Жанр: Драма
Князь мира
...азу на целую
сажень, как будто боясь, чтобы из-за чертухинских овинов с поповой горы его
не достала золочёная пика...
На деревне скотина ещё с вечера начнёт истошно реветь и бодать рогами
ворота, а в лесу задымятся почки и сучья встряхнутся, загибая кверху
концы, — туман в этот день долго висит по полям, плотно приникши к земле,
пока-то проскачет за туманом богатырь на коне, воскрешая к жизни лягушек в
болоте, будя змей в кочках и пнях и прогоняя крупную рыбу из больших в малые
реки, чтобы сбросить по половодью икру и на обратном пути угодить прямо в
мережку... Висит туман, пока огненная грива не заполощет на сильном скаку по
голой опушке осинника и конь не пронесёт по ней седока в далёкое царство,
где небо сровнялось с землёй и полевые цветы смешались с звёздами в небе, --
тогда он тоже поднимается в небо, и на земле не останется уже ни снежинки.
К такому дню в старину всегда подгадывали реки, вздуваясь помалу и
отопревая в краях, держали лёд наготове, пока не отворит землю Егорий, тогда
несли его, всё на пути сокрушая, к далёкому морю, стукая звонкими лбами
льдину о льдину, подымая их на поворотах на рёбра и ставя попом на зажорах,
тогда выходили реки на бескрайные поёмные луга и оставляли после себя
мужичью сыть и плодородье... в такой день раньше выгоняли скотину, обходили
стадо с иконой и вербой, пастуха допьяна поили водкой и пивом, а подпасков
до вздутия животов кормили петыми яйцами, сочнями, с которых прямо в рот
капает масло, калабашками, алялюшками и гнилыми лепёшками, к которым нельзя
было прикоснуться рукой, так они распадались от сдобы, — подпаскам потом
доедать хватало на месяц: нечего было жалеть в этот день, потому что, по
деревенскому укладу, пастухи — первое дело...
Обычай этот хоть и сохранился теперь, но в нём как-то не стало прежнего
смысла, потому что и реки теперь вскрываются как попало, и коров выгоняют не
по Егорью, а по погоде, справляя Егорья больше уже по привычке да понаслышке
от стариков.
* * * * *
В такой-то день Мишутку и окрестили кнутом.
Прогнали бабы коров, провели мужики лошадей под уздцы, чтобы не
устраивать в выгоне давки, молебен поп Федот отслужил, {{обнесли стадо
иконой, обмахали по ветру четверговой вербой и пасхальной водой потом
окропили следы}}: коровьи жирные и широкие, лошадиные аккуратные, в которых
уже курице напиться проступила вода, выжатая тяжкой поступью деревенских
пахарей, овечьи, словно ребятишками ради забавы натыканные палочкой по обеим
сторонам дороги, и неровные, детские, лезущие друг на дружку, неосознанные
следки телят этого года.
Но ни верба, ни святая вода не остановили скотину перед древней исконной
привычкой испробовать силу и ловкость, перескакнувши с выгона канаву, тут же
броситься стремглав друг на друга, стараясь просунуть рога за задние ноги
под вымя, вращая страшно оловянными от зимней полутьмы глазами, не вынесшими
первую минуту весеннего высокого солнца, взреветь жутко и смешно, неловко
взвиться на задние ноги и, булькнув в середине непереваренным пойлом,
глубоко врезаться в землю рогами, не рассчитавши удар, — коровий
неискоренимый обычай, след далёкой поры, когда не было ещё звериного плена,
когда глупые домашние куры летали по полю, как вороны и галки, когда петухи
хохлились в жёлтых сафьянных сапогах не на тёсаном нашесте, перекинутом с
наката на переклад, а на берёзовой, страстно под ними выгнувшейся ветке,
похожей на обнажённую нежную руку, славя двенадцатый час и утреннюю
прекрасную зарю не в тёмном дворовом углу, завешенном паутиной, а в
невообразимой тишине и в позабытом сиянье ещё не покорённого леса.
