Жанр: Драма
Князь мира
...а мир не найдёшь, потому --
мир! Потому теперь мужику воля! В старину на мужиков барин был поставлен,
связаны руки, а теперь каждый баран за свою ногу повешен!
Мишутка слушал Порфирия Прокофьича и утирал кулачком мелкие слёзы. Даже
слеза со страху пробила, хотя он и не любил распускать нюни на глазах у
людей.
— Ну, а промеж прочим, — закончил Порфирий Прокофьич, — надо сказать
отцу Федоту! Ступай с богом, Мишутка: бог не позволит, ворон не выклюнет
глаз, осподи, помилуй нас, — перекрестил Мишутку и сам перекрестился, --
ступай!
В этот день Мишутка даже вечерять не зашёл, а от Порфирия Прокофьича с
куском хлеба в сумке да грезнем луку за пазухой залучил с села лошадей и
отправился прямо в ночное, а для ночного у нас сроду-родов определённое
место: на самом берегу Дубны, тут же почти за селом, где берег к воде,
словно ладошка.
* * * * *
Сидит Мишутка возле шалаша, в котором от дождика укрывался, и глаз от
страха не может сомкнуть ни на минуту.
— Убежать нешто? — спрашивает сам себя. — Куда убежишь?.. Кругом
тёмный лес!
Думается всё Мишутке, что вот-вот сейчас придут с села мироеды, накинут
на голову мешок, привяжут на ноги камень потяжельше и в воду куда-нибудь под
корягу засунут...
А вода... страшно в неё взглянуть!
Но и со стороны села да и по всей округе тоже, куда ни обернёшься,
шороха даже никакого не слышно, такая тишина на всём и истома после
петровского зноя, спит и птица без крыльев, уронивши их на сторону, и зверь
ног не слышит, только лошади жупрят траву, подрезая её зубами под корешок,
словно кто спешит в валенках по морозцу, поскрипывает у них на зубах, --
прислушивается Мишутка, нет — послышалось, только вон болотная курочка в
мочажине у выгона похлёстывает резким голоском по осоке, рядом с ней дергач
в кусту важно хрипит, будто после долгого запоя муж урезонивает сварливую
жену... и на небе такая ясность и чистота, облачка нигде не висит, и по
небесному прекрасному лику тени даже нигде не проскользнёт, разве лишний
лучик с какой звезды оборвётся...
Словно в хорошей избе перед праздником хозяйка-чистёха смахнула веничком
изо всех углов паутину, вымела сор и навела на всём приглядность и порядок,
встепливши в красном углу большую лампаду... встала над лесом луна, смотрит
она немного боком на землю, и как-то без слов понятна несмышлёному сердцу
Мишутки её скорбная горькая улыбка над миром.
Вода же в свету от луны как будто пуще того потемнела, как неживые чуть
колышутся у берега водяные лилии и бубенчики, вода в такой час как колдунье
лицо, ничего в ней не видно, но только чего-чего в ней не увидишь!
Но Мишутка, видно, ещё с малых лет был такой человек, который во всём и
всегда умел видеть то, что ему надо, отчего ему прямая выгода и самая нужная
польза, а потому хоть и был в печальных чувствах и страхе после разговора с
дьячком, а всё же, когда пропели в Чертухине первые петухи и за ними тут же
вдогонку, спеша справить свой петуший чин в недолгую летнюю ночь, — вторые;
когда после них за колокольней небольшой щелкой чуть приоткрылось золотое
окно, а с реки стал заметно завиваться парок, — всё же правильно разглядел
Мишутка и чуть было не вскрикнул от удивления и неожиданности, но по той же
природной жилке только губу закусил: почитай, у самых ног Мишутки лежал на
песчаной отмели большой сомина на боку, рот разинул, видно, что в воде стало
тяжко, тяжело дышит, один ус совсем на берег вылез.
— Ба...тюшки! — прошептал только Мишутка.
