Жанр: Драма
Князь мира
... села
Говейнова, должно быть, были далеко...
— Мишутк, — спохватилась вдруг Секлетинья, — куда мы идём?.. Да
слушай ты... целковый цел у тебя?
Мишутка чуть не оступился при этом вопросе в колдобину на дороге: шёл он
за Секлетиньей как сонный и, видимо, о чём думал своём, не замечая дороги;
поглядел он исподлобья на крёстную мать и сначала ничего не ответил...
— Ужели потерял?.. Оставил?.. Давай же вернёмся!..
— Он беспропадный, хрёснушка... потеряю, не страсть какая беда:
возвернётся.
— У тебя? — задохнулась и снова забыла про дорогу Секлетинья. — А ну,
покажи?
— А на что тебе, хрёснушка? — удивился Мишутка.
— Да так, — воровато заморгала глазами Секлетинья, — так,
поглядеть!.. Погляжу, несь не сглажу!
— Да чего на него зря-то глядеть... денежка не зеркало, в неё себя не
увидишь!
— Дай, пострелыш, взглянуть! — вскрикнула Секлетинья.
— Да ты же видала! — вскрикнул за ней Мишутка.
— Дашь, гадёныш... аль нет? — схватила Секлетинья Мишутку за ворот. --
Дашь?
— Хрёснушка... что ты... что ты?! — заплакал Мишутка, ёжась и
вырываясь из крепких Секлетиньиных рук.
— Давай сюда целковый, а то... задушу! — хрипнула Секлетинья, ещё
больнее сдавивши ворот Мишуткиного зипунишка.
— Ка-ра-у...у-ул! — что есть силы закричал мальчонка, и по лесу
покатилось отовсюду, забирая и в чащу и, видно, выкатываясь куда-то на
полевые просторы, несмотря что зимний воздух не особо крикливый: --
Караул... караул... ка-ра-у...у...ул!
Секлетинья выпустила ворот Мишутки в испуге, Мишутка бросил палку под
ноги Секлетинье и, подобравши полы, бросился бежать по дороге...
Секлетинья, конечно, за ним, но где же всё же было бабе в годах угнаться
за пастушонком!
Скоро Секлетинья задохлась от быстрого бега, и пот повалил у неё по-за
рубахе, как с горячей кобылы, присела она на пенёк возле дороги, чтобы
отдышаться и обмахнуться от жара подолом, а Мишутка всё бежит и бежит без
оглядки... Вот уж стал он махонький, совсем на вершок от земли, каким был в
то самое время, когда Нил окрестил его на вечные времена в пастухи... вот,
должно быть, дорога в том месте сразу круто свернула, и Мишутка совсем исчез
с глаз Секлетиньи.
— Осподи... осподи, что ж это такое? — запричитала Секлетинья,
отираясь подолом. — На свет глаза даже не смотрят!
* * * * *
Сколько она так просидела, и сама Секлетинья, рассказывая всё это
чергухинским мужикам, хорошо сообразить не успела... может, даже, сидя на
пенушке, с неудачи да с большого волненья соснула... как спят все старые
люди: голову свесит к плечу и — в захлипку!.. Скоро ли, долго ли, но как
раз с той стороны, куда скрылся Мишутка, эатилинькали вдруг разливистые
колокольчики, словно на чертухинской колокольне попа Федота встречает
Порфирий Прокофьич, сначала совсем издалека, потом всё ближе и ближе, так
что даже уже можно сказать без ошибки, что едет это не кто иной, как
чертухинский троечник Еремей Разумеев, потому что других ямщиков нет в нашей
округе, да если б и были, так Разумея по его звонкам спутать было бы
трудно!..
— Слава те осподи, — перекрестилась даже Секлетинья, — Разумей
кого-то везёт, может, до монастыря и подсадит: вот теперь помолюсь, старая
дура! Дура, ох, два раза дура!.. Теперь прямо к угодникам, наплевать и на
ковровый платок! И намолюсь же, уж теперь помолюсь, слава те осподи, прости
меня, грешную!