В том же чувстве, должно быть, сладостных воспоминаний, звериной
неисчезающей памяти деревенские застоялые кони со спутанными на стороны и
кверху взбитыми гривами тут же после молебна, как только мужики опростают
уздечки, ринут всем стадом по полю наперегонки, выгнувши колёсами шеи,
красиво перебирая ногами и оглашая околицу стуком копыт об отталую землю и
радостным ржаньем — далеко оно отдаётся где-то за лесом, перекатываясь над
болотами на тысячи голосов, как будто и там, где небо слилось с землею,
гонит Егорий по небу свою несметную конницу, похожую с земли на первую тучу
с дождём...
Потом, как бы опомнившись, добежавши до дубенского берега, в котором до
самого верха мутная клокочет вода и плюхают уже с продырами льдины, круто
вдруг повернут и, разбившись попарно, замолотят друг дружке копытами по
выступившим от яровихи рёбрам, с налёта прыгая на шею и выкусывая из чёлки
свалявшийся голодный колтун или выдирая зубами из крупа клок бесцветной,
длинной и пыльной от бескормицы шерсти.
Только мирской бык, с большим зобом от жира, не видя себе соперников,
ошалело носится по всему стаду, обнюхивая наскоро коровьи хвосты и ради
шутки пиная толстым рогом в бока, одиноко ревёт, задравши голову к солнцу и
ощерив мясистые, набитые пеной и слюнами губы, пригибается к земле и чертит
рогами на луговине, как на скрижали, только одним коровам понятные знаки...
* * * * *
Мужики, спустивши лошадей, уселись за мирщинку на бревно, изредка только
покашивая на скотину.
Пастух Нил, без картуза, с кнутом, перекинутым с плеча на плечо, в
холщовой новой рубахе по самые колена, засел в середку к мужикам, сегодня он
не гость и не хозяин, а гораздо больше того и другого: мирщинка у него под
ногами!
Мужики по очереди подходят к нему и наполняют синий с красной каёмкой
стаканчик, из которого сколько лет пьётся мирщинка, — стоит этот стакашек у
Семёна Родионыча в посудном шкапу за хрустальным стеклом, и зря его, этот
стакашек, мужики не тревожат! — подходят по череду к Нилу, и, кланяясь ему,
отпивает всякий свою меру, а Нил с каждым христосуется и после трёх звонких
поцелуев закидывает далеко голову и опрокидывает, не задерживая водки в
зубах, прямиком:
— Важна!
Потом долго нюхает свежую корку, раздувая широкие ноздри, откуда торчит
седая щетина и бисерится на солнце проступивший над мирщинкою пот.
В стороне от мужиков поп Федот, давно закончивши молебен, завистливо
поглядывает на мужиков, облизывая незаметно толстые, как у опоенного мерина,
отвисшие губы, черпает он ленивой рукой, задевая небольшим ковшичком с
язычком, свячёную воду из пузатого ушата, кругом него гомозятся старухи в
чёрных платках, наперебой подставляя отцу Федоту кружечки, кумочки, бутылки
с готовой воронкой в горлышке, разбирая по домам егорьеву воду, помогающую
от всех болезней как скотине, так равно и человеку...
— Ну, чего вы, право, лезете прямо в ушат? — оговаривал сердито поп
Федот. — Чего спешка такая, святой дух, что ли, из воды выйдет, боитесь? Не
выйдет, будет поровну всем!
И в то время ещё были такие попы, которых подчас трудно было понять, что
сам-то он в бога верит или не верит?
Или только смеётся над дураками, брызгая в печку когда-нибудь в
праздник, чтобы лучше выпекались хлебы, и на порог, чтобы чёрт в избу в этот
по крайности день рог не совал?..
Таков был и Федот, иной раз такое отмочалит, в особенности когда клюкнет
и разговорится под весёлую руку, что не выдумал бы и настоящий кощунник...
Ну да ведь попы первые кощунники были по большей части всегда!