Сторожко, чтобы не попугать сонного чудища, поднялся Мишутка с корточек,
отошёл от воды на цыпочках, поднявши над головой руки, словно шёл по
верёвке, и, выбравшись на берег, со всех ног пустился в село...
"Скличу народ, — мерекает на бегу Мишутка, — покажу сома, может,
пролежит до прихода... за такого сома, може, топить погодят, а то и вовсе не
будут!"
* * * * *
У самой околицы, ещё не забегая в село, Мишутка наткнулся на Порфирия
Прокофьича: стоял он, прислонившись горбом к поворе, уставившись недвижно в
сторону Янтарного Брода, где он часто любил удить мелкую рыбу для живцов на
жерлицы... на плече длинная палка, с конца палка расставила в самое небо
прямые рогули, не узнал было сперва Мишутка дьячка: почему он тут в такую
раннюю пору с своей острогой? С острогой он с вечера выезжает на лодке?..
"Должно, что где-нибудь к творогу лещей приучил".
Но обо всём где же было догадаться Мишутке: дьячок с вечера, после
разговора с Мишуткой, проворочался зря на постели, то ли блохи к погоде
раскусались, то ли и в самом деле неспокойство такое одолело — а вдруг
ребятёнку утопют? — вышел он в полночь к сельским воротам и на всякий
случай прихватил с собой острогу, а то к чему она в такую неподходящую пору,
известно, что Порфирий Прокофьич большой дока по рыбе и понимает тонко
рыбную ловлю; в первые дни, как пройдёт лёд на Дубне, его от воды не
оттащишь, развешает вокруг сторожки сети на изгородку, заштопает каждую
дырку, настроит заездков в заводинах из разного лома, оставив только
жерло — проход для рыбы, куда насуёт верш и мережек, на рыбу была у него
большая удача...
— Дядь Порфир, а дядь Порфир? — шёпотком окликнул его Мишутка, когда в
упор набежал на дьячка.
— Ты чего, полуночник? — тоже почему-то прошептал Порфирий Прокофьич.
— Дядь Порфир, у берега сом! — еле передохнул Мишутка.
— Ну... какой сом... сомы теперь под берегом спят, где поглубже...
небось бревно торчит из воды, а ты со страху за сома его принял!
— Ей-бо, дядь Порфир, слушай: усы лежат на песке!
— Усы? — удивился дьячок и шевельнул острогой.
— Ей-бо, вот такие! — Мишутка расставил на обе стороны руки.
— Если усы, так, пожалуй, и сом! Ну-ка, кати обратно! Показывай эти
усы!
— Только ты тише, дядя Порфир, я нето народ позову! Може, лучше
народом!
Но в дьячке уже заиграла охотничья кровь, не ответил он ничего Мишутке и
с острогой на плече, заправивши полы подрясника сбоку, широкими шагами
зашагал к ночному, откуда тилинькали колокольчики.
Подкрался Порфирий Прокофьич к берегу, в то место, куда указал Мишутка,
рот разинул, словно языка лишился.
— Какой сомина! — шепчет он в Мишуткино ухо. — Давай сюда кнут, вот
за этот пень завяжи, а я другой конец сварю с острогой, а то попадёшь не в
то место, и острогу да, гляди, и нас с тобой вместе утащит!
У Мишутки руки тряслись, боялся, как бы сом не ушёл, но видно, что так
уж надо было всему случиться: спустился Порфирий Прокофьич к воде, поднял
острогу и со всего размаху всадил её по черенок в большую голову, сом только
хвостом над водой закинул, рванулся было от берега, но острога крепко засела
в голове зубилами, а кнут был к случаю достаточно длинен и крепок.
— Не, брат, — крикнул Порфирий Прокофьич, — не-ет, не с дураками
связался! Мишутка, беги скорей за народом, а то кнут, гляди, оборвёт!