Дорога убегала перед Секлетиньей белою лентой, далеко сквозились голые
сучья, на веточках висели красногрудые снегири, перелетающие стайками с
места на место, тишина... тишина... никого... ниоткуда...
Наконец показалась, словно выросла из снежной земли, крутая дуга,
выбросились с поворота передними ногами стройные Разумеевы кони, смуро
смешались с взметённым снегом из-под копыт пышные гривы пристяжек, и сам
Еремей вырос вдруг на облучке в своей войлочной шапке с петушиным пером на
затылке, в руках с длинным ременным кнутом, чтобы доставал головного,
захлёстывая под пахи, немного погодя вся тройка, запряженная гусём, встала в
глазах, как живая, и рядом с Еремеем на козлах... тут Секлетинья схватилась
за грудь и с пенька привскочила, в лицо хлынул жар, и в глазах, как на воде,
зарябило... рядом с Еремеем на козлах сидел её Мишутка и показывал кому-то,
обернувшись в кибитку, пальцем на Секлетинью.
— Вот она... вот! — вскрикнул он задиристо и с недетской злобой, когда
Еремей поравнял коней с Секлетиньей и тпрукнул. — Вот она, ведьма!.. А ещё
хрёсная!
Тут выскочил из леса из-под оголённых и поникших ветвей порывистый
ветерок, и прямо к Секлетинье вытянулся из кибитки аршинный усище с
фасонистым завитком на конце, потом полезла начальственная шинель с бобровым
воротником, накинутая только на плечи, из-под неё ярко ударила по глазам
красная генеральская лента. Секлетинья присела и даже с испуга не
поклонилась.
— Ты что, курва, моего казачка убижаешь?
Секлетиньино удивленье тут перешло всякую меру, потому что лицо,
стоявшее перед ней, сильно походило на того самого Михайлу, которого, как
казённое тело, запер Никита Мироныч в своём заведенье, только генеральская
сряда и там, куда воткнулся разбойничий ножик под сердце, повязана пышным
бантом красная лента, и на ней красуется большая медаль величиной со
сковородку. У Секлетиньи задрожали поджилки, и рука не подымалась
перекреститься.
— Ты что, — говорит, — размужичиха, казачка моего убижаешь?.. Казачок
у меня получает каждый день пятачок! Знаешь, кто я?.. Не признала?.. Я... --
ту... турецкий анарал!.. Да-с, видишь? — откинул он полы шинели, и оттуда
пахнуло на Секлетинью, словно с пожара, красным атласом подкладки. — Я тебе
пппокажу, как мальца убижать!.. Малец у меня — молодец! Будет хороший
купец! Ты знаешь, кто я?.. — Секлетинья всё ниже перед ним приседала. --
Я... ту... ту... турецкий анарал... Получил в канпанию за храбрость, за
службу и... за... усы! Не попадайся мне на дороге, когда опять поеду в гости
к анаральше барыне Рысаковой! Мотри!
— Мишутк, а Мишутк... Еремей Разумеич... что же это такое? --
прошептала Секлетинья, но ни Мишутка, ни Еремей на Секлетинью и не
взглянули.
— Слышишь, баба, — опять закричал на неё генерал, — вернёшься домой,
помалкивай больше... будешь вакать, типун на язык, а сичас ради памяти...
скажи-к, Еремей, дуре пословицу, — махнул генерал Разумею.
— Всяк-д Еремей-д про себя-д разумей, ваше сиятельство! — отчеканил
Еремей на солдатский манер и на Секлетинью опять не обернулся.
— Слышала умного человека?.. Оттого и хамилия у него: Ра-зу-ме-ев! Ну,
дура, получай пока в память!
Секлетинья едва успела моргнуть, как турецкий генерал размахнулся и дал
ей хорошего леща в левое ухо... В глазах у Секлетиньи помутилось, ноги
подкосились, она растянулась в снегу на дороге и, словно во сне, долго потом
ещё слышала тилинькающие Еремеевы позвонки, очень схожие по голосу с
колокольцами на чертухинской колокольне.
