Жанр: Драма
Князь мира
... каким был, таким и остался: моргает он на Фоку слезливыми
глазами и палочкой показывает в ту сторону, где у него раньше стоял, какой
ни на есть, свой домишка, а теперь растёт широколистый лопух и красноголовый
иван-чай, которым бабы морют клопов; совсем, кажется, ещё недавно пропало из
лопуха огородное чучело, уцелевшее чудом во время пожара, оборвали его
осенние ветры, размочили дожди и галки по лоскутам разнесли, должно быть --
по гнёздам!
Мужики, проходя мимо этого места, чурались!
Не диво, что перепугались Михайлы...
Но понемножку обосмелели, и бочком да из-за углов скоро собралось к
Михайле всё Чертухино.
— Михайле Иванычу! — не в меру учтиво здоровались с ним мужики,
кланяясь со сложенными на груди руками. — Как живёшь да здравствуешь?..
— Наша жисть известная, — одно и то же отвечал всем Михайла, --
доброго добра, добрые люди!
Начались тут охи, ахи, расспросы, как да откуда, хотя в таких случаях
мужики друг дружку не слушают, и только старается сам каждый как можно
больше наговорить, чтобы слушали его, благо много народу, потому что он
больше всех знает и всё ему доподлинно верно известно, до самого вечера шла
толкотня, про сенокос даже забыли ради того невиданного случая, но ни
похарчиться, ни отдохнуть с дороги никто к себе не позвал; так и просидел
Михайла на крыльце у Фоки, пока Мишутка не пригнал стадо из леса.
* * * * *
Только потом уж, когда чуть обыкся по приходе домой, Михайла узнал всё
по порядку, что случилось за эти долгие годы; по видимости, много кой-чего
приложили, потому что самого Михайлу поначалу все перепугались и с перепугу
да неожиданности, может, и переврали...
Вышло по разговорам всё так, что Марья умерла, как мы и рассказывали,
родами, а сам Михайла... али теперь уж не Михайла, а кто-нибудь другой за
него, потому что Михайла, как он и сам видит то хорошо, бог знает откуда
вернулся, — не вынес тогда истошного крика, которым исходила Марья сподряд
неделю перед родами, и удавился с горя, что никак молодая жена не
разродится, в чертухинском лесу на осине; тогда-то, конечное дело, подумали
все на Михайлу, потому что кому же взбредёт охота за другого давиться, а
теперь уж ума никто не приложит, на что тут подумать?..
Михайла, когда дело дошло до этой осины, осенился на глазах у всего села
крёстным знамением и выронил такие никому не понятные слова:
— За эту осину слава отцу и сыну!
Мужики переглянулись, бабы толкнули сзади друг дружку, а что означает
такое слово, никто Михайлу расспросить не решился, потом рассказали попу
Федоту, но тот только головой помотал, потому что произошёл разговор с попом
очень не к разу: у попа были налиты зеньки!
— А шут, — говорит, — его разберёт! На осине по писанию удавился
Иуда!
Так и не могли догадаться, что хотел сказать Михайла про эту осину,
стоит она у всех в памяти, и память об ней у всех как живая, кого хочешь
спроси, всякий то же самое скажет и даже осину покажет в лесу, к которой
подходить долгое время опасались, потому что велик был страх и удивленье,
хотя ещё удивительнее и чуднее теперь, когда Михайла живой, можно пощупать,
как ни в чём не бывало вернулся!
Мишутка же, когда узнал, что Михайла и есть тот самый папанька, за
которого его столько времени мальчишки дразнили, в первый раз на людях
схватился за глаза и, зашедши за угол первого дома, долго за ним простоял,
делая вид, что сердится и признавать Михайлу не хочет, пока сам Михайла не
подошёл и не тронул его за плечо:
— Пойдём-ка, сынок, в салаш к стаду, у чужого плетня и тени хорошей не
сыщешь!
Мишутка отёр кулачками глаза, и с той поры спали они на берегу Дубны в
шалаше, где у нас спокон веку пасётся ночное.