Но, видно, недаром был Порфирий Прокофьич с малых лет рыболовом, может,
и горб-то у него произошёл от застуды, засадил он сому острогу под самый его
сомовий разум — отдал он последнее издыхание утренней, чуть позолоченной
струе, повернулся скоро кверху лосным откормленным брюхом, Порфирий
Прокофьич отпустил кнут с острогой, глядит — не шевельнётся, только воду
редко глотает; перекрестился дьячок и спокойно, по обычаю после удачи, полез
в боковой карман, где у него лежал большой красный платок и в платке
жестяная коробочка с нюхательным табаком, стукнул Порфирий Прокофьич весело
по крышке жёлтым пальцем и уселся на бережку в ожидании мужиков.
"Да, — мекает он, — пудов десять будет... ай да Мишутка!"
Чудно дьячку смотреть на рыбину, сколько лет прожил, а такого чудища ещё
не видал, сколько, кажется, рыбы большой и малой за долгий свой век
переловил, а такой не видывал...
— Не рыбина, а как купец хороший, только цепочки от часов через брюхо
не хватает, — довольно улыбается Порфирий Прокофьич, забирая щепотку.
* * * * *
...Солнышко золотым зайчиком вскочило из-под куста, где-то совсем,
кажется, за Чертухиным близко выбивает красной лапкой весёлую летнюю зорю, в
лучах от него бегут к реке мужики, впереди всех Семён Родионыч, глаза --
издали видно — выкатились, в руках большой топор горит лезвием к солнцу,
остальные тоже простоволосые, всклоченные, рубахами без поясков на бегу
полощут, издали кричат Порфирию Прокофьичу:
— Держи, Прокопич, держи его крепче!
— Не уйдёт, — переминает губами Порфирий Прокофьич и сладко чихает.
— Где сом? — первый добежал Семён Родионыч.
— А эн он, — спокойно ответил дьячок, — что ж ты, не видишь?
— А я издали думал, что лодка!..
— Да, можно подумать, — равнодушно согласился Порфирий Прокофьич.
— Батюшки-и! — заахали подбежавшие мужики. — Матушки родимые, вот так
сомина! Ну, и ловко, ай да Прокопич!
— Да и совсем не Прокопич... Это Мишуткино дело! — перебил их
недовольно дьячок. — Ну, теперь, православные, полезай да кати его катком
на берег, а то за кнут не вытянешь, да и не равно оборвёшь!
Мужики ухнули в воду, подпёрлись под сома плечами и покатили по отмели
на берег. И в самом деле, оказалась страшенная рыбина, главное дело, больно
толст и мясист: брюхо в обхват не возьмёшь и голова с разинутой пастью как
окорёнок.
— Не иначе, Прокопич, надо подводу, — говорит дьячку Семён
Родионыч, — а то не снесёшь!
— Это как есть, что подводу, а допрежь ему брюхо надо на улицу
вывалить, а то сом разную пищу употребляет, как бы от него с нутра дух не
пошёл... дай-кась, Родионыч, топор!
Хрястнул дьячок со всего размаху сома в середину, и из него полилось
молоко... у мужиков глаза вылезли на лоб.
— Это будет что же такое... какая пищия, Прокопич?..
— {{И-и-и, — протянул Порфирий Прокофьич, — вот кто доил на полднях
молочко... Ай да и умник!}}
— Ай и в самом деле? — сперва не поверили мужики.
— Выпоек! — радостно опять замахнулся дьячок на сома. — Ишь, надулся,
никак до главной кишки не долезешь!
Ударил Порфирий Прокофьич ещё и ещё, и под ноги к мужикам вывалился из
сомовой брюхатины свежий творог, видно, молоко уже скислось, но перевариться
ещё всё не успело с полдён, мужики только головами качали да одурело прятали
от Мишутки глаза.
— Вот вам, православные, — весело говорит Порфирий Прокофьич, — вот
вам и творожок ваш на бережок, и сметаны набивайте в карманы!
— Ишь ведь, — сконфузились мужики, — какая умная рыба... приладилася
вместо баб коров сдаивать!
— Корова — дура... ей и заботы мало, кто её за титьку тянет!
— Теперь видно, что дура... да и мы, Прокопич, тоже дураки...
— Дураки, да не таки!