Дьячок сзади попа Федота — Порфирий Прокофьич укладал золочёную ризу и
разную утварь после молебна — изредка взглянет на стадо и потом на мужиков
неживыми глазами, подумает о чём-то минутку, а потом качнёт сокрушённо
головой с редким волоском и с плешью, похожей на дырку, в затылок и снова
затянет гнусавым сбивчивым голосом положенный по чину в Егорья пасхальный
напев:
— Истос вос... кре... си...
Поп Федот морщится на дьячка, а старухи смотрят ему в рот со сложенными
руками у сердца и шевелят бесцветными засохшими губами, под цвет
прошлогоднего сена...
А поодали ото всех сельские ребятишки, какие поменьше, как галчата после
выводка, расселись в рядок на заборе, отделяющем пар от ярового, и на них то
и дело затуманенными глазами оглядывается из стада Мишутка:
"Теперь не подразнишь: эн у меня какой кнут, и не ради какого баловства,
а по делу!.."
По всему полю рассыпалось стадо до леса, который склонился томно на
берег Дубны и словно вот-вот тоже стронется с места, сорвётся и побежит,
махая голыми сучьями, похожими без листьев на коровьи, задранные кверху
хвосты.
Меж коров бегают с причитаниями бабы и с визгом и сдавленным в горле
смешком сельские девки, тормошатся на бегу бабьи, приткнутые за пояс подолы,
и издали заманчиво сияют снежной белизной девичьи ляжки и икры из-под
цветных сарафанов, завороченных на головы, как от дождя, чтобы со скотиной
не испортить оборок.
Мишутка только поспевай между ними, в одном месте отхлещет какую-нибудь
бодастую тёлку, а в стороне, глядит, уже сытая яловиха с неподтёсанным рогом
подмяла соперницу в единоборстве, и та припала на передние ноги, как будто
просит пощады, но она пощады не знает и остервенело тычет ей острый рог
между рёбер, и из-под него с конца хлыщет кровь, ещё пуще алея на солнце, и
хозяйка возле неё заходится криком, машет мужу рукой и, пока тот бежит,
сорвавшись с брёвен и махнув на мирщинку, затыкает передником рану, откуда
лезут и шевелятся вывороченные из самой серёдки утробы кишки.
* * * * *
— А где же моя подмога? — спросил захмелевший Нил, когда из бутыли
вылили на землю последнюю каплю, по примете: пить не в последки, а в руках у
Нила остался стыдливый стаканчик. — Надо бы кликнуть!
— Ну, Нил Матвеич, хорош... хорош у тебя помощник!
Мужичьи пятерни потянулись на стадо, по которому бегал Мишутка,
откидывая, как большой, далеко руками.
— Мишутк-е-эй! — крикнул Нил во всё горло, держа стакан в кулаке.
Мишутка от этого окрика остановился как вкопанный, ещё не понимая,
откуда кричат, а когда разглядел, что набольший машет, подбежал, запыхавшись
и отирая пот полою рубашки.
— Ну, Мишутка... пей... не всерьёз, а в шутку!
И сунул Мишутке стакашек.
— Дядюшка Нил... дух больно тяжёлый!
— Пей, сукин сын, — топнул Нил ногой, — пей да не морщись!
— Дяденька Нил!.. С души от духа воротит!
Нил дёрнул Мишутку за вихор, от испуга выскочил у него из дрожавших
ручонок стаканчик на землю, и драгоценная влага задаром пропала в траве...
Хорошие пьяницы в старину говорили, что на местах, где нечаянно
проливается водка, потом вырастают такие цветы, но в наше время питухи
проверяли, и у них выходила вроде как плешь!
Может, самое главное нечаянность тут, мать невинности и простоты?..
Мишутка поглядел на стакашек и шмыгнул по глазам кулаком, а Нил
отвернулся и расстановисто сказал мужикам:
— Не, православные, пастуха тут не выйдет!
— Полно, Нил Матвеич... ну, как же пареньку... можно ли так?..
— Да это вы мне не пойте... взросли сами на этом... а промежду прочим,
надо Мишутку крестить!
