Жанр: Драма
Князь мира
...!
Ах, какая собака, у Рысачихи ни одной такой не найдётся! И что князь так
упёрся в Алёнку, когда барыня ему три целых семьи отдавала?!
А лучше... лучше всего... Тут Рысачиха погорячела всем телом и облилась
вдовьим румянцем... Лучше всего... — что с того, что пасьянс не выходит, и
у других вон тоже только из тысячи — раз, и то наудачу! — выйти и в самом
деле, нешто, за князя? Тогда и борзая будет, и Алёнку можно простить; в
наказание, правда, когда разродится, можно сучку от борзой заставить
выкармливать грудью для улучшенья породы. Без наказания оставить, конечно,
нельзя! Не годится!
А в самом-то деле?!
Рысачиха глубоко вздыхала, повёртывалась с боку на бок в перине и
хваталась за грудь, на груди при мысли о князе упруго вскакивали соски, как
на дозоре, и барыня, щекоча их горячими пальцами, для самой себя незаметно
от сладких мечтаний наконец погрузилась на тёплое дно сновиденья.
* * * * *
В Рысачихином сне уже вовсю гремела музыка на невидимых хорах, весёлая
свадьба была в полном разгаре, и перед преображёнными глазами барыни
мелькали по большому, украшенному цветами залу мундиры, блестя золотом
эполет, в столь головокружительном вальсе, что ни у дам, ни у кавалеров не
было видно голов... мундиры, мундиры, белые бальные платья с широкими
подолами, а у подъезда то и дело палит медная пушка, которая осталась в
память майора, сохраняясь в музейной комнате, где все стены завешаны
саблями, бердышами, генеральскими лентами и орденами... рядом с барыней
князь в фельдмаршальском чине, и такой молодой... усики — волосок к
волоску, на лбу ни морщинки, а брови чёрные-чёрные и выгнулись страстной
дугой.
— Сколь он прекрасен, — шепчут Рысачихины губы и улыбаются, и руки,
как бы невзначай, роняют на пол цветы, а князь склоняется грациозно, двумя
пальчиками подымает цветок и гадает по лепесткам о любви, — неужели это
Копыто?.. Как же это я до сих пор его не разглядела?..
— Любит, — слышит Рысачиха ласковый шёпот у порозовевшего уха.
— Не любит, — кокетливо отвечает она и, отвернувшись, смеётся
счастливым смешком в лебединое опахало, которое всегда висит у неё в
изголовье, как память далёкой поры, когда блистала она в Петербурге.
— Любит... любит, — смеётся князь и увлекает барыню под руку по
мраморной лестнице с дорогими коврами, внизу которой в парадные двери,
раскрытые настежь, бьёт такое яркое солнце, какого в наших хмурых местах
никогда не бывает...
У подъезда стоит, танцуя от нетерпения, буланый жеребец Адонай, за
которого в своё время запороли дурачка Недотяпу, недаром жеребца кормят
гречихой, ишь, какой лосный, как в зеркало можно глядеться... А Адонаю на
шею кобыла Аврора, тоже хорошая лошадь, положила пятнатую голову со вздутыми
ноздрями и большими ушами, на ней всегда ездит князь, потому что она не
трясёт, а у князя давнишний недуг... несваренье...
— Борзых! — кричит властным голосом князь Копыто, подсаживает Рысачиху
на Адоная и сам вскакивает, заметно любуясь своей ловкостью и выправкой. --
Борзых!
— Ах, какой красавец и такой молодой в таком чине... люблю! — хотела
кинуть Рысачиха признание, но они летят уже по широкой дороге, вдоль которой
выстроились, как на параде, егеря со сворами гончих и узкомордых борзых,
егеря одеты на заморский манер: шляпы с перьями от страусовой птицы,
казакины разноцветные из дорогого сукна и по-военному того времени в обтяжку
штаны... псы, как по команде, поднялись на задние лапы и отдают честь,
по-солдатски приставивши правые лапы к ушам, а левые вытянувши в струнку, и
егеря едва сдерживают их, откинувшись взад с перевязанными по поясу
бечевами, гудят и звенят весёлыми переливами охотничьи рожки, сладко от их
голосов закатывается сердце и светлеют глаза, пышут на солнце охотничьи
ружья и лезвиями горят кривые ножи... и вот вдруг такое необъятное поле...