— Ведь Мишутку-то чуть не погубили... — оборотились мужики к Мишутке,
но тот глядел на сома широко раскрытыми глазами и словно мужиков не
расслышал.
— Ладно, — ответил Порфирий Прокофьич, — берите, православные, сома
во дома!
— А будь он, Прокопич, на том месте! — в один голос сказали мужики. --
На какой грех нас, греховодник, чуть не натырил!
Чудна мужичья душа, воистину верно: так и пролежал сом на берегу, пока
его по косточке не растаскали вороны.
Глава четвёртая
ЧЁРНАЯ СИЛА
ЗНАКОМЫЙ СТАРИЧОК
Лениво катится деревенское время!..
Кажется подчас мужику, особливо когда всякое дело подходит к благому
концу и надо уже забираться на полати с ногами, когда почнёт изо дня в день
за окном моросить частый дождик, похожий на бабьи безмолвные слёзы, а где-то
за лесом, должно быть на пойме или на Светлом, ещё с утра завязнет по самые
ступки последнее низкое колесо золотой радуги и так и провисит за дождевой
дерюжкой, почитай, до вечера, — кажется тогда, что и время само
остановилось, и не выдраться из болота радужной телеге, а вот нахлобучится
на всю землю дождливая темь, и сколько ни лежи, подложивши под голову руки,
а не дождёшься рассвета, — тогда мужик ворочается с боку на бок, и зря в
стороне от божницы на стене тикают засиженные мухами часы с царём на
циферблате, вытянувши в темноту тонкие усики стрелок, кажется тогда, что
считают они не минуты, а неровные колотки в левой груди, где хоронится
сердце и откуда разливается по всему телу после страды лихая ломота...
Уж не с того ли оспода в старое время и прозвали мужика ленивым,
прохаживаясь ему кнутом по спине, хотя и для бар и для мужиков время текёт
по-одинаковому, согласно своему заведенью, ночь же кажется длинной только
тому, кому на работе дня не хватает... несмотря на ленивое время, мужик всё
же редко когда его замечает, угадывая на глазок по солнцу после утренней
упряжки в работе время обедать да с укоризной глядя на часы в темноту, когда
к осени разноется поясница и ноги так заломит к погоде, что готов их ещё
живым отдать за грехи...
А так, жизнь пройдёт — не заметит!
Кажется, недавно полосу сеял, совсем вот вчера расчёсывал зелёную косу
на луговине, словно невесте, а тут дело, гляди, подкатило к расчёту, и надо
сбираться в дорогу, с которой никому уже нет возвращенья...
Так же незаметно пробежали, несмотря на колотьбу и лихое сиротство, и
Мишуткины годы, скоро приспел ему срок, в который, по слову Порфирия
Прокофьича, перестают ограждать человека две заглавные молитовки от всякой
беды и напасти и каждому надо уже приниматься за целый псалтырь.
Стукнуло Мишутке десять годов, перевалило на одиннадцатый, а всякий, и
не такой, как Мишутка, который по смышлёности раньше времени всё в жизни
высмотрел да вызнал, — всякий с этим годом становится впервые на обе ноги,
ещё протягивая в духовной темноте невинные руки, как бы щупая впереди дорогу
и землю: отломится от жизни первый несмышлёный десяток, и редко когда к
этому сроку из носу мальчишки висит индючья сопля, редко ещё сохранится
тупая чистота удивлённого и как бы перепуганного миром детского взгляда,
волос на голове сам уже начнёт примериваться в скобочку, укладываясь
посерёдке в пробор, и в зелёном ещё глазу в самом уголке, как светляк в
траве, загорится грешный, человечий, ненасытимый огонь...
После истории с полдневым сомом к тому же пошло у Мишутки всё как нельзя
лучше, историй никаких таких ещё не случалось, мужики жили в тишине и
отдалённости, и только стороной шли слухи, что вёрст за двадцать от нас али
даже поболе проявилась большая разбойничья шайка, и часто по осенним ночам в
сторону Чагодуя, где было побольше осподских поместий и где почаще проезжали
с товаром купцы, стлалось по беспроглядному небу широкое зарево, похожее на
рваную поповскую ризу, которую осенний ветер уносит на небо...