Порфириц Прокофьич издали поглядел на Мншутку, когда ему Нил подал
стаканчик, и тут же надолго уставился в землю, оборвавши напев и
бессмысленно перебирая золотой нарукавник.
— Что ж, обычаю неча перечить... обычай надо почтить! — ответили
степенно мужики. — Вон и батюшка ещё не ушёл!
— Да нет, уж... мы без попа обойдёмся... у нас свой канун... а ну-ка,
Мишутка, крестись!
Мишутка обрадовался, что не заругали за стаканчик, и истово
перекрестился.
— Читай, сукин сын, "Богородицу"!
Мишутка вытянул ручки, как он это делал перед Порфирием Прокофьичем,
когда тот наставлял его по церковности, и звонким голоском начал чуть
нараспев:
— Богородице... дево, радуйся...
А Нил снял с себя кнут, свёрнутый в круг, и надел его с головы на
Мишутку, медленно во время молитвы пропуская под ноги...
— А ну, "Отче наш"! — ещё строже приказал Нил Мишутке и снова надел
ему на голову пастуший венец.
— Отче на-аш, — затянул Мишутка, — ижиси на небеси...
— Ишь ведь, — дивятся мужики на Мишутку, — сколько колотьбы одной
принял, а память словно верёвка!
— А ведь и в самом бы деле на крылос годился, — хмуро сказал Семён
Родионыч, но ему никто не поддакнул: какой тут крылос, когда кнутом на
вечные времена в пастухи благословляют?..
— Ай да сукин сын... ловко знаешь молитвы, — похвалил и Нил
Мишутку, — сукин сын! — Потом уж узнал Мишутка, у Нила это было ласковое
слово, вроде как поговорка. — А ну... читай, — Нил задумался и чуть
шатнулся с кнутом над головой Мишутки, — читай... "Взбранной воеводе"!
Но "Взбранной воеводе" Мишутка не знал, да и сам Нил сказал больше
спьяна, так, куражился над сиротой, потому что думал на это лето в подпаски
пристроить сынишку, а не пришлось. Мишутка быстро заморгал глазами,
собираясь вот-вот заплакать, но по своей крепости в слезе удержался, и Нил
уже безо всякой молитвы продел его в кнут и сам три раза истово
перекрестился.
— Ну, теперь, Мишуха, скидавай штаны!
Мужики загоготали, не зная ещё, чем кончится Нилов обычай, а ребятня
обступила Мишонку, пока он скидал офточки:
— А ну-у-ка, пастух, бе-еги во весь дух!
— Пшли вы тут! — крикнул Нил на мальчишек и замахнулся кнутом. — А и
в самом деле, Мишутка: беги!
Должно быть, ребята и надоумили пьяного Нила, потому что сам-то он
просто хотел его отпороть на глазах у мужиков и тем дело кончить.
Мишутка сразу сорвался с места и побежал, к чему было бежать вокруг
стада, где же догадаться, а если бы и так, то едва ли бы заартачился, а
терпеливо бы принял и перенёс, потому что кориться большим привык с
колыбели.
Нил не спеша развернул длинный кнут на конце с волосяной хлопушней,
подошёл к буланой кобыле, по старости дремавшей тут же за канавкой и
безучастно смотревшей на толкотню среди молодых лошадей, схватился за гриву
и прыгнул на спину!
Кнут прошёлся по бокам, кобыла вздынула было на дыбы, но, подпёртая
крепкими коленками Нила, часто засеменила ногами, догоняя Мишутку.
* * * * *
Скоро Мишутку больно хлестнуло.
Он схватился за поясок, по которому пришёлся удар, но, оглянувшись на
бегу назад, увидал страшного Нила на буланой кобыле, вскрикнул больше с
испуга, чем от боли, и побежал ещё пуще, вытянувши вперёд длинную шею и
крепко у сердца приложив кулачки.