Так всё и пошло по-старому, Мишутка, как и прежде, пас сельское стадо, а
Михайла с палочкой обходил округу за подаяньем и продавал мироедам по
полушке за три фунта куски.
* * * * *
По возвращении домой пуще всего одолели Михайлу расспросы, как да что,
такой дотошный и неспокойный народ, но мало чего от него дотолкались: тае да
таё, дело не моё, старик вернулся совсем невразумительный, быстротой речи и
соображения Михайла не отличался и раньше, кто его помнит, а тут и совсем из
человека слова не вытянешь, только бородой трясёт и глазами слезоточит:
дескать, правильно... верно, чего могут тут говорить, когда и без разговору
всё ясно!
Только палочку свою перебирает в руках, и уж не прежняя Михайлова
палочка, которую хорошо знал всяк и каждый, не один раз держал её из пустого
любопытства в руках, а из некоего заморского древа, у которого древесина
похожа на человечье тело с содранной кожей, перевита она бугорками, как
будто под первым слоем спрятаны жилы, по жилам токает кровь и хоронится
жизнь; на таком-то древе, а совсем не на осине, как говорит неразумный поп
Федот, в старину удавился Иуда, в той стороне осину за сто рублей не
найдёшь, тёмный корень у этого дерева, и сидит оно на добрую сажень в земле,
а цветёт очень красиво, увешается весной цветами — не наглядишься, и цветы
на ём похожи на слёзы, а также в дереве крепость большая — посоху такому
износу не будет, и человека с таким посошком, если встренется где на дороге,
смерть до время обходит!
— Выбрал дерево тоже, — осудил поп Федот, когда до него дошёл
разговор, сам он отгонял от окна Михайлу, когда тот ненароком у попа за
куском постучится, а попадья даже плевала вдогонку и крестила порог, --
нечего сказать! И какой дурак прозвал Михайлу Святым, среди святых
удавленников вроде как не бывало!
— Да оно что верно, то верно, — качали головами мужики, — а всё же...
Словом, с самого прихода Михайлы люди стали его сильно чураться, хотя
никому вреда он не делал, ждали первое время, что Михайла кил всем насадит
или посеет по первому грибному дождичку под окнами мёртвый волдырь, который
иногда сам по себе всходит к осени на луговинах и набит такой похожей на
нюхательный табачок мукой, её-то и разносит ветер по дорогам, и если грехом
набьётся под нос с этого ветру, так и глаза будут слезиться и одолеет икота
и чих; но никакой хвори, по видимости, Михайла с собой не принёс, подойдёт
только, постучит иудиной палочкой в окошко и подаянья попросит, поклонится
за чёрствый кусок глубоким поклоном и мимо, худого слова не скажет, а в избу
к кому попроситься кости погреть или так помолиться хотя бы на образ, видно,
боится.
— Ишь, дело какое, — провожали Михайлу отовсюду глаза, — люди
считают, что он вроде как помер, а Михайла знай себе собирает куски!
Так против всяких законов и обычаев Михайла и просбирал до глубокой
осени, а люди вспоминали про Марью, про осину, на которой, правда, когда
сбежались, так самого удавленника хотя не нашли, но это теперь значило мало,
потому что с сучка болтался поясок с оборванной петлёй, а иные и так
говорили, что сам-то сук вроде как у ствола подломился и концом лежал на
самой земле, а перед этим пояском, что уж доподлинно верно, видели все
человека, который был как две капли воды похож на Михайлу, хотя, как теперь
вот выходит, никогда Михайлой и не был!
— Чудной человек! — говорили и мужики и бабы в конце таких
разговоров. — Не объяснит ничего толком, не расскажет по совести, всё тае
да таё, дело не моё, а людям и вовсе нет дела!
— Я вот его на духу всего выцежу! — утешал мужиков при случае поп
Федот. — Наизнанку всего выворочу кверху шубниной!