* * * * *
На этом месте своего и в самом деле мудрёного рассказа Секлетинья
остановилась и виновато опустила глаза, потом обвела чертухинских мужиков
пришуркой и горестно вздохнула. Разное было у них выраженье: кто прятал
глаза за спины других и втихомолку крестился, закрываясь тулупным
воротником, кто помоложе — прямо смотрел на Секлетинью с усмешкой и в
глазах с весёлыми огоньками, бабы словно все подавились, а девахи сидели,
как кумачи, подложивши под себя горячие ладошки.
Передохнула Секлетинья и принялась было ещё о чём-то договорить, должно
быть, как раз уж про богомолье, потому что за всё это время Секлетинья, как
мы видели, даже ни одного ещё креста, как следует быть, не положила, но было
по0деревенскому уже довольно позднее время, и Семён Родионыч, закрывши
рукавом большой зевок от Секлетиньи, встал со своего места и, натягивая
баранью шапку на лысину, сказал:
— Ну и навирать ты, Секлетинья, горазда, провались ты совсем!.. Уж и
врать ты, кума, — где только училась?
— Что-что, кум, — обиделась Секлетинья, — а врать не вру ни
завиринки! Другим врать не велю, не токмо что самой враньём заниматься!
Семён Родионыч улыбнулся и махнул на Секлетинью рукой:
— Полно... полно, кума!
— А ты... что, не веришь?..
Семён Родионыч неопределённо развёл руками и снял снова шапку:
— Оно не то что не верю: Михайла, конечное дело, был не простой
человек!.. А може даже, и человеком-то не был!.. Это уж теперь видно нам без
очков... Ну, а всё же сумлительно очень... откуда же анарал?.. Если, скажем,
хоть... дьякон, а не анарал, тогда бы... поверил!
— Полно, что ты, не знаешь, что по тому месту начальство разбойников
ловит! Ну, если не веришь, так вот... тебе! — показала рукой Секлетинья на
Разумея, который сидел в самом заду у печки и почёсывал у себя,
отвернувшись, в кудрявом затылке. — Вот тебе налицо... Разумей слова не
даст лишнего сказать!.. Не токмо что сказать что не по делу! Он и вёз
анарала! Я об нём и забыла... совсем с разговором таким о нём позабыла!
— Всё может быть, — растянул Семён Родионыч, — всё может быть!.. А
вот если так, что нам Еремей теперь скажет?.. А?.. Еремей?.. Иди на
расправу!
Еремей встал неторопливо и вышел на середку избы, помолился степенно на
образ, поклонился во все стороны глубоким поклоном и тихо промолвил:
— Всяк Еремей про себя разумей! А больше сказать мне вам, православные,
неча! — Перекрестился и вышел.
Мужики переглянулись после такого ответа друг с дружкой, затихли и, уже
не заводя разговора, потянулись за Еремеем на выход.
* * * * *
Сам шут, конечно, потянул Секлетинью рассказать мужикам такую тёмную и,
по правде, даже страшную историю, про которую лучше было бы и в самом деле
молчать.
Но, видно, такая была натура у Секлетиньи, что ничего в себе не держала.
Только не прошло после этих поседок даже недели, как разнеслась по
Чертухину весть, что Секлетинья прибежала растрёпкой из леса, куда она за
дровами ходила, и не может ни одного слова промолвить, потому что у неё во
рту язык распух, словно в чашке баранка, а что ей люди кругом говорят,
теперь уже и на второе ухо не слышит!
— Типун сел! — забарабанили бабы. — За её язычок! Не вякай!
Вспомнили Еремееву поговорку, и все сказали:
— Умный мужик!
После такого случая с Секлетиньей, которому никто не находил объясненья,
на поселках стало с дня на день пустеть.
Сначала старики перестали ходить, потом, когда, промаявшись голодной
смертью с неделю, Секлетинья отдала богу душу и её похоронили, по домам
засели даже парни и девки, поглядывая только из окошка, как серебрится за
околицей снежное поле, по которому то облачко пробежит, то промелькнут у
дороги волчьи торопливые тени...
Залегли по печкам чертухинские мужики, вскакивая и крестясь за очелком,
когда в месячную ночь ледяным кулаком скрипучий мороз ударит о стенку,
морозная выдалась зима на этот год, как говорили мужики: к урожаю!.. Месяц
по целым ночам обливал село Чертухино, не сходя с серёдки синего неба...
