядел: идёт из-за дворов Михайлова молодуха, будто крадётся от
людского глаза, хотя кому какая нужда подсматривать, подошла к огороду сзади
Михайлова дома, и с ней рядком кто-то вроде ей на ухо шепчет, одной рукой на
избу показывает, а другой обхватил посерёдке и не пускает, но Марья, видно,
уже разглядела солдата, отпихнула вздыхателя от себя, и тот споткнулся и
повалился в межу, а Марья будто чуть вскрикнула и заспешила, словно куда
опоздала.
— А-а-а... Эн оно что, — щёлкнул солдат.
Отвернулся, как будто ничего не заметил.
Марья подошла и поклонилась, платочек на голове поправила и грудь
подперла рукой, чтобы не так заметно было волненье из-под ряднины.
— Аль уж вернулся, Михайлушка? — Голосок виноватый.
- А ты не ждала небось? - сердито ответил солдат, не повернувшись. --
Где это тебя с такой рани нелёгкая таскала?
— В церкву, Михайла... к ранней ходила! За тебя помолилась!
— Подумать только, праздник какой: молодой пономарь!
— Да что ты, Михайла, в уме?.. — всполохнулась Марья. — Мало что люди
болтают, всех слушать, ушей не хватит. На-ка просвирку!
— Знаем мы эти просвирки — в середине дырки!
Марья ушам не верит: никогда до той поры её Михайла и голосу не подавал,
где была, куда ходила, как и нет его, старик очень тихий, согласный, вся и
беда, что не в силе да пахнет от него по ночам как из могилы.
— Думала, ты в лес за грибами пошёл... грибов принесёшь... потому и
печь не топила, а тут как раз зазвонили!
— Ямщик, должно, со звонками проехал! К тому же, дурья твоя голова,
если уж врать, так навирай, чтобы угодить в рай: какие в таку пору грибы?
И в самом деле, нескладно это вышло у Марьи, совсем недавно снег только
сошёл, ну да в обиде у бабы месяц за месяц заходит и все сроки иные.
— Ладно, небось... отпирай избу да становь самовар! Мотри, Марь, у
меня: я ведь тихий-тихий, а не гляди, что в тряпочку помалкиваю: я ведь
всё-ё вижу!
— Михайл... побойся-ка бога!
— Чего ж мне его бояться: дело несь говорю!
Марья еле ключом в замок попадает, тычет, а сама утирает глаза, и за
слезой ей не видно, что держит ключ кверху дужкой, не протыкая в лазок.
— Напраслина, Михайла... видит бог, напраслина!
— О... о... напраслина!.. А кто же тебя мял сейчас за углом?
Марья выронила ключ и схватилась обеими руками за щёки, смотрит во все
глаза на солдата в Михайловом виде, не зная, куда ей кинуться лучше:
ругаться или смеяться над стариком, потерявшим всякий разум от подозренья.
— Сам видел: руки вот так и расставил... иди, дескать, к своему старому
чёрту, а я вот не пущу... Хорошо, что столкнула!
— Что-о? — протянула Марья. — Что эта?.. Уж не в писании ли
вычитал?..
— Да то... вот что... могла бы где-нибудь подальше от дома! Не срамила
бы дом!
— Глаза те, старый слепень, напучило!
— Ничего не напучило — сам видел!
— Да что ты видел-то?.. — заходили Марьины скулы, вот лопнут не то от
злости, не то от смеха. — Кого?..
— Пономаря! — расстановисто ответил солдат.
— Пономаря-а? Да он же на Пасхе с колокольни свалился!
— Его самого! Захочет — с того света придёт!
— О... о... х-хо-хо-хо!.. — раскатилась Марья, присела и даже руками
себя в коленках обхватила. — Старый же ты дурыня, до чего же меня только
насмешит: ей-бо, сейчас тресну! Ох-хо-хо-хо-хо! Ой... ёй... ой!
Солдат недоуменно поглядел на бабу и подумал:
"Баба-то — да! Проведёт и выведет!"
— Ой же и дури в тебе накачано, Махайла! А всё, должно, от писанья!
Лучше бы гряды копал!..
— Скажешь тоже: и видел, да не видал! Знаем вашу повадку! Шалишь!
— Да не говорю, что не видал... только что ты вида-ал?.. — Марья опять
зашлась дробным смешком, закашлялась и схватилась за грудь.
— Пономаря! — отвернулся солдат.
— Держите меня, сейчас упаду: это же чучело! Какой там ещё пономарь?
— Чучело? — удивился солдат.
— А то нет?.. Пономарь?.. Сам же ведь прошлой осенью ставил!