изредка только встретится деревцо и поспешно посторонится с пути, по
которому несётся охотничья кавалькада.
Рысачиха впереди, рядом с ней князь, а сзади в почтительном
расстоянии — гости... кто на лошади, кто на корове, а кто и просто,
просунувши между ног большую жердину... вон... вон... на палочке скачет
соседский помещик Бодяга... ой, как смешно... как смешно... или это издали
кажется только?
— Куда мы скачем, князь? — спрашивает, подпрыгивая в седле, Рысачиха.
— На Чёрную речку, — слышится весёлый голос, — там всегда ложатся
лисицы.
"Ох, эта речка, — думает Рысачиха, — издавна в ней топятся бабы и
девки... как бы чего не случилось!"
Хотела она повернуть Адоная, тронувши чуть за узду, но под ногами уже
пролегла чёрная лента, и жеребец, остановившись на всём скаку, нагнулся к
чёрной воде и тянет сквозь зубы, пофыркивая на Аврору, которая тоже припала
к реке на колени.
Рысачиха смотрится, охорашиваясь перед князем, в прозрачно-чёрную струю,
похожую очень на траур, который носила Рысачиха в первые годы после майора,
с такой же рябью она от чуть заметного ветерка... но что это такое... что
это такое: из выбившейся прядки волос как будто свесились и упали на глаза
четыре седых волосинки.
— Это снег! — шепчет князь, щекоча Рысачихину щеку усами. — Это
снежинки... и к вам очень идут!
Провела Рысачиха дрожащей рукой по волосам, отвернувшись в тревоге от
князя, и они засеребрились, отражаясь в чёрной воде и мешаясь в ней с
поредевшим золотом яркого отлива, которым барыня так в своё время гордилась.
— Князь, вы надо мной смеётесь, — горестно воскликнула Рысачиха,
оторвавшись от своего отраженья.
— Ах, простите... простите... и в самом деле, совсем наоборот: вы
запылились! — слышит она насмешливый голос. — Впрочем, не всё ли равно...
теперь вы княгиня!
— У княгини должны быть золотые волосы, — прошептала Рысачиха бочком
и, заглядевшись на крепкие икры, на которых напружились нитками швы,
обронила на землю большую горжетку из той самой диковинной лисы, которую
когда-то ещё затравил майор на этом месте.
— Ах, смотрите, княгиня: у ваших ног играет лисица.
Рысачиха вскрикнула от удивленья: и в самом деле, совсем живая лисица
расправила хвост и бросилась в сторону, полыхнув в глаза золотистым
пламенем, барыня дёрнула Адоная за уздечку и поскакала за зверем... катится
по полю быстрый комок, Адонай вытянул шею, и под его копытами улетает земля,
но лисица становится всё меньше, всё меньше, унося с собой отливающий
золотом хвост.
"Это она у меня косу украла", — думает Рысачиха, стиснувши зубы и не
отрываясь от зверя глазами. — Адонай... Адонай!.. — кричит она не своим
голосом и хлещет со всей силы ременным арапником в бок. — Адонай, Адонай!
Со всех сторон заулюлюкали, загугукали егеря и облавщики, и мимо барыни
вдруг проплыла в воздухе вытянувшаяся в стрелку княжеская борзая, а хитрый
зверь, почуявший гибель, свернул с прямого пути, завидевши в эту минуту
лохматые кусты и редкие деревья, которые вдруг вышли на горку и стоят,
дожидаются и издали машут зверю ветвями.
Но где же уйти лисице от такой редкой собаки!
— Адонай, Адонай! — задыхается Рысачиха.