Но так и не пришлось попу Федоту процедить в греховное сито трудную душу
Михайлы, по всему видно, рассчитывал он обосноваться в природном месте,
нашедши мальчонку при деле, но не утерпел косого да кривого, с которого
кусок в глотку не полезет и язык как нужно во рту не повернётся, и под
осень, когда полетели белые мухи и кончилась Мишуткина пастушня, ушёл с
Мишуткой, выбравши как-то непогожий, ветреный вечер...
Ушёл, ни с кем даже не попрощался.
Ушёл Михайла теперь уже навсегда, в нашем Чертухине по-та только его и
видели.
— Ишь, — решили равнодушно в селе, — пришёл не по што, ушёл ни с чем!
Обрадовались даже как будто сначала, когда открыли исчезновенье Михайлы,
а потом сильно пожалели, но тут уж дело касалось не самого Михайлы, а его
парнишки Мишутки: хороший пастух, к тому же за пастушню ему только кормёж
шёл по чередам, выхожен был миром и приючен в сиротстве!
— Старик-то что... не велик прок, а вот Мишутка, так да-а!
Мишутка же, видно, к этой поре совсем хорошо размекнул, что и в самом
деле задарма играть на рябиновой дудке коровам не большая корысть, лучше уж
Лазаря тянуть возле отца, что же касательно того, что выкормыш, так это
доброе дело, и за него всему селу на том свете зачтётся!
Недаром и поп Федот всегда при случае говорил:
— Это зачтётся: в книгу записано будет!
Но мужиков мало и то утешало.
— Эк упустили! — жаловались они попу Федоту. — Ведь как обошёл,
старый чёрт, как кругом без телеги объехал!..
— Да-а... — тянул поп Федот, раздувая щетинные скулы.
— Вот уж действительно правильно — верно сказано, что тихая молитва не
слышна, да доходна!
— Эх, жалко вот, поста великого не дождался, — причмокивал
сожалительно поп Федот, ворочая большими глазами и шумя, как осокой в
болоте, мухортой бородой, — я бы его по косточке!
"Я бы", "я бы", — думали про себя, отвернувшись от попа, мужики, — а
пастуха-то вот нет, и такого за большие деньги не сыщешь!"
* * * * *
В конце всех концов в Чертухине так порешили, что приходил, по всему
судя, совсем не Михайла, потому что Михайла удавился ровно будет тому назад
десять с малым годов на осине и был не задаром по прозванью Святой, обмана
да хитрости за ним не замечали, и всякого сам Михайла боялся, пока не
попутал его сам шут с нищенкой Марьей, а этот пришёл бог знает откуда, да
ещё с палочкой из иудина древа, которого Михайла по святости своей бы рукой
не коснулся, — приходил-де, по всему, Михайлов батрак, принявший облик
Михайлы, о котором много в своё время болтали, а тут совсем некстати забыли,
ну, а теперь хоть и вспомнили, да было уж поздно!
Первое время хотели даже наладить погоню, чтобы от Михайлова батрака
Мишутку отбить, но как было решиться: как бы чего не случилось в дороге,
потому что, по всей видимости, Михайлов батрак не отдал бы задаром Мишутку,
дело же касалось всех и каждого, потолкали только друг дружку в бока, потому
что в таких делах мужик и до сей поры большой соли не видит...
{{К тому же тут вскоре после Покрова, когда в деревнях по старине
кончали пасти стадо, вывалил снег сразу на пол-аршина}} и с первой же пороши
заладил каждый день без отдыху и передыху. Кончился снег, мороз важный
ударил, по утрам, лениво вылезая из печки, подолгу застаивался на одной
ножке дым над крышами, розовея густой шапкой на солнце высоко под небом,
завалило по ворот лес, дороги с летника ссунуло в бок на лужайки, и по
лужайкам поплыли-поплыли большие сугробы, как белые лебеди в песне по морю,
упирая белые лебединые груди в закуты, в заворы, под соломенные застрехи
крыш... засело в лебедином пуху Чертухино по самые уши, где уж тут из дома
идти бог знает какую даль, в сарай едва пролезешь за сеном!