деревья под окнами стояли в белых платьях в покорности и неподвижности, как
невесты перед женихами, и чуть вдали за селом, опоясавшись атласной кушачной
лентой дороги, вздымался морозными пиками в небо чертухинский лес, хороня
под месяцем на болотах и в непроходимых чащах свою дремучую тайну.
___________________________________NOTICE___________________________________
Текст подготовлен по изданию: Клычков С.А. Чертухинский балакирь:
Романы.-- М.: Советский писатель, 1988.-- С.419-640; примеч., с.677-680.
Опубликован в журнале "Молодая гвардия" №№ 9-12, 1927.
В 1928 году выходит книжное издание романа в издательстве "Федерация"
артели писателей "Круг". Печатается по данному изданию. Первоначальное
название романа — "Тёмный корень".
В "Красной панораме" № 1 от 4 января 1929 года в статье А.В.Луначарского
"Литературный год" содержался отклик на новый роман писателя. "Князь мира"
назван "самым замечательным" по глубине анализа прошлого деревни:
"Приходится признать большое художественное достоинство за такими
произведениями, как "Братья" Федина и "Неразменный рубль" Клычкова. Само
собой разумеется, попутнический роман сводится не только к этим двум
произведениям. Я называю их потому, что в художественном отношении и по
глубине анализа некоторых явлений нынешнего времени у Федина и прошлого — у
Клычкова эти романы мне кажутся самыми замечательными и такими, которые,
несомненно, войдут прочно в нашу литературу".
__________________________________COMMENT___________________________________
{{Ты бы, Михайла, к колдуну нето сходил!}} — Колдуны, в силу своей
исключительности, обладали, согласно народным поверьям, знахарскими
знаниями, тайнами природы. Колдун имел свои приметы: "Колдуны бывают
природные и добровольные, но разницы между ними нет никакой, кроме того, что
последних труднее распознать в толпе и не так легко уберечься от них.
Природный колдун, по воззрениям народа, имеет свою генеалогию: девка родит
девку, эта вторая приносит третью, и родившийся от третьей мальчик сделается
на возрасте колдуном, а девочка ведьмой... Колдуны, большею частью, люди
старые, с длинными седыми волосами и нечёсаными бородами, с длинными
неостриженными ногтями. В большинстве случаев они люди безродные и всегда
холостые, заручившиеся, однако, любовницами, которые к таким сильным и
почётным людям очень прилипчивы. Избёнки колдунов, в одно окошечко,
маленькие и сбоченившиеся, ютятся на самом краю деревень, и двери в них
всегда на запоре. Днём колдуны спят, а по ночам выходят с длинными палками,
у которых на конце железный крюк. Как летом, так и зимой надевают они всё
один и тот же овчинный полушубок, подпоясанный кушаком. По наружному виду
они всегда внушительны и строги..." (Нечистая, неведомая и крёстная сила.
Сочинение С.Е.Максимова. С.-Петербург, 1903, с.111.)
{{Иди, — говорит, — всё время, пока землю кругом не обогнёшь!..}},
{{только, окромя земли, тебе теперь никто не поможет!}} — Как кормилица,
земля была источником сил и здоровья. В земле, по мнению крестьянина,
таилась целебная сила. Земля приходила к человеку на помощь в самые
критические моменты. Как писал А.Н.Афанасьев, "рядом с поклонением небу
должно было возникнуть и утвердиться религиозное почитание земли. Следы
этого обоготворения сохранились и у славян... Богатыри, поражающие любых
змеев, в ту минуту, когда им грозит опасность быть затопленными кровью
чудовища, обращаются к земле с просьбою: "Ой, ты еси мать сыра земля!
Расступися на четыре стороны и пожри кровь змеиную" — и она расступается и
поглощает в себя потоки крови...
Весною, когда земля вступает в брачный союз с небом, поселяне празднуют
в её честь духов день; они не производят тогда никаких земляных работ, не
пашут, не боронят, не роют землю и даже не втыкают кольев, вследствие
поверья, что в этот день земля — именинница и потому надо дать ей отдых..."