Борзая наддала, понявши уловку, вот уже вытянутая морда собаки
сравнялась с хвостом, и теперь уже зверю конец, некоторое время они несутся
в таком положении, но вот лисица присела, борзая влипла ей в жёлтую спину и,
несколько раз перевернувшись, покатилась кувырком через голову вместе с
зверем в зубах, стиснутых в мёртвую хватку.
Рысачиха закрыла глаза, как бы боясь, чтобы не обманула собака, и со
всей силы жеребцу всадила арапник.
* * * * *
Когда Рысачиха соскочила на землю, то ни князя около неё не было, ни
гостей никаких вдали не видать, стоял кругом густой стеной можжевельник, и
над можжевельником вытянулись голые ольхи, словно мужики с непокрытыми
головами, а где-то, должно быть за многие вёрсты от этого места, звенел чуть
слышно охотничий рог, выводя весёлую фиоритуру к окончанию охоты.
Рысачиха осмотрелась с испугом, приготовила нож, но, поднявши полы
можжухи, разглядела под ней не лисицу, а лежащую навзничь Алёнку, у которой,
откинутый в сторону, ярко золотился вместо косы лисий хвост.
- Алёнка... ты тут, дура, откуда? Вот где ты снюхалась с кузнецом!..
Вставай сейчас же, а то приколю заместо лисицы! — закричала Рысачиха на
девку.
Но Алёнушка, видимо, крепко спала, не ответила ни слова барыне и только
голову на другую руку переложила.
— Алёнка! — закричала ещё громче Рысачиха и взмахнула кривой ножик над
девкой.
Но не успела Рысачиха его опустить, высмотрев прореху у самого сердца
Алёнки, — кусты зашевелились, словно кого пропуская, пошёл шелест по веткам
и треск, и перед самыми глазами Рысачихи вдруг выставились саженные плечи,
тележным колесом выкатилась могучая грудь, сверкнули глаза, как осенние
молнии, и к плечам протянулись жилистые, словно верёвками перевитые руки.
— Буркан, — выронила нож Рысачиха и закричала: — Люди.. лю...ди!..
По...мо...ги...те!..
ЖЕНИХИ
Тут и в самом деле Рысачиха во сне закричала так громко, что сама от
своего крика проснулась...
...В окна бил резкий после затянувшейся непогоды солнечный свет, весёлые
зайчики играли на медной ручке створчатой рамы, а за стеклом деревья
расставились в белом пуху столь неожиданной белизны в первый миг
пробужденья, что голые ветки казались картинным рисунком, отставшим с
голубого полотна плывущего невдалеке за околицей по-зимнему тихого неба...
— Фух, какой страшный сон! — Рысачиха провела по волосам, рассыпанным
по подушке, и схватилась за зеркало. — А ведь и в самом деле, сединки! Как
это раньше я не замечала?.. Непременно надо будет сегодня же с князем
покончить, а то ведь... вдруг на попятный?..
— Алёнка! — закричала Рысачиха и дрогнула с последней мыслью голым
плечом, с которого съехала за неспокойный сон кружевная рубашка.
Но никто на её крик не появился.
— Алёнка-а! — вышла из себя барыня, спуская с постели голую ногу и
нащупывая на коврике туфли, но ни дверью нигде не хлопнут в ответ Рысачихе,
ни на улице никто не проголосит, провинившись пред Савишной; тикают только в
углу на камине часы да тревожно бьётся под пышной грудью ещё не пришедшее в
себя после страшных снов сердце. — И в самом деле, разладилась девка!
Выпороть надо... Ни разу ещё не пороли!
Рысачиха соскочила с высокой постели и, не умываясь, накинула на себя из
верблюдовой шерсти халат, забравши волосы в чепчик.
Выглянула барыня, чуть приоткрывши дверь, как бы желая застать Алёнку
врасплох, и в щёлку, к большому своему удивлению, разглядела: на пороге в
противоположных дверях, уставившись с недвижностью в сапоги, стоял Никита
Мироныч и перебирал в руках заячью шапку.
— Мироныч, — откинула дверь Рысачиха, — ты что это тут столбом
выставился? Кто тебя звал?