Но в самом Чертухине или где поблизости этих разбойников и в глаза не
видали, знали только по слухам и первое время даже верили мало, махали
руками, когда заходил про них со стороны разговор.
Это потом уж, спустя, когда душегубов выкурили из Раменского леса и они
перешли поближе к нашему месту, начальство поставило на въезде в Чертухино
высокий столб, крашенный в чёрную краску, с красной каёмкой и с дощечкой на
самом верху, на которой было выписано чёткое слово: "Разбой".
Берегись, значит, проезжий купец, держи хорошенько у сердца кошель, а
простой прохожий кисет с табаком да христианскую душу!
Однажды, совсем вскорости после случая с полдневым молоком, выгонял
Мишутка из леса сельское стадо...
Денёк выдался хмурый, недвижно висели на небе слоистые тучки, как
морщинки под глазами у доброй старухи, и по краю над землёй, где Гусёнки,
словно завешено небо рядниной, из-за которой высунул кто-то бороду с
проседью и с крутым заворотом у самой земли... веяла оттуда чуть уследимая
прохлада, незримой рукой проводившая нежно по каждой травинке, и на всём
лежало бездумное спокойствие и тишина, согнулся сонно вершинами чертухинский
лес, на опушке ольхи напружили в безветрии зелёные горбы, неся свою ношу, и
только редко проковыляет над головой ворона обомлелым перед дождём крылом,
каркая во все стороны и раздувая зоб, не зная ещё, с какой стороны наверную
найдёт дождливая туча.
Мишутка стоял на опушке, перебирая пальчиками немудрёные лады на
рябиновой дудке, тюрлыкает она под пальчиками рябиновым, детским своим
голоском, и откликается ей в лесу дрозд-певун, и в лад ей вышагивают из леса
одна за другой грузные коровы на берег зелёного моря, скачут стройные тёлки
через дорогу, как на смотру, помахивая перед Мишуткой по лошадиной привычке
гривами, выходят степенно деревенские кони, и с боков вразброд небольшими
кучками, истошно блея и бессмысленно нарушая тишину непогожего дня, ненужно
мечутся по кустам шалые овцы...
Хорошо у Мишутки наладилось дело: смекнул он, что мужики сильно
пристыжены и долгое время будут помнить сомовый творог и сметану, кормили
Мишутку теперь вдосталь, при встречах никто без ласкового слова не пройдёт,
всякий о чём-нибудь спросит и так поговорит, словно каждый винился, ещё не
совсем потеряв подозренье, как бы Мишутка в отместку с коровой или лошадью
не натворил чего в стаде.
Мишутка же, видя такую перемену, ещё больше старался, чтобы угодить
мужикам, хорошо он привесился к делу и хотя поднаторел в счёте и в письме за
долгие зимы у Порфирия Прокофьича не хуже большого, но стадо поверял всегда
на глаз: словно воткнётся сорина, само зачешется веко, если не хватит
какого-нибудь коровьего бока, на котором привычно, как в книге, отпечатано
по бурому белое яблоко, или затеряется в лесу где-нибудь в малиннике вышитая
крапинками ковринка с конского крупа, — тогда Мишутка, пересчитавши всё
стадо и найдя недостачу, кинется опрометью в лес и в недолгое время разыщет
где-нибудь неподалёку от опушки на свежей отаве тёлку или озорную кобылу,
которым вместе со всеми не холится в стаде.
Проводил он на этот раз всё стадо до последней овечки к селу, возле
завора ложилось стадо на полдни, по пастушьей привычке прикрикнул в шутку на
старую Родионову корову, плетущуюся и к дурной и к хорошей погоде, несмотря
на масть цветом под весеннюю зарю, всегда в хвосте стада, и думал уже
забираться в шалаш в сладком ожидании потянуться на соломенном снопу, пока
не принесут из села чередовых щей со снетками и рассыпчатой на самом дне
миски с салом грешневой каши, с которой не только на мальчонку, а и на
бородатого мужика нападает сонливость, — но не успел Мишутка повернуть от
дороги на полдни, как вдруг совсем у себя за спиной услыхал тихий голосок,
как будто слышанный когда-то не то наяву, не то в полуяви и потому отчётливо
и сильно знакомый:
— Здорово, касатик!