Солдат почесал недоверчиво в затылке и хмельно улыбнулся:
— Ишь ты, память-то какая девушкина стала... ну, вот убей меня — не
помню!
— Это у тебя писаньем отшибло!
— Сумно мне что-то: пойти посмотреть!
— Поди, поди, фефя, глаза разуй, слепой куклюй!
— Подожди, — говорит строго солдат, — погоди: надо проверить, потому
что бабе так поверить нельзя! Баба сама себе правды не скажет!
Завернул он поспешно за угол дома и распахнул настежь калитку на огород,
в огороде межи лежат от прошлогодних гряд, и у частокола щетинкой вылезла на
припёке осочка, и уже взлохматилась местами молодая крапива.
"Гряды бы перекапывать надо, а тут балушки у старика на уме", — уже без
смеха подумала Марья, но тут же опять залились у неё румянцем и запрыгали
щёки, когда солдат в Михайловом виде, как бы робея, подобрался к той самой
меже, в которую и в самом деле Марья повалила огородное чучело, думая сейчас
же приняться за перекопку, а чучело стояло на самой серёдке гряды,
расставивши руки, и только мешало, — подобрался, видит, нагнулся, сослепа
ещё не веря глазам, а из межи... Тут у Марьи захватило дух и по спине
побежали мурашки, и на глазах застыли слезинки, которые одна за другой
катились от смеха: из межи у Марьи совсем на глазах выскочил живой человек,
очень даже похожий на пономаря, такой же кудлатый, волосы самоварного цвета,
и по росту как будто подходит, только вместо подрясника в чучельном балахоне
с латками и заплатками на каждом вершке, — вскочил и на её Михайлу с
кулаками!
— Чтой-ти-ка?.. Что же ж это такое?.. Видится, что ли?.. Ай уж люди до
того заговорили, что и сама стала верить?.. — протёрла Марья глаза, глядит:
да, пономарь!
А в дыры так и сквозит белое, ядрёное тело кутейной породы, и щёки
круглые, словно налитые, лосные, лампадным маслом вымазаны, и глаза, как
стекляшки, на солнце горят.
— Михайл... а Михайла, — задохнулась Марья.
Жалко уж стало старика, али и в самом деле перепугалась и потеряла
всякое соображенье, но солдат, видимо, мало струсил, обернулся только на
Марью, мотнул ей головой: дескать, что — видела?.. — а потом пригнулся
чуточку и со всего маху ухватил балахон по середине, у пономаря глаза
вылезли и болтаются сбоку, страшно уставились на Марью, руки смешно
заболтались по сторонам, и ноги достают землю, а достать никак, видно, не
могут, подтащил его солдат к частоколу и, поднявши на обеих руках высоко над
головой, забросил на другую сторону в крапиву.
Показалось Марье, за частоколом тут же кто-то стремглав пробежал мимо
дома в направлении к церкви, но кто это был, некогда было смотреть, потому
что солдат сплюнул за изгородку и, подошедши к Марье, сказал:
— Ишь ты, дело какое!
У Марьи морозец ещё пуще побежал по спине, как мышонок, упавший с
потолка за рубашку; смотрит она на солдата и уж не смеётся, но тот, видимо,
не замечает ни смущения её, ни испуга:
— Ишь ты, дело какое! Ведь верно чучело, Марья. Прости Христа ради! И
верно ты сказала: глаза напучило!
— Чучело? — в расплохе переспросила Марья.
— Не то чтобы оно — оно, а и вроде как да! — сморгнул солдат. — Ишь
ведь, что померещиться может!
— Ты же сам прошлой осенью ставил!
— Ничего не скажу: совсем, совсем из головы вон! Прости Христа ради!
— Вот видишь, Михайла, ты другой раз лучше смотри... а людям не
верь, — спокойно сказала Марья, пришедши в себя с глазу на глаз с солдатом.
— Ладно... жена, говорится, мужу: хватит и ему же!.. Пойдём в избу, да
становь самовар! Экое дело! Память отшибло!
Марья отперла дверь и покорно вошла в сени, не нашедшись ответить.
Солдат подхватил её под локоток в сенной темноте и прошептал на ушко:
— Промеж прочим, дай вам, бабам, только потачку!.. Ишь, глаза-то у тебя
как волчьи ягоды — несытые! Ну, ладно... не буду, смотри не шарнись
затылком о притолку!
В темноте горели у Марьиного уха два уголька, но она их не видала.
ВОЛШЕБНАЯ ЛУЧИНКА
Вошли они в избу, в избе ничего, чистенько, только по середине матица
лопнула и потолок выгнулся, как верблюд в пустыне, и половицы под ногой
словно живые.