Никита Мироныч, по своему обычаю, ботнулся на пол и стукнул в него лбом,
как на молитве.
— Прости, Христа ради, матушка барыня, без зова явился! Дела, матушка
барыня, понудили... такие дела!
— Ну, ты с этими делами... не успела глаза раскрыть, а ты уж с
делами... что они, дела-то твои, убегут?.. — недовольно проворчала
Рысачиха, завязывая на халате шёлковый пояс.
— Ждал, матушка барыня... когда вы проснётесь.
— Ещё бы не легче: ввалился прямо в постелю. Ты последнее время тоже
что-то лишнее начинаешь говорить... смотри у меня, Мироныч!
— Простите, матушка барыня... по простоте!.. По невиновности больше!
— Ладно... вставай... прощаю! Во-первых, где Алёнка?..
— А эн она, сука, — сказал староста, подымаясь с полу и показывая
рукой на окошко, — под самыми окнами у вас, стерва, на яблони удавилась...
— Что-о? — взвизгнула Рысачиха, подскочивши к окну и сразу от него
отшатнувшись. — Да как она смела?..
— В жизни да смерти, говорится пословица, матушка барыня, один бог
волен, — прошептал Никита Мироныч, перебирая шапку в неловких руках,
которые ему всегда в присутствии барыни очень мешали.
— Ну, ты, пожалуйста, без этих пословиц! — оправилась барыня от
испуга. — Прикажи немедленно снять и зарыть на Коровьем погосте... без
отпеванья! Удавленников нельзя хоронить с молитвою по религии...
— Слушаю, матушка барыня, это точно, с верёвкой на тот свет придёшь, ни
в ад, ни в рай не попадёшь!..
— Вот что, Мироныч... кликни-ка Савишну... Вчера я малость велела её
попороть... небось глаза стыдно теперь показать старой дуре!
— Ох, матушка барыня, сколько раз я вам говорил да выговаривал, чтобы
вы никого не пороли, меня не позвавши... хотя, конешное дело, порка не
свадьба, и не зовёте, так обида в этом небольшая!
— Ты что?.. Учить меня собираешься?! Да что ты, Мироныч? Савишну,
говорю, позови!
— Нету, матушка барыня, Савишны больше!
— То есть как? — схватилась Рысачиха за ворот халата, из которого
глядели на старосту белоснежные кружева и тонкой струйкой стекала с шеи
барыни с маленьким крестиком сбоку золотая цепочка.
— Так, — собрал староста на лбу из морщинок гармошку, — запороли!
Обрадовались егеря, что и ключница ввалилась в беду, и вместо трёх палок...
до последнего издыхания!.. Под палками и умерла, и язык вывалился на солому!
— Да я же сказала Хомке, что только три палки?.. — опустила барыня
руки.
— Хомка до Марьи Савишны, матушка барыня, давно добирался! — стряхнул
Никита Мироныч гармошку. — Говорит, клюшница у барыни первая наушница, это
она, говорит, мешает мне высватать Алёнку. Погоди, говорит, я заверну на
голову хвост этой вороне!
— Мироныч, что же это такое? — присела барыня в кресло. — Не верится
даже, чтобы из-за одной девки столько народу перемутилось! Позови Хомку, я
ему покажу!
Никита Мироныч потупился опять в сапоги и не сразу барыне ответил.
— Да ты ещё что? Позови, говорю, Хомку! Ключницу запорол... Да знает ли
эта образина, что он со мной сделал? Кто у меня теперь будет рыжики
разносолить, капусту шинковать и квасить?
— Да, была мастерица, — вздохнул Никита Мироныч, сам не понимая, с
чего он в этот разговор так охрабрел перед барыней, — да теперь уж, как
сами часто вы говорили, стала Савишна дура давишна!
— Сам дурак... Как ты смеешь?.. Позови немедленно Хомку! — вскочила
барыня и замахнулась на старосту ручкой.