Мишутка вздрогнул и обернулся, схватившись за кнут, но не сразу ответил:
на дороге стоял старичок.
С той же высокой, выше головы, с загогулиной палкой, так же из-за
загорба выглядывает заячьим ухом завязанная тесёмкой сума, глаза зелёные, и
слеза из них бьёт, — старичок вроде как и в самом деле знакомый, но
признаваться в этом Мишутке по природной его осторожке не захотелось, потому
он только глянул ему под ноги и отвернулся...
— Здорово, говорю, касатик! Ты чей это будешь?
— Дядин! — нехотя Мишутка ответил.
— Чей, говоришь? Не слышу! — оперся старичок о палку.
— Мирской! — сердито покосился Мишутка на старика. — А ты сам откуда?
— Я-то? Человек грешный и сам нездешный!
— Чего же ты тут потерял?
— Милостыньку собираю. Где бы тут на Чертухино выйти? Ох, милок, милок,
паренёк-то ты, я вижу, с разумком!
Хорошо помнил ещё Мишутка, какой конец был у покойника Нила, глядит он
исподлобья на старичка, и трудно ему теперь поверить, чтобы такой сморчок
управился с таким великаном... хотя тоже широкие плечи, и руки висят ниже
коленок, и ладошки на руках — захватют в горсть, так, видно, своего не
упустят!..
— В Чертухино, говорю, трафлю, да вот хорошенько не знаю дороги! Ишь
ведь, как было, так всё и осталось без малого измененья, только тут вот
раньше вроде как кустики были, а сейчас, гляжу, какой лесина, ольха да
осина, ничего впереди не видать!
— Дорога известная, — строго вставил Мишутка.
— Ой, не видать... не видать!.. Всё лес да лес... и за лесом — лес.
— Знатный лесище! — согласился Мишутка.
— Да, лесок — и част и высок! Дак чей же ты будешь?
— Мы сироты! — печально ответил Мишутка.
— Ох, сироты, сироты, входите в любые вороты! Паренёк-то ты, я вижу, со
смекалкой: ишь, пастушок, а от земли вершок!
— Били скалкой, оттого и со смекалкой, — улыбнулся Мишутка на
старичка.
— Да уж, будет душа плутовкой, коли бьют по темю мутовкой! Шёл бы ты
лучше ко мне в поводыри, чем задаром играть на рябиновой дудке... а?
— Дудка, дедушка, тоже не шутка!
— Шутка ли дело?.. Только сухая-то ложка и крашеная глотку садит! Так
ли говорю?..
Мишутка нахмурился и без того хмурым своим лицом и, словно размышляя,
уставился себе под ноги, лишаистый он, заветренный, ноги безо всякой обутки,
в цыпках от едучей росы, словно истыканы иголкой, волосёнки как выдранные, и
только глаза глядят исподлобья, как у большого, со смыслом, смекалистые и
юркие, дымчатые такие по цвету, как два полевых мышонка, и губы тонкие,
строгие и не безучастные, как у всех деревенских сопляков, а подобранные, и
возле них уже залегла горькая, ехидная и хитрая морщинка, словно завязанный
в мёртвую петельку небольшой узелок.
— А, милок? Что старичку скажешь?..
Мишутка отступил было шага на два, как будто собирался убежать, но
остановился.
— Подадут грош, — переминулся и старичок с ноги на ногу, — и тот
хорош, а тут небось и гроша не видит душа!
Но Мишутка и глазом не повёл на старичка, шевелит что-то губами и пальцы
перебирает на руках, словно высчитывая что-то и выкладывая в детском
разумку, потом огляделся кругом и, видно заметив далеко уже ушедшее стадо,
схватился за кнут и опрометью бросился в кусты.