(Древо жизни. "Современник", М., 1982, с.58-59).
{{А и ныне день Марфы-огородницы}} — День Марфы приходился на
шестнадцатое мая. Отрастала крапива, щавель, огородная зелень. На Марфу
варили зелёные щи. Майские травы, майские огородные урожаи оздоровляли
ослабленный организм. Недаром народный календарь называл месяц май травнем.
Его нынешнее название идёт от римского календаря, оно дано в честь богини
обольщения Майи.
{{На душу христианскую метит, табакер}} — В старину у раскольников
табак считался антихристовым, блудным, сатанинским зельем. Потому и
табакер — название ругательное, относится к человеку с нечистыми,
корыстными помыслами.
{{Вышел он неторопливо и стоит на крыльце в красной рубахе}} — Чёрт в
романе появляется на крыльце во время пожара. Здесь отразилось народное
поверье в связь огня, пожара с нечистой силой. Когда огонь из глиняных рук
Перуна был передан библейскому Илье, в народе родилось поверье, согласно
которому пожар, возникший от молнии пророка, очищает жилище крестьянина от
вселившегося в него чёрта, бесовской силы. Во избежание пожара, да и как
панацея от нечистой силы, на чердаке предусмотрительные хозяева держали
громовую стрелу или чёртов камень — белемит, сплавленный ударом молнии
песок. Порой черти любили рядиться в красное: в красные рубахи или колпаки.
На традиционном фольклорном сюжете основано и появление черта в избе
Михайлы: "...из народных сказок довольно известны сладострастные наклонности
всей бесовской породы... В истории борьбы христианства с язычеством в
Византии есть немало указаний на ту же блудную наклонность дьяволов и на
связь их с гречанками того времени. Стоит и в наши дни на Руси поскучать
молодой бабе по ушедшем на заработки муже, в особенности же вдове по
умершем, как бесы и готовы уже на утеху и на услуги" (С.Е.Максимов, с.24).
{{поглядеть за грачами, какая у них повадка и что можно по ним сказать
про урожай}} — В старину считалось, что если грачи прилетят прямо на
гнездо, то весна будет дружная. Если птицы летят на конопляное поле, то
ожидается хороший урожай конопли. Заботливые хозяева специально разбрасывали
по двору конопляное семя. Семнадцатое марта считалось днём-грачёвником. В
народе сохранились по этому поводу поговорки типа: "Грач на горе — весна на
дворе", "Грач зиму расклевал", "Герасим-грачёвник зиму пригнал", "Увидал
грача — весну встречай".
{{блюли сильно посты, также понедельничали, знали среды и пятницы,
сгоняя творог и сметану к базару}} — В старину во время поста каждому дню
недели были присущи свои обычаи, игры, обряды. Например, пятница считалась
базарным, ярмарочным днём. В Звенигородском уезде ярмарка называлась
Берендеевой пятницей.
{{В Егорья выезжает в наши поля богатырь}} — Егорьев день приходился на
двадцать третье апреля по старому стилю.
В мифическом богатыре на долгогривом белом коне отразилась, по мнению
историков и исследователей устного народного творчества, народная память о
князе Георгии Владимировиче, который пал жертвой на реке Сити в битве с
татарами, но успел положить начало русскому заселению на лесном севере и
обеспечить его крепкою защитой — городами Владимиром, Нижним, двумя
Юрьевыми и проч. В легендах князь олицетворялся в образе богатыря, подвиги
его приравнивались к чудесам. По сравнению с победоносцем греческой
мифологии русский богатырь совершает новые подвиги. Это не только победа над
зелёным драконом. Сказание о богатыре на белом коне, распространённое в
бывшей Рязанской губернии, в селениях, расположенных на берегах рек Вожи и
Быстрины, передаёт И.П.Сахаров: "...сражались русские князья с татарами,
бились не на живот, а на смерть. Татары начали одолевать князей, как ни
отсюдова, ни оттудова выезжает на белом коне неведомый богатырь с своими
сотнями. Бьёт и колет татар, направо и налево и добил их чуть не всех. Тут
подоспел окаянный Батый; он убил богатыря, а белого коня загнал в болото. С
тех пор белый конь ищет своего богатыря; а его сотня удалая поёт и свищет,
авось откликнется удалый богатырь". Сообщается, будто коня видели на болоте
Ермачковом, слышали и свист, и пение. (Сказания русского народа, собранные
И.П.Сахаровым. С.-Петербург, 1885, с.109.)