Никита Мироныч наклонил голову и не торопясь отвесил барыне поклон:
— Нету, матушка барыня... нету и Хомки!
— Что... о... о... о? Что ты ещё говоришь?.. Да что ты, Мироныч, в
уме?..
— В полном разуме, матушка барыня... Не хотел вам вываливать всего, без
остачи, а то и в самом деле не поверили бы и, чего доброго, велели бы
отпороть...
— Говори! — неистово закричала барыня.
— Слушаю, матушка барыня! Хомка, видите ли, как вышел после Савишны с
конюшни, а ведь вы сами ему приказали выдавать на такой случай заливухи
сколько захочет, вышел из конюшни и прямо к Буркану... разбудил его и давай
над ним выхваляться: дескать, что, взял, кузнечьи мехи, что-о... выкусил?..
Не видать тебе Алёнки как своего затылка... для меня у барыни устроили,
дескать, даже смотрины... а тебя, хучь ты и Буркан, посадят на аркан,
кузнечными гвоздями кормить будут... Ну, кузнец, конечное дело, слушал,
слушал, а потом вышел, схватил дурака за заднюю ногу да и шарнул со всего
размаха, раскачавши, об угол... Теперь у Хомки, лежит в съезжей, что голова,
что творожная лепёшка... родная мать не узнает!
— Буркан! — тяжело передохнула барыня во время рассказа старосты. --
Словно чувствовала, что так будет! Связать! — опять закричала барыня. --
Что мне теперь с этим народом делать без Хомки?.. Господи боже, да что же ж
это такое?
— Связан, матушка барыня... связан... по рукам и ногам.. ужищами
связан! Сам без поперечки в узлы руки просунул... вяжите, говорит, меня,
православные, вяжите крепчее, не то такого ещё натворю! Крепился, крепился,
говорит, и на вот — не докрепился! Ну, да и у телеги, говорит, гуж лопает,
не токмо что терпенье у человека!
— Связан?! Связан?! — обрадовалась Рысачиха. - Ужищами?.. Не
вырвется?..
— Да что вы, матушка барыня?.. Такой тихий парень!.. Он и не думает
рваться. Говорю, что сам дал связаться!..
— Заковать! Слышишь: заковать! Нагнать на ноги кольцо убийце!
— Слушаю, матушка барыня, слушаю, — поклонился Никита Мироныч, --
говорится, годится опаска и в пост и в паску!..
— Ах, Мироныч, как только мне теперь сообразиться с этими...
проклятыми... женихами?.. Да что же ж это такое?..
Староста затеребил заячью шапку, не предвидя ничего хорошего в таком
расстройстве барыни, а Рысачиха упала в волнении в кресло и закрылась
рукой... В это время как будто издалека сначала, так что можно было
подумать, что просто от всего происшедшего в такую страшную ночь звон в уши
ударил, а потом всё слышнее, слышнее, как раз в это время затилинькали за
окном весёлые колокольцы: тинь-диль-линь-тень-длинь-тень-дон!
Тинь-диль-линь-тень-длинь-тень-дон! Кто-то подъезжал к барской усадьбе,
собаки в загоне враз залаяли, завыли на разные голоса, разобравши нехитрую
музыку звонков князя Копыты, которые приходилось им слышать всегда перед
охотой, Рысачиха просветлела лицом, приподымаясь понемногу и прислушиваясь,
ахнула вдруг и подбежала к окну, а Никита Мироныч вытянулся на носочки,
заглядывая через плечо барыни на дорогу, которая сначала путалась в голых
ветках опавшего сада, а потом чёрной лентой убегала в поле уже наполовину со
стаявшим снегом.
— Князь! — радостно передохнула Рысачиха. — Спаситель! Мой
избавитель! Ах, какой, если б ты знал, страшный сон я сегодня видела ночью,
Мироныч!
— Полноте, барыня... чего вам бояться... сторожа всю ночь вокруг дома
ходят... да и сон-то сегодня толь до обеда!
— В самом деле... как раз ведь обед... как я с тобой заболталась...