Только уж и отважились по этому делу наказать Секлетинье, когда та по
обету в поминовение мужа собралась в обычное своё богомолье:
— Ты, Склетинья, неравно там догляди.
— Без вас, дураков, знаю, — отпалила мужикам Секлетинья, — учёного
учить только портить, фефи!
А и в самом деле, жалко... жалко, что упустили!
Коснись дело на теперешний разум, повернулось бы всё другой стороной,
потому нарушен был мирской интерес: высидели, можно сказать, всем обществом
змеиное яйцо себе на утеху!
МИШУТКИНА ТАЙНА
Да, уж такая это история, и мы тут совсем ни при чём!
Спутаны в ней все концы и начала не хуже, чем в любом житии!
Да и как же тут не перепутаться концам и началам в таком тёмном
приютище, обложенном кругом непроходимыми болотами, непролазными лосиными
чащами, словно вековечным врагом!
Надо также то только подумать, прежде чем осудить мужика, кто над ним
спокон веку не казнился, кто не мудровал над его дурной головой?..
И барин и татарин, все посидели — благо широкая — у мужика на спине!
Взбиты вихры у него на затылке от этих поседок, а голова ведь тоже не
мякиной набита, если по правде сказать, так в ней ни одной дырки не сыщешь,
сметливая она и упорная и похожа на старинный добротный замок с хитрым и
замысловатым отпором, а осторожка его вечная и боязность перед всем и перед
всяким от вековечной маяты и лихоты: иной, глядишь, не мужик, а картина, и
хмельного много не потребляет, и сила — медведю завидно, а как случится с
базара проезжать под осень по тёмному лесу, когда ветер звонит, раскачивая
голые сучья, словно пьяный звонарь верёвки на колокольне, — так сразу
сделается размазня размазнёй, от страху даже за ухо натычет крестов!
Немудрено: в люльке ещё в благой час перепуган!
И чего только в такую минуту не привидится, не примерещится ему за
дорогу, ну, зато, вернувшись домой, порасскажет!
Чего же тогда дивного в том, что про барина Бачурина столько разной
всячинки наворотили, кто ради того же страху, кто же стараясь сказать одну
сущую правду, но и правда, видно, такая была, что походила больше на выдумку
и небылицу.
Легко только сказать: барин Бачурин!
Откуда у него появилось такое богатство?
Из-за этого богачества всё и дело: кому же богатым не хочется быть!
* * * * *
На этот раз Секлетинья что-то долго проходила, и, когда вернулась с
богомолья, всё село сбежалось к ней в избу.
— Богу молясь, Склетинья, с богомольем тебя, с души очищеньем!
— Спаси Христос, православные, — скромно ответила всем Секлетинья, --
и то помолилась, словно обмылась! Ноженьки все обломала!
— Не видала ль чего такого там, Склетинья? — мужики сразу вступили в
расспросы. — Мы уж думали ненароком, что ты не вернёшься!
Фуколка губы поджала.
- Ну, что, — передохнул Семён Родионыч, — что, кума, скажешь?
— Чего "что"? — отгрызнулась сразу вдова. — Спрашиваете, а и сами не
знаете что?
— Не видала?.. Небось где только не побывала!
— Кого?..
— Известно кого — Михайлу с Мишуткой?
— Не, православные, не приходилось! Одни монахи по пути попадались!
Но по Секлетиньиному лицу, по тому, как она ручки да локотки поджала,
сразу сметил Семён Родионыч, что кума не хочет всего говорить, скрывает,
как, положим, на её месте скрыл бы и всякий, хотя видно, что разнюхала всё
до подноготной, потому что и в самом деле баба дотошница, во всякий случай
встрешница, мужики побородатее, да и те не решились пускаться в такую пору в
дорогу, а у Секлетиньи страх, видно, только под мышкой щекочет, хотя сейчас
глаза и вылезли на лоб.