Марья бросилась к печке, а солдат степенно помолился щепотью на образ
Миколы в углу, осмотрел всё хозяйским глазком и — на полати:
— Я малость, Марья, с похода сосну!
— Мигом, Михайлушка, алялюшки будут готовы! — пропела Марья из-за
печки, глаз у неё разбежался и в грудях от удивления спёрлось: не месила, не
квасила, когда из дома уходила, а из квашни, гляди, тесто лезет через края
на залавок!
Сунулась Марья на полку, заспешивши, чтобы тесто совсем не
перепузырилось, глядит: в маслёнке свежее масло, было только с пёрушка
побрызгать, чтобы края у хлебов к плошкам не припекались, а тут так и течёт
слеза за слезой по глиняной кромке...
Глянула подальше: э-э, сметаны горшок, свиной бок торчит с нагульным
салом, а в самом углу уставилась на Марью палёная баранья голова стеклянным
глазом, с не отбитыми ещё рогами, завёрнутыми в три поворота, то-то --
баран!
Смекай: значит — студень!
"А должно, что недаром люди прозвали Михайлу Святой, — думает Марья в
своей простоте, — всего и мяса-то было в дому, что вошки да блошки, а тут
ишь — полны все плошки!"
Не взглянула Марья на радости на образ Миколы, всегда он сам, бывало,
раньше смотрит к Марье за печку, тихий тоже вроде Михайлы, глаза в чаду да
зимней темноте тоже ослепли, лик по местам тоже облупился и покрыт густым
слоем сажи, а всё же его разберёшь, смотрит за печку и словно спросить Марью
хочет:
— А хороши ли вышли сёдни, Марьюшка, хлебы?..
А сейчас ни глаз тихих, ни блаженной улыбки не заметно, отвернулся к
стене, где сколько лет паутина дожидается пожара, в углу же темно, низкие
окна, и лампадку сколько времени не зажигали, — да и в глазах у Марьи не
угодничий лик, а баранья палёная морда с такими рогами, что редкость,
спросить же Михайлу Марья боится, потому что съестное не мужицкое дело, да и
с полатей в это время скрипнуло, и солдат сердито окрикнул:
— Поворачивайся, Марья... у нас чтобы раз-раз, и готово!
— Живой рукой, Михайлушка! — ещё ласковее ответила баба.
— То-то, баба, смотри: жена ты мне али нет?..
— Жена, Михайлушка, как есть твоя свойская!
— То-то!..
Разлёгся солдат и захрапел, трубит у него в ноздре полковая труба, Марья
не раз было пугливо высовывалась на этот храп из-за печки, потому что
Михайла раньше так не храпел, больше свистом спать не давал, да не подумала
ни о чём, потому что было не до того: тут так всё и ходит в руках, так всё в
руки само и суётся, в печке огонь машет на Марью красными кулаками,
вытягивает в опечье длинную шею, вот-вот выхлынет в избу, дрова трещат, как
перед свадьбой, и алялюшки прыгают со сковороды в широкое глиняное блюдо, на
диво рыхлые и сдобные, словно Марьины щёки, а не алялюшки, с дырочками
посередине, и в дырках вкусно пузырится душистое конопляное масло — по
горнице дух идёт, чихать хочется!
У печки, известное дело, бабы последний разум теряют, когда есть в чём
погваздаться да наготовить на маланьину свадьбу разной стряпни!
Солдат же храпит и храпит!
— Вставай не то, Михайлушка, собирай на стол чашки, самовар поспел: все
ноги ошпарил, как разбежался!
— Как бы не так: дай вам, бабам, только потачку! — Солдат и
повернуться не подумал.
— Михайл... а Михайла, что, в самом деле? Одной сладу нет никакого!
Солдат смотрит на Марью в щёлку, храпит и виду не подаёт.
"Баба, да! — думает сам про себя. — Репка: не складно сшита, зато
крепко! И глаза... ой, глаза у бабы первое дело! Ишь, развесила волчьи
ягодки, как на кусту!"
Марья раза три окликнула солдата, но, не дождавшись ответа, оторвалась
от печки и влезла на полати с ногами, думала, что и в самом деле её Михайла
заспался и никак не проснётся:
— Михайл... а Михайла!
...А он, братцы мои...
...Тут вся изба, показалось Марье, сдвинулась с места и побегла по
дороге, и полати качнуло, и они поплыли, поплыли, как большой плот на бурной
реке, борода набилась в рот, как кострика, в глаза полохнуло то ли из печки,
то ли из близко придвинутых глаз: всё помутнело в глазах, в середку потёк
жар и холод, и только сквозь огненную муть видно Марье с полатей, как изо
всех щелей в располохе мечутся по стене тараканы, прусаки и чёрные,
испуганно натыкаясь друг на дружку усами.