Вот-вот уж скоро мосток, на котором стоят мужики и довольно гогочут, вот
уж скоро Мишутка добежит до ребят, которые машут ему кулаками и что-то
кричат, вот ещё немного, абы только не выдали ноги, и он будет у места.
Но в это время облепил Мишутку колючий огонь, обжёг ему плечико и сразу
отдался в серёдку.
Кубарем Мишутка повалился, наскочивши на кочку, совсем почти уже добежав
до дороги, в глазах сразу всё завертелось, избёнки из Чертухина стронулись с
места и побежали вместе со стадом, и в стаде коровы начали кружиться,
доставая рогами хвосты.
Не разглядишь уж меж ними ни девок, ни баб, и только обратной дорогой,
объезжая стадо на буланой кобыле, мчится Нил в холщовой рубахе, облаком
вздул её ветер у него на спине, отчего он стал ещё шире и страшнее, и видно,
как тащится за ним большой кнут, длинной змеёй извиваясь по кочкам и
вымоинам на луговине...
* * * * *
Надо бы действительно в шутку, легонько бы, так, ради обычая только,
мужики так и подумали сначала, а тут вышло всерьёз: отхлестнул Нил шульни
мальчонке, отчего, может, потом у барина и не было детей, когда он женился
на Рысачихиной дочке...
— Нил, а Нил... ты бы полегче! — робко потазали мужики пастуха, когда
он оборотил назад и спрыгнул с кобылы.
— Нича-во! — протянул он, оглядывая Мишутку и скаля мелкие редкие
зубы, к Мишутке даже ребята в испуге и неожиданности боялись подойти
поближе, узнать: жив он али мёртвый? — Нича-во: встанет — тот же будет!
— Да всё же как будто... того, — жались мужики.
— Так уж полагается на первака: иначе проку не будет!
— О положенье и речи нет никакой! А мальчонка-то, смотри, глаза
закатил!
— Кнут, он безвредное дело!
В это время Мишутка поднялся с земли и, держа ручки в коленках, осмотрел
всех воспалёнными глазами, снова приник и неслышно заплакал...
— Ишь, голову поднял из травы, как турухан какой... Мишутк... эй, не
стягну небось, не валяйся! Ничаво, мужики, лучше стадо понимать будет!
— Оно конешно, кнут не мешает!
Мужики помотали башками и поплелись по домам: больше в стаде нечего
делать, мирщинка допита, животина обнюхалась и уже мирно ходит по полю,
выгрызая мелкую травку на высоких местах, и вон уж входит в село шагистый
поп Федот, за ним тянется старух, девок и баб целый хоровод, впереди весёлой
гурьбой бегут ребятишки, а позади всех трусит Порфирий Прокофьич с горбом, и
под мышкой у него, выбившись полой из небольшого узла, весело и ярко горит
на солнце праздничная Федотова риза — уж не кусок ли парчового кафтана с
широких Егорьевых плеч?..
ЧЕКАНАШКИ
И в самом деле, из Мишутки вышел хороший пастух...
Нил за таким помощником считался как за горой: ни одного праздника Нил
не пропускал, чтобы как следует не залить за ворот, а в будни по большей
части сидел где-нибудь под кустом и плёл к базару корзины, верши, мережки,
которые ещё с вечера каждую субботу уносил на себе в Чагодуй.
Мужики сначала косились, но потом махнули рукой, кому охота связываться
с озорником, тем более что пока дело идёт по порядку...
Стадо же распускалось на многие вёрсты, Мишутка только по коровьим
боталам да по лошадиным звонкам едва мог догадаться, в какой стороне ходит
стадо, но во всяком стаде, как и в человечьем, есть свой коновод, и с
хорошим коноводом никакое стадо и в пустыне не заблудится.
А если и заблудится, так в лесу дух голосистый, на десять вёрст рожок
слышно.
— У меня рожок, — хвастался Нил мужикам, — с того света скотину
вызовет... Тоже не дело: держать коров на кнуте!
— Так ведь зверь, Нил Матвеич! У нас тут зверю самое место!
— На зверя заговор есть!