— Ну! — толкнул её в бок Семён Родионыч.
— Да говорю вам, что не видала, чего привязались?!
— Да ты рассказывай знай!
— И... и... милые мои... велики у вас кулаки, да сами дураки!
Плюнула Секлетинья мужикам под ноги и чертыхнулась.
— А ты не кори, а дело говори!
Но Секлетинья, должно быть, и сама тогда почуяла ещё со свежей дороги
под живой памятью о встрече с Михайлой, что не пройдёт ей задаром такая
тайна, как потом, впрочем, и вышло, фукнула она ежихой на мужиков и от греха
отошла за печку, мужики постояли и ни с чем скоро хлопнули дверью.
— Пусть... пускай её, — решил за всех Семён Родионыч, — язык
развяжет, сама все расскажет! Не может быть, чтобы столько время пропадала и
ничего не узнала! Не таковская баба!
* * * * *
Прокраснели из конца в конец по Чертухину на снегу нагольные полушубки,
спрятались за сугробами заячьи шапки, и к Секлетиньиным окнам побежала с
поля позёмка, спустилась к церкви с неба заря — красная птица, и на всех
крылечках загорелись снежинки, как новенькие гривны и пятиалтынники, которые
хорошо всякому иметь наяву, ну, а если приснятся, грехом, так непременно уж
к горю и слезам!
Эх, зима наша матушка зимская!
Тепла у тебя дублёная шуба из белой овечки, лежит пола от неё до самого
моря, на котором стоит бесплатёжное царство, и сколь же дорого стоят у тебя
звёздные бусы на шее!
Жемчужна и бисерна кика, которой в морозные ночи украшаешь ты каждое
деревце, кажинный кусточек, пляшешь ты округ, не жалея белых подолов, по
бескрайнему полю вместе с косматой ведьмой, с метелью, свистишь, как
разбойник, бураком на дороге в лесу!
Легко ли тогда через улицу добраться к соседу, не лучше ли грезить, лёжа
на печке, и в нескончаемой думе гулять с молодухой под ручку по берегу
тёплого моря, которое во много раз прекрасней в мужичьей песне и сказке, чем
наяву, бродить от нечего делать по тому самому царству, в котором печёные
хлебы растут на берёзах, всего, всего вдоволь по горло, и солёного и
парёного, для мужика и для барина, где ни денег не надо копить, ни печку
топить, ни поборов платить, знай себе получай с казны на гулянье.
Эх, зима-зимская, сторона хивинская, лес с опушкою да сума с клюшкою!
* * * * *
Оттого и любили в старину, когда для мужика были только трактиры да
церкви, не только парни и девки, а и бабы и мужики — посиделки!
Нанималась в складчину на всю зиму самая просторная изба, и как только
лён по домам перетреплют, так уж прясть собирались по вечерам на поседки.
По лавкам рассаживались с веретёнами бабы, в красном углу садились девки
и парни, а мужики жались по уголкам да залезали куда-нибудь на полати;
отсюда потом на луга и в лесную чащобу, когда солнце на другой бок после
зимы повернётся, разливались наши старинные песни, которых теперь уже не
помнят, а если и вспомнит кто, так мало кому интересно.
Однажды в ту самую зиму, о которой у нас теперь разговор, сидели
чертухинцы на посиделках, и что-то ни песня не клеилась, ни разговор не
заводился; звенели только быстрые веретёна да за печкой заходился сверчок...
— Где-то мой теперь хрестничек... Мишутха? — как бы нечаянно вдруг
зевнула Секлетинья, меняя мочку на гребне.
Бабы задержали пряжу в руках и уставились в рот Секлетинье.
— Известно дело — стреляет! — отозвался кто-то с полатей.
- Да нет... уж пожалуй, что нет, — качнула головой Секлетинья, --
помните, бабы, Марьины бусы?..
— Ну, как же, Склетинья, не помнить, уж и бусы как слезинка к слезинке!