— Михайл... а Михайла, — еле выдавила Марья неразумные слова, --
Михайла, пусти: алялюшки простынут!
* * * * *
С той поры пошло у них всё по ряду и по порядку.
Стали жить, а люди дивиться.
Куда солдат в Михайловом виде, туда и Марья за ним. Солдат на огород, и
Марья сзади с лопатой, солдат на базар — гляди, и Марья поспевает с
корзинкой покупать по хозяйству...
— Ишь ты, — судачили бабы, — обжилась со стариком: за милую душу --
куда иголка, туда и нитка!
Лихость же у солдата в работе была под стать молодому, расторопка в
работе, и всё не зря да с толком, чего не всегда можно сказать и про хороших
мужиков, которые на этой работе руки отбили.
Догадаться же первое время о чём-нибудь и в голову никому не приходило:
во-первых, борода, а с бородой мужики меньше имеют подозренья друг к другу,
а во-втором числе — палочка, тут уж всякий разговор был бы не к месту пока,
потому что примета самая верная и не ко всякому она подойдёт!
Про Марью и говорить не приходится, даже к обедне перестала так часто
ходить, как было до этой поры, а уж если в какой праздник срядится в церкву,
так сарафаны один одного лучше, бабы все глаза проглядят на финтиху: по
вороту, по подолу, по широким на подолах оборкам позументики разные
канительные, прошивки да пуговки.
— Что значит нету ребят... баба — лошадь, чёрта свезёт, зато и
рядится, как на смотрины!
Молодые мужики, встречаясь с Марьей, только зубами лязгали, а приступу
нет никакого, даром что мужу под восьмой десяток подходит, что же касательно
пономаря, так, как мы уж сказали, он в кои-то веки упал с колокольни, и его
заступил дьячок Порфирий Прокофьич, у которого такого складу не выходило,
потому что не было развязи в руках: ботал как попало, лишь бы только было
погромче!
Дивиться же и в самом деле было чему: вовремя всё скошено, в срок
обмолочено, закрома с Марьей метло позабыли, со двора скотина благим голосом
от тесноты заходится, а, кажется, встаёт Михайла не раньше других и не
позднее ложится!
— Удача! — советовались мужики. — Эн лён посеяли, у всех по булавке
вышел, а у него садит по клюшке!
Но как ни велика удача в мужицком деле и как ни важно счастье, которое
во всяком деле стоит смекалки, всё же взяло всех сомненье, и по народу пошёл
слух, что такой прибыток в Михайловом тягле вовсе не оттого, что сам он
одумался к старости и принялся обеими руками за хозяйство, — живёт-де у
Михайлы, невидимо для человечьего глаза, чёрт в батраках, ничего ему Михайла
не платит, потому что чёрту деньги не нужны: Михайла спит на печке, а Марья
с батраком на полатях!
* * * * *
Разговор про батрака в особенности завёлся после того, как разделили
сзади церкви лужки: натыкали с вечера вешек и брода пробрели, чтобы с утра
по росе не тратить зря время, — глядь, как раз поутру, когда всё Чертухино
вывалило с косами за церковь, так что непривычному глазу могло показаться,
что мужики собрались в тумане не на покос, а на турка, — глядь, у Михайлы
обе полосы скошены вчистую, соседей даже на пол-лаптя обкосил, да и не
скосил, а выбрил!
— Ишь ты, люди за косы, а Михайла за ворошалки!
Ночью стояла на небе высокая луна и до самого первого света провисела
посерёдке над Чертухиным, ясно было не хуже, чем днём, роса на траве лежала,
словно бобины, а по такой росе коса сама ходит и под самый корень подрезает
траву, днём же, еле солнце вскочит, начинало сразу жарить и парить, полезут
назойливые мухи в глаза и из стада налетят тучей слепни, тут уж не до
кошебы...
Старик же был бессонный, но уж такой народ у нас подозрительный и
недоверчивый, всякий подумал:
"Его дело батрак!"
После этих самых лужков мужики старались только поклониться при встрече
пониже или... обойти на дороге.
* * * * *
Сколько тут времени прошло, кто его знает, всего не упомнишь!
Жили раньше, не торопились, и день был гораздо длиннее.
В общности, жили ровненько!