Дивиться было надо, как это за всю весну ни овцы не пропало, ни тёлки
медведь не заломал, не говоря уже про ночное, раньше волки-переярки резали
жеребят на глазах у пастухов.
— И в самом деле, должно, слово у Нила, — довольно рассуждали
мужики, — а может... так удача идёт человеку!
Очень были довольны.
Во время полдни скотина приходит домой с комарами, бока туго набиты,
молока у всех с выгона хоть облейся от такого нагула, что с того, что сам
Нил только одним рожком орудует, больше сидит под кустом да плетёт мережки,
потому не только Нилу оказывали всяческий почёт, но и Мишутке перепадало
ласковое слово, и по праздникам, глядишь, вместо хлеба торчит из сумки
нерженец с жареным луком и кашей или густо промасленный сочень с вылезшим на
края творогом.
Но скоро пришлось подивиться, потому что негаданно, несмотря на звериное
слово, случилась с самим Нилом история, воскресившая у всех в памяти случай
с Михайлой, о котором к этому времени начали уже забывать.
* * * * *
Дело получилось такое.
Хоть и был Нил доволен подпаском и не раз хвалил его мужикам при
разговоре, но из синяков Мишутка и после крещения кнутом не выходил, так уж,
видно, были привешены руки у Нила, что он не мог жить без обиды.
Особливо после похмелья, когда под ногами земля шатается и кочки тычутся
в чуни, изматерит до последней капельки душу, пока не хватит квасу или
огуречного рассолу прямо из кадки, который лучше всего снимает похмелье и
возвращает разум и совесть.
В такое похмелье худо приходилось Мишутке...
Опухший Нил подойдёт, глаза тёмные, руки в кулаках, а кулаки словно
камни.
Рыгнет на всё поле тяжелым духом и со всего размаху куда ни попало.
Мишутка первый раз повалится с катушек, стерпит, но со второго не
выносил и убегал, в глазах всё зеленело, свет забивала слеза, и сквозь её
солёный и терпкий туман становится видно, как скачут у Ниловых ног зелёные
бесенята и щекочут ему под рубахой маленькими хвостиками и суются в чуни,
подставляя горбы.
Тогда Нил страшен и беспощаден.
Всё равно после прибьёт, но в такую минуту лучше укрыться, пусть
искровянит кулаки о какое-нибудь деревцо или о камень, что на глаза
попадётся, обобьёт до того, что после руки ложку со щами не держат, и из-под
отставших ногтей долго потом сочится по капельке кровь.
Должно быть, было у Нила какое-то подноготное горе, от которого он в
хмелю ни себя, ни людей не щадил!..
Мишутка куда-нибудь забивался в кусты, где поглуше, и тогда наступали
для него блаженные минуты, когда он уже ничего не боялся и обо всём забывал:
источали глазёнки тёплые освежающие струи, синяки как будто отдавали этим
слёзам всю свою жгучесть и боль, и что за цветы вырастали в том месте, где
часто плакал Мишутка, не по-детски глубоко вздыхая, — бог его знает!
Наверно, что та же осока!
А в осоке прячутся змеи!
В осоке змеи живут!
* * * * *
Однажды, как раз в петровошном посту, когда невоздержные на питьё мужики
любят малость зарекнуться перед страдой, Нил тоже немного остепенился и дал
даже попу Федоту зарок по самое разговенье не трогать хмельного, но не
выполнил зарочного слова и пришёл с базара как зюзя.
Ещё издали Мишутка расслышал хрипучий задавленный крик:
— А... та-акой, проэдакий... а... хочешь люлю?.. Я те со спины-то
мочалу пущу!
Нил шёл по дороге и грозил в сторону Чертухина кулаками, хотя ни за ним,
ни перед ним никого, и не видно было, чтобы кто-нибудь проходил...
— Я покажу вам... мать вашу за заднюю ногу... мироеды дьявольные!
У-ух, — хватил Нил по земле кулаком, — сожгу-у!