— Вот всё и вышло, как я тогда говорила, поглядела я тогда на Михайлу,
плачет, а вижу, вижу, что на глазах у него вовсе не слёзы... целый тогда
целковый давал, прими, говорит, только младенца!
— Ну? — вытянулись бабы и мужики.
— Да дура, два раза дура, тогда никому ничего не сказала!
— Уж не его ли попу Федоту отдали за требу?..
— Что поп Федот! — отставила Секлетинья гребень к сторонке и поджала
подбородок сухими вдовьими кулачками. — Не поп, а ворона! Я этот целковик,
дивное, бабы, дело, потом не раз у Мишонки видала!
— Да ну?.. — уставились бабы.
— Как-то он у меня парился в печке, гляжу, у него, пострела, целковик
этот и болтается с крестом на тесёмке... Откуда, говорю, пострелёнок, у тебя
этаки деньги?.. Не говори, говорит, хрестнушка, Христа ради, я, говорит, его
у попа Федота прошлой весной под окошком нашёл!
— И верно, что ворона! — всполохнулись бабы.
— Вижу, говорит, провёрнута дырка, я, говорит, и продел его ради памяти
к кресту: а может, говорит, сгодится?..
— Ишь ты, ведь хитрый какой уродился!.. А поп Федот сдура клепал на
попадью... что же это ты, Склетиньюшка, тогда попу не сказала?..
— А вы бы сказали?.. Молчите уж лучше!.. Вышло так, что и поп
проворонил, проморгали не хуже и мы... а самое главное — я: дура... два
раза дура!
— Э, Склетинья, полно, кума! — зевнул Семён Родионыч. — Рупь не
деньги.
— Хорошо, кум, у тебя в навозе зарыта кадушка, а только таких денег у
тебя, поди, нету: это такой целковик — хватило бы повек!
— Тоись как это, кума, такое выходит? — озадачился Семён Родионыч.
— И очень просто: что тут теперь говорить?.. Одно слово: дура! Два раза
дура! Ну, да и вы тоже со мной дураки! С таким целковиком не толь мне,
вдовой, одной, а и всему обчеству можно было бы жить и жить, как в гостях
гоститься, никакой беды бы не знали!
— Ишь, как замычала, — перемигнулся Семён Родионыч с мужиками, --
недаром долго молчала!
— Ох, кум, была бы я теперь дворянка, если бы не срахнули меня тогда с
разума Марьины бусы!
— А дворянки-то, говорят, едят одни баранки, — засмеялись мужики.
— Смеху, мужики, нет никакого: этот целковик мне тогда сам Михайла с
руками отдавал: прими, говорит, Склетинья, младенца! Да по дурости
отказалась!
— Чего ты, Склетиньюшка, так причитаешь: расскажи по ряду, а то мы
слушаем, а не понимаем! — Бабы даже веретена бросили, а девки отсели от
парней и разинули рты.
— Ох, — вздохнула Секлетинья, — ох, бабы, целковик-то был не простой!
— Да ты постой, в самом деле, — не удержался тут Семён Родионыч и
раздвинул перед собой мужиков, подсаживаясь к Секлетинье поближе, — рупь и
рупь! Вся и разница: дырка!
— А царь, кум, какой на ём отпечатан? — взметнулась вся Секлетинья.
— Какой там царь, кума? Ври, да не завирайся: от царя даже плешки не
было видно! Ни с орла, ни с решки! Я ведь этот рупь тоже помню, своими
глазами вот так разглядывал на огонь...
— Откуда же это такое? — недоверчиво к нему повернулась Секлетинья.
— Да так вот, в незадоль до ихнего ухода прибежал ко мне Мишутка, суёт
мне целковый. А я только с базара приехал, был малость под мухой, говорит
чертёнок: дяденька Семён, разменяй нам целковик, какой-то купец, говорит, на
дороге батюшке подал, да нам не к прилику держать при себе крупные деньги!