— А ну тебя, старый шишига! — крикнул Мишутка баском.
— Заботный парнишка! Не мальчишка, а клад, — покачал ему вслед
старичок головой и неторопливо пошёл в ту же сторону по дороге, ковыряя
палочкой пыль...
ИУДИНО ДРЕВО
Сначала, когда старичок показался на серёдке села, так никто глазам не
поверил: подумали — привиденье сошло на народ!
Сельские ребята играли на выгоне в лапту; увидавши чудного странника,
вздумали было его подразнить, но он даже взгляда не кинул на них, когда же
бабы, какие в это время случились у колодца, закричали не своими голосами и
бросили вёдра с водой и коромысла, разбегаясь по задворкам, мелюзга от
испуга тоже забилась в крапиву.
— С того света Михайла пришёл! Михай-ла! — неслось по всему селу из
конца в конец, улицу сразу как подмели, даже куры бросились с клохтом к
дворам, и с подворотен жалобно взлайнули собаки: вернулся, смертёныш!
Дьячок Порфирий Прокофьич как раз выходил в это время от Родиона, у
которого получил свои три целковых, положенных ему в жалованье от прихода.
Пощурился он на улицу и, увидав Михайлу, хотя не знал его так-то вдоль и
поперёк, как все у нас знали, от непонятного страху подобрал полы подрясника
и пустился бежать; хотел было ударить в набат, но от неожиданности и
перепуга побежал совсем в другую сторону и, только когда оступился о кочку
возле овинов, осмотрелся и сообразил ошибку, но бежать на колокольню
раздумал, привстал за угол риги, путаясь в подряснике, словно в хвосте, и
долго смотрел из-под щитка, что творится на селе с приходом Михайлы.
По счастью для Порфирия Прокофьича, набежал вдруг с закатной стороны
шумливый ветерок, сначала поднял пыль на дороге, в которой на минуту пропал
и Михайла, и с ним вся середина села, а потом пыль осела на огороды, и в
небе над самым Чертухиным продырилась синяя прореха, в которую только разве
попу Федоту кудлы просунуть, всё Чертухино сразу просветилось и помолодело,
и на самую лысинку Михайлы спорхнул с неба золотой голубок, замахавши над
ним радостно еле зримыми крылышками, по соломенным и тесовым крышам ударил
искристый свет, а повыше крыш через всё Чертухино перегнулась большая дуга,
одним концом упираясь где-то у церкви, а другим перекинувшись далеко в леса,
за которыми шумит синее море, откуда и берёт дуга-радуга на небо воду.
— К дождю! — перекрестился Порфирий Прокофьич, пощупал в кармане
бумажку, взглянул на пузатый купол на колокольне и словно забыл про Михайлу.
А Михайла шёл и шёл по серёдке улицы, по слепоте своей не замечая ни
переполоха на селе, ни золотого лучика над обветренной плешью, пока не
добрался до Фоки Родионыча, николаевского солдата, который сидел на
крылечке, недавно перед этим вернувшись из-под турка с одною ногой.
— Никак это дедушка Михайла! — оглядел Фока Святого, делов всех про
него Фока не знал, а то бы, может, тоже под печку забился. — А ведь он...
он... Святой! Дедушка Михайла! — окрикнул Фока Михайлу. — Заворачивай,
откуда это тебя принесло?..
— Доброго добра, добрый челэк! — остановился Михайла. — Никак будет
Фока Родионыч?.. Доброго добра!
Тут все и разглядели, что и в самом деле — Михайла!
В живом своём виде подошёл к Фокиному крыльцу и сел совсем с ним
рядышком, и как это Фока не боится, но, видно, навидался человек на войне
всякой страсти, ноги даже лишился, и теперь никакие мертвецы ему уже
нипочём!
— Михайла! — показывали бабы друг дружке, всё ещё боясь подойти
поближе. — Фока... а он сбоку! Как бы чего не было Фоке?..
Но Михайла
...Закладка в соц.сетях