{{обнесли стадо иконой, обмахали по ветру четверговой вербой и
пасхальной водой потом окропили следы}} — В старину на егорьев день,
двадцать третьего апреля, совершался "обход скота": хозяева "обходили" всю
домашнюю скотину с иконой Георгия Победоносца. Затем скотина сгонялась в
общее стадо, окроплялась святой водой. После этого обряда хозяйка гнала
стадо за околицу освящённой вербой. Провожали стадо хлебом и солью.
{{с петровок и почти до Ильи}} — то есть в июне — июле.
{{И-и-и, — протянул Порфирий Прокофьич, — вот кто доил на полднях
молочко... Ай да и умник!}} — История о том, как сом доил коров, имела
реальную основу. Младший брат писателя Сечинский А.А. вспоминал, как
попадинская бобылка Катерина вдруг стала возвращаться с "полден" с пустым
подойником. Подойдя как-то к реке, увидела хозяйка свою Бурёнку по живот в
воде. "Тётка Катерина подобрала своё платье до колен и полезла в реку к
Бурёнке. И шагах в двух увидела, что-то живое прильнуло к Бурёнкиному вымю.
Бабка переполошилась, испугалась и подумала: "Это "нечистая сила", да что не
может быть?" Помог вдове знахарь, колдун и рыболов Тихон Каблук. Он-то и
подстерёг прильнувшего к вымю коровы большого сома. Весил он более четырёх
пудов. Однако шли разговоры, что весил он пятнадцать пудов и был двух сажень
длиною" (Отдел рукописей ИМЛИ, ф.67, оп.2, с.22-24).
{{К тому же тут вскоре после Покрова, когда в деревнях по старине
кончали пасти стадо, вывалил снег сразу на пол-аршина}} — Покров, то есть
первое октября по старому стилю, считался первым зазимьем. Выпадение снега в
этот день — счастливое предзнаменование для обручённых. Девушки в этот день
говорили: "Батюшка Покров, покрой сыру землю и меня молоду", или "Бел снег
землю прикрывает, не меня ли молоду замуж снаряжают?" В этот день хозяева
торжественно скармливали домашней скотине последний сноп с последней
полосы — "Илье на бороду", — который специально хранился до Покрова. Цель
обряда — предохранить животных от всех бед и напастей зимы.
{{Рублик-то был неразмедный!}} — Легенду о неразменном рубле передаёт
И.П.Сахаров: "Обманщики, живущие на счёт ближнего, в деревнях понимаются с
другой стороны. Народ думает, что они получают всё с избытком, не трудясь,
от нечистой силы, которая вручает им на траты неразменный рубль. Прельщаясь
такой разгульной жизнью, простодушные прибегают к знахарям для приобретения
рубля". Желающему приобрести неразменный рубль необходимо продать нечистой
силе мёртвого гуся — непременно в двенадцать часов ночи на дорожной
развилке. "Получивший желаемый рубль должен идти прямо домой, не
оглядываясь, и ни с кем не говорить. В это время нечистая сила, желая
возвратить рубль, кричит за ним вслед: "Ты обманул нас! Твой гусак мёртвый!
Зачем же оторвал ему голову, уверяя, что он живой?" Искатель не должен
слушать таких рассказов; он обязан бежать от нечистой силы. Если он
обернётся или будет говорить с нею, то рубль исчезнет из его рук, а сам он
очутится в болоте по горло. Когда же возвратится целым в дом, тогда этот
рубль будет его продовольствовать всю жизнь" (с.117).
_________________________________COPYRIGHT__________________________________
© Клычков Сергей Антонович, текст, 1927
© Солнцева Н., примечания и комментарии, 1987
(f) Novice (myscan@yandex.ru), OCR, 2006/07/31
Закладка в соц.сетях