Правильно же доподлинно то, что Марья в кую-то пору отяжелела, почему и
стали тут иные говорить про лучинку, мало всё-таки веря и пономарю, который
по срокам не выходил, если вспомнить, когда он с колокольни свалился, и
чёрту тоже не очень, который хоть и жил будто бы у Михайлы в батраках и спал
с Марьей на полати, но никто ведь за рога сам не держался!
К тому же раздуло Марью, страшно было смотреть.
Думали бабы: "Двоешки! Непременно двоешки!"
— Чтой-то, Марьюшка, как тебя расхлестнуло?.. — шептали они Марье при
разговоре, оглядываясь, нет ли поблизости мужика, когда та выйдет под вечер
на серёдку и присядет на завалинку вместе с другими. — Смотри: так ли у
тебя всё, как надо?..
Марья же тупо улыбалась распухшими губами и охорашивала передник на
страшном животе, видно, что баба что-то таит или сама ещё хорошенько не
знает...
— Бог милослив, бабы!
Всегда она с этим ответом потуплялась и прятала от баб глаза — словом,
никому не проговорилась, что ходит к ней с памятного дня пономарь с того
света и в поминовение своей грешной души носит просвирки.
На том самом месте опять стоит чучело, не насеешься иначе гороху на
воробьёв, только Марье проходу не даёт и во сне даже снится, и Марье это
теперь даже не страшно, потому что хоть и хороший старик Михайла, и сила к
нему бог весть откуда вернулась, но борода у него как кострика и набивается
в рот — не продышишь, а у пономаря была бородка аккуратная и зубы в бороде
как частокол...
Сама Марья не знала, с чего она так затяжелела, уж не от мёртвой ли
присухи у неё так раздуло живот, мучилась сама втайне ото всех и часто
плакала, прислонившись где-нибудь за печкой в тёмном углу: с таким
разговором к людям не выйдешь...
Но раз в самую полночь, когда в утробе сильно под рёбра колотнул ножкой
младенец, не утерпела, подкатилась к солдату в Михайловом виде и зашептала
ему в ухо:
— Михайл... а Михайла?..
— Что тебе, дура?..
— Откуль у тя сила?..
— А что тебе знать?..
— Бабы смеются!
— А пусть их смеются: смеются всё лучше, чем плачут!
Повернулся от Марьи на другой бок и снова захрапел, а поутру, ещё рук не
сполоснул, сильно прибил:
— Корове помои, а бабе побои: обе сыты и будут!
Но Марью, видно, вконец одолели расспросы и своё любопытство, отступу
нет никакого: скажи да скажи!
— Дура, — не выдержал солдат перед бабой, — кажная овчинка пялится на
лучинку, чтобы годнее была!
Только и всего: догадывайся как знаешь!
Марью такая загадка не удивила ничуть, Михайла и обо всём-то говорит не
напрямик, а вроде под титлами, и так можно его понять, а можно, если
подумать, и по-иному догадаться!
Мало же удивившись и ничего не увидя в этом ответе худого, Марья,
конечно, проболталась по глупости бабам, а те затрещали и понесли на хвостах
на разные лады пересуды, что Михайла — где уж и у кого уж — бог его
знает! — добыл такую лучинку, с которой ни один старик не удаст молодому.
— Старый конь борозды не испортит, — смеялись на них мужики.
Положим, хорошая старая присловица, которую, может, и придумали бабы, но
всего смысла её не понимая, потому что с пашней не свычны, да и пахать дело
не бабье: напахать-то напашут, а какой вот тоже вырастет хлеб?..
Глава вторая
МИРСКОЕ ДИТЁ
ПОТЁРТЫЙ ЦЕЛКОВИК
Мужики в то время совсем не знали цену деньгам...
За золотой рубили небольшую избу, за рубль можно было купить яловую
корову или в крайности годовалую тёлку... да что там изба или корова: у всех
ещё на памяти была недавняя крепость, когда самих-то мужиков оспода
продавали по елдаку за вязанку!
Словом, мозоли у мужиков тогда ещё, по примете, не чесались к получке, а
серебряные деньги только к слёзам во сне снились бабам, на руках же и в
кошелях, да и в кадушках у скопидомов где-нибудь на дворе под соломой были
больше серые деньги: гроши да полушки, семитки да пятаки!
Простаки были, одним словом!
Да, по правде сказать, без денег было, может, и лучше, потому что, чем
больше денег в руках, тем больше их надо, справлялись, земля хлеб родила, а
бабы ребят, так всё и шло по порядку.
Одёва была посконная, ткали бабы с такой крепостью, что никакая работа
не брала; обутке же никогда не бывало износу, потому что росла тут же за
тыном: в лесу от
...Закладка в соц.сетях