боже мой, а я ещё не одета... беги... беги, принимай!
Рысачиха бросилась в спальню, а Никита Мироныч повернулся на каблуках,
чуть не упавши, и побежал по коридору.
* * * * *
Когда вышла Рысачиха, первый раз в жизни управившись с пышной срядой без
девки, к именитому гостю в приёмную, Никита Мироныч уже успел рассказать обо
всём происшедшем за эту ночь, и князь стоял у окна, под которым висела
Алёнка; на застывшем лице его лежало как будто волненье, хотя князь был
немного с рябинкой, и всё, что у него творилось в душе, на лице было словно
закрыто тонкой рогожкой.
— Здравствуйте... князь... как только я вам рада! — пропела Рысачиха,
увидевши князя. — Ах, не смотрите... ради бога, не смотрите!.. Такая
наглость... я никак в себя прийти не могу! — протянула барыня руку
подходящему дрыгающей походкой князю Копыте.
Князь в самом деле напоминал с лица большую подкову, прибитую ради
счастья к высокому входу... Был он непомерно высок и от такого высокого
роста казался очень худым и тщедушным, хотя, может, таким на самом деле и не
был... Грудь у него вгибалась в мундир, отчего получался всегда нарочито
вежливый вид, как будто князь никак не разогнётся в поклоне, и короткие руки
с проступившими чётко синими жилами были привешены с первого взгляда очень
непрочно и казались совсем ненужными и лишними при таких длинных ногах. При
всём этом князь дрыгал при малейшем движении правой коленкой, всем телом
валясь на этот бок.
— Раиса Васильевна... ангел души моей! — приложился князь Копыто к
оголённой Рысачихиной ручке немного пониже плеча. — Рад и я бесконечно!
— Мироныч, ступай! — стрельнула барыня в старосту бровью.
— Нет... нет, Раиса Васильевна... пусть Никита останется... на
минуту... он тут мне рассказал обо всём довольно подробно, и я хочу вам,
ангел, с места, так сказать, в карьер предложить одну... одну испытанную
меру. — Голос у князя был очень приятный и рот полон зубов.
— Ах, князь, как я вам благодарна! — показала Рысачиха на кресла.
Князь, придерживая незаметно правую ногу и немного исказившись в лице,
опустился против Рысачихи, а Никита Мироныч вытянулся на пороге палкой и
упёрся в резной потолок.
— Я, ангел Раиса Васильевна, давно уже хотел вам сказать, да как-то
случая не подходило. Вам надо в корне изменить способы наказанья...
— Отменить? Что вы, князь, что вы, разве возможно?
— Да нет, нет, Раиса Васильевна: изменить. В наказаньях, главным
образом, важен, так сказать, общий пример! Общий пример!
— Не понимаю, князь! Я всякое соображенье потеряла с этими мужиками! --
махнула барыня ручкой.
— Понять очень нетрудно. Вы порете поодиночке, так ведь? А это и
невыгодно, потому что на всех много времени нужно, и не так уж полезно.
Надо, видите ли, сразу всех разложить, по слову Никиты, как будто бы после
свадьбы, и берёзой обносить, так сказать, как опохмелкой, поровну всех!
— Ах, поняла: общая... общая порция!
— Совершенно правильно, Раиса Васильевна! Самое лучшее средство! Ты как
полагаешь, Никита? Не вредно ещё раз спросить: у нас с ним до вас уже был
такой разговор!
— Очень даже разумно, ваше сьятельство! — встрепенулся староста и
заморгал глазами.
— Ах, князь, я слабая женщина и совсем, совсем не могу сообразиться с
народом, — откинула Рысачиха руку как бы в изнеможенье. — Однако, князь...
что же, у нас сегодня не состоится охота? Снежок?!
— Снег не жилец на этом свете, матушка барыня... Третевысь такой же вот
выпал, — вставил Никита Мироныч, кивнувши на окна, — а завтрева чернотроп
будет!