Грозил, должно быть, Нил своему пучеглазому лиху, потому что на селе его
уважали, кормили, как сами не ели... а может, так, озорник большой, несмотря
на седые волосы!
Внезадоли от стада Нил остановился, потянул из горлышка остатки,
заворотивши далеко голову, разбил о камень бутылку и пустился вприпляску,
хотя видно, что не слушаются его чуни и выкидывают невысоко смешные
загогулины, взбил ему ветер волосы кверху рогами, и Нил с поднятыми над
головой кулаками и не мальчонке показался бы страшен в эту минуту:
Уж я Нил, Нил, Нил...
Уж я пил, пил, пил...
Пил мёд, пил квас,
Спосылал к туру вас!
Дрался Нил больше с похмелья, а в хмелю больше ругался, стоя где-нибудь
у куста, пока не валился под него, подымаясь уже только к рассвету, но на
этот раз не успел Мишутка хорошенько разглядеть Ниловы мешки под глазами,
как с первого же удара повалился Нилу под ноги...
Сердце Мишуткино словно висело до этого на тонкой ниточке, а тут
оборвалось и покатилось куда-то в траву.
Больно заколотило по рёбрам, и в пятки потёк кипяток, потом под сердцем
захолонуло и трудно стало дышать, хоть хорошо видит Мишутка Ниловы чуни,
которые тычут впеременку ему под бока, видит он ещё впереди большую высокую
кочку, за которой будто человечек сидит и бороду за неё прячет, а может,
так, от слезы только, застывшей в глазу, мерещится... дальше за кочкой ходит
по заводине стадо, и в заводине осока в рост человека... где-то жалобно
звенят колокольчики и бубенчики с лошадиных ошейников, ухает перед вечером
сыч на сычиху, и совсем, кажется, недалеко, там, где стоят сельские сараи на
пустоши, жвыкает в траве коса, а совсем высоко под вечерним небом
постукивает на Ивана-купальщика острый молоточек на бабке, отбивая
прошлогоднюю косу, и от каждого отука загорается над головой словно от
гвоздика шляпка.
Страшно стало Мишутке...
От страха он даже не плакал, только сами из носу лезли красные сопли...
Больно ныло в затылке, и с заводины плыл шубниной туман.
Лишился тут Мишутка, должно быть, всякого соображенья и своей природной
смётки, и что с ним дальше случилось, и сам он по малолетству не мог
догадаться...
Вернее всего, что наполовину с горя привиделось или приснилось, потому
что и раньше Мишутке снился Прокофьич, и виной тут его наставленья...
* * * * *
Снился Мишутке Порфирий Прокофьич всегда в золотом ораре, в каких, по
его рассказам, только святые ходят по раю, церковка немного повыше дьячка,
потолок в церкви синий, и с потолка на ниточках висят соломенные голубки с
золотыми крылышками во все стороны, и на тонкой цепочке свисает к самому
носу Мишутки то ли золотое кадило, то ли большая луна...
Порфирий Прокофьич стоит всегда на амвоне перед узорною дверью, и за
этой дверью — рай!
Перед дьячком подставка, на подставке толстая книга, какая у него лежит
на полке в церковной сторожке, где выписаны все молитвы и причты, буковки в
книге и знаки плавают по прозрачной странице, как малявки в Дубне, а дна
будто ж не видно, бисерятся только разные крапинки и завитки, как болотная
тинка, и сам Порфирий Прокофьич хоть и смотрит строго в эту книгу, а видно,
что ничего не понимает, так только переминает ради прилику губами,
перевёртывая за страницей страницу бесплотной, тоже прозрачной рукой...
стоит он зато всегда весь в свечах, обвитых золотой канителью, сам же
Мишутка сзади него в парчовой рубахе пониже колен, босые ноги чуть видно,
напружив до щекота щёчки, раздувает кадило, хотя в кадиле не уголь и ладан,
а топорщатся еловые шишки, и поверх них румянится огоньком земляника...
Душисто в церкви, тихо, только двое они перед богом!
Ни баб, ни мужиков, п
...Закладка в соц.сетях