Ну, я сдура и разменял, положил его в кошель, как сейчас помню, а наутро
встал, перечёл, наизнанку кошелёк выворотил: нету! Подумал тогда, что
выронил пьяный!
Мужики переглянулись, почесали в затылках, подвинулись, кто кому
породнее, и из уха в ухо побежал у них шепоток:
— А что, сват, ведь у меня такая же ровным счётом история? А?..
— Молчи уж лучше, помалкивай в тряпочку! Известное дело — попали!
Секлетинья оглядела хитрым глазком мужиков и покачала на них головой:
— Вот то-то и дело у нас: тот кум — та кума, а ни у кого-о нет ума! Не
разглядели: на рубле-то был отпечатан князь сего мира! {{Рублик-то был
неразмедный!}}
— Князь всего мира! — потупившись, повторили за ней мужики и ещё ближе
друг к дружке пожались.
— В просторечии сказать в одно слово — рогатый!
— Ну, Склетинья, — перекрестился Семён Родионыч, — коли так, садись,
мужики, на чём стоите, коли так, Склетинья, рассказывай теперь по порядку!
Нечего делать, Секлетинья, тут же перекрестилась и повела, как скоро
увидим, себе на большую беду, мудрёный рассказ про своё богомолье.
Глава пятая
СЕЛО СКУДИЛИЩЕ
РЫСАКИ
Вот уж что-что, а в таком деле никак нельзя бабе поверить!
Баба когда доберётся до разговора, так ни себя уж, ни земли никакой под
собой не чувствует, только, как мельница, благо попала на ветер, машет
руками, хотя толку от такого маханья немного...
Недаром поп наш Федот, у которого характер становился во много раз
покладистей с вишневой наливки, а голос нежнел, как у девицы, под весёлую
руку так про баб говорил, когда случалось ему распивать в компании с
благочинным, который тоже любитель был до сиропных настоек, отчего и водил с
попом Федотом большое знакомство:
— Осподь наш создал прекрасную землю по слову...
По единому слову и мысли создал он всё до последней травинки, в том
числе по слову и мысли появился на земле и Адам — первый мужик!
— Хорошо? — спросил бог чёрта.
— Неплохо, — ответил чёрт, — только что же это ты к такому большому
хозяйству хозяйки никакой не приставил?..
— Верно, — спохватился создатель, подошёл он к спящему Адаму и вынул у
него ребро из левого бока: сорвал два яблочка с райского дерева,
приставил — получилось две груди, две снежные лилии сбоку привесил — стало
две белых руки, оторвал у молодой кобылки задние точёные ножки и тоже куда
надо приставил, обломил у бабочки бархатные лёгкие крылышки, и встрепетало
женское сердце, полил всё молоком, и Адамова грубая кость покрылась нежною
женскою плотью!..
(Благочинный в этом месте тайком за локоток щипал попадью!..)
— Хорошо, — сам творец удивился такому творенью.
— Хорошо-то оно хорошо, — ответил ему чёрт, который стоял тут в
сторонке и с великой завистью подсматривал: не будет ли какой-нибудь
маловажной ошибки, — нечего говорить: бабочка вышла у тебя на славу, только
ж бабе без головы жить будет плохо!
— Верно, — опять согласился бог.
— Приделывай поскорее, а то Адаму уже время проснуться! — поторопил
создателя чёрт.
Тут-то вот в первый раз и задумался творец, что бы это такое ему
приставить Еве на плечи?..
— Арбуз? Будет не очень красиво!
— Горшок? Ещё того хуже!
— Приставь, — говорит чёрт, — ей колесо!
— Нет, — решил мудро создатель, — колесо не годится: объезжать будет
мужа!.. Приставим-ка лучше ей решето, потому что голова настоящая есть у
Адама, а у Евы она будет вроде балушки!
Взял волосяное редкое сито, в которое ангелы просевали жемчужные зёрна,
сплетая создателю земной славы и мудрости на каждый
...Закладка в соц.сетях