— Никита правильно говорит, Раиса Васильевна, лучше я займусь у вас
сегодня делами... вашими делами, и я вам покажу, как я бы поступил после
всего рассказанного мне, и вы убедитесь...
— Ах, князь, ради бога... ради бога... Я только не смела просить! --
уткнулась Рысачиха в платочек.
— Никита, — немного привстал князь Копыто, — наряди народ на серёдку,
а егерей выстрой к парадному входу! Имеются розги?
— Целый сарай! — вытянулся Никита Мироныч.
— Отпарить! Распорядись также, чтобы мужики больше одних исподних не
надевали!..
— У нас и так, ваше сьятельство, благо к тому больше одних-то ни у кого
не бывает: баба сподники стирает, а мужик на печке сушится! — заиграл
Никита Мироныч морщинкою.
— Пшёл... живо! — взвизгнул, топнул ногой, и староста исчез, как
виденье. — Умный мужик... хотя я люблю русскую мудрость!..
* * * * *
— Князь... садитесь поближе, — прошептала Рысачиха, — я так вас
сегодня ждала, так ждала!
— Раиса Васильевна, вы знаете сами, что стоят для меня такие слова! --
подкатил князь кресло в упор к Рысачихе.
— Я... сегодня решилась... если вы не отдумали?!
— Рая... Рая... боже, какой вы мне открываете рай! — Князь свалился с
кресла и стал перед Рысачихой на одно колено, вытянувши другую ногу, как
показалось Рысачихе, непомерно далеко.
— Жених мой... жених! — томно проворковала Рысачиха и упала князю
головой на плечо.
— Рая... Рая... сыграй мне мою любимую... в ней столько нежности...
столько красоты! — шептал князь, еле сдерживая Рысачихину грудь.
— Ах... как я счастлива, — откинулась барыня, — как я снова
счастлива!
— Вы — мечта всей моей жизни, — привстал опять князь на колено, --
ваш покойный супруг и мой лучший друг...
— Ах, не надо... не надо, князь, вспоминать... Я так счастлива
снова! — томно проговорила Рьгсачиха, отстраняя князя рукой и поднимаясь.
— Рая... ради бога... ту... нежную... в ней столько молодости,
красоты!..
Рысачиха открыла клавесинную крышку и тронула еле слышный первый аккорд,
князь откинулся в кресло и закрылся рукой; вся комната как бы наполнилась
сразу затаённым душистым дыханьем невидимого существа, поющего о
человеческом счастье, о молодости с розовой зарёй за плечами, о девушке с
золотыми волосами и с лицом, похожим на весеннюю розу, в которой ещё не
показались шипы.
И ни князь, ни барыня в своём позднем очарованье не заметили, как быстро
в это время, как бы боясь опоздать, насунулась на село Скудилище чёрная
туча... Засиротились в нахлынувшей полумгле убогие избёнки, как бы уже не
видя больше исхода и пятясь от барской усадьбы подальше в овраг.
Прогудел сходский колокол, по селу забегали мужики, сильно размахивая
руками, пулями зашмыгали ребятишки, полоумно бабы заголосили, хватаясь за
щёки, и рваные снежные пятна, кой-где оставшиеся на дороге, были похожи из
барских окон на белые головные косынки, оброненные на бегу перепуганными
девками в грязь...
Село Скудилище готовилось к порке, какой и у барыни Рысачихи не бывало
ещё сроду-родов...
* * * * *
...Но не будем, не будем омрачать душу столь тягостным напоминанием
старины, описывая картину свирепой расправы с ни в чём не повинными
рысаками, которые если и были в чём виноваты, так разве лишь в том, что и
впрямь не перепутаны ль вечные прекрасные строки о правде, добре и
человеческой справедливости здесь, у нас, на земле, не перепутаны ль строки
в той книге, которая, как верили деды, лежит на высоком облаке в небе, как
на подставке, раскрытая перед очами создателя в часы восхода и заката на
самой серёдке...
...Но сроки сбываются... но время... плывёт...
Глава восьмая
БАРИН БОДЯГА
...Закладка в соц.сетях
