Жанр: Драма
Князь мира
...е
видно ещё ничего за туманом, плотно припал он к земле, до времени, видно, от
Михайлы что-то скрывая, только вдалеке уже выставились за туманом красные
рожки и мелкие облачка, похожие на библейское Амосово стадо, бегут с золотой
горы, светлое руно роняя на землю.
Встал Михайла на колени, вспомнил Филимонову молитву, положил широкое
знаменье и стукнул о землю лбом:
— Простите, добрые люди!
Мыкнула Михайле в ответ из села первая корова, выходя из дворовых ворот,
скрипнули на петлях калитки, а с синей горы из-за леса закхакала сначала
словно с того света Михайлова старуха, а потом молодо закуковала кукушка,
отливая свои серебряные "ку-ку" на далёкие версты.
Считал, считал за ней Михайла, сбился со счёта и рукой махнул в её
сторону:
— Пустое кукушка кукует! Годик, может, не то два от силы, а там и на
покой!
Скрипнули Михайловы лапоточки, и перед ним в дальнюю сторону побежала по
кустикам дорога, то загибая за них и прячась от Михайлова глаза, то вдруг
покорно вытягиваясь на далёко в струнку, жёлтая, с подорожником с краев,
похожим на ребячьи ладошки.
Ничего больше Михайла не видит на скором ходу, только, взбивая за ночь
осевшую пыль, прошёл пустоша, вошёл в тёмный лес, чинно стоят сосны и ели,
словно староверы за утреней, сложивши на груди руки и чуть наклонивши головы
вниз, вышел внезадоль на поле, загорелся к вечеру в стороне на большой горе
Чагодуй пузастым куполом, похожим на семенную луковицу, и под ним четырьмя
маленькими куполками собора засияли издали железные городские крыши,
крашенные под сурик и охру, причудливо ударила в глаза непривычная каменная
стройка с большими окнами казённых зданий, пылающими в косматых лучах
пролитой в них с неба зари...
Глянул Михайла на купол, положил крест на ходу и свернул с большака на
просёлок, который бог знает куда уводил, ни разу и раньше Михайла, когда
стрелял за христовым куском, не видал этой дороги, а тут словно кто сунул
под ноги, провела дорога немного по полю и скоро, словно в испуге, шуркнула
в лес, по лесу стрелой стрельнула, опять выбегла в поле, ловко по ней у
Михайлы загребают лапотки, обутые по свежим портянкам: ночь прикрыла дорогу
чёрным крылом, а Михайла, видно, потерял и усталь и страх.
* * * * *
К утру столько места отмахал, что и самому стало вдиво: Чагодуй уже
давно за плечами, и сторона пошла незнакомая, овражистая, если пахать, так
намучаешься с таким местом хуже, чем с непокорной женой, а деревни и сёла
редко-редко мигнут по пути где-нибудь с пригорка, только всё в стороне,
словно нарочно сторонятся Михайлы, и избёнки издали чуть кивнут князьками и
опять ухоронятся в ветки за зелёный лист, в котором просвечивает только
глубокое небо да серебрится лёгкий пух облаков.
В одном месте только бы Михайле выйти из леса, глядит, бежит ему
навстречу с опушки человек что есть духу и на бегу ещё машет рукой.
"Ну, — думает Михайла, — кого-то бог несёт, на кого насунешься, а то
пойдут без толку разговоры: пожал что, стану лучше за куст!"
Но не успел Михайла с этой мыслью и шагу ступить, как человек тут уж как
тут.
Удивился Михайла: солдат, бравый такой солдат, словно с парада, и усы за
ухо, и в зубах козья ножка, хотя, видимо, беглый.
— Здравия, — зыкнул, — желаю!
Сапогом даже прихлопнул и к козырьку приложился.
— Доброго добра, служивый человек, — Михайла ему отвечает, — бежишь
от кого али кого догоняешь?..
— Белый царь, — говорит солдат, — онамеднись на турка вышел, а я вот
по казённому делу тут к одному человеку бегу, да боюсь, что его не застану!
— А что за человек такой? — спрашивает простодушно Михайла. — Может,
я знаю?..
— Да человек, — отвечает бойко солдат, — человек немолодой, с седой
он бородой, со слов он угодник, а с усов он греховодник!
Михайла в немалом смущении посмотрел на солдата и за бороду ухватился.
"Как же так, — мерекает Михайла, — как же это такое выходит: царь наш
на турка, вишь, войной пошёл, а тут такой бравый солдат по пустым делам зря
время теряет?.."
— Не знаешь, грехом, такого? — с усмешкой спрашивает солдат Михайлу.
— А что же у тебя за дело такое? — тихо переспрашивает Михайла, не
ответив солдату.
— Да дело, конешно, — смеётся солдат, — за пень, вишь, задело... об
нём прямым словом не скажешь!..
— Бывают такие дела... как же, бывают! — протянул Михайла.
— Царь наш, вишь, на турка пошёл, так теперь половину солдат у него уж
беспременно перелупят, да ещё хорошо, когда половину, ну, и вышел такой
приказ: чтобы ни одна баба не пустовала и чтобы к новой войне росло в
деревнях пополненье! Понял?..
Михайле бы надо тут малость подумать или притвориться, что не понимает,
а он снял воронье гнездо с головы перед солдатом, как перед барином или
перед каким начальством, и выпалил ему спроста напрямик:
— Ты уж, — говорит, — служивый, не по мою ли грешную душу?
Смолчал бы — может, было бы лучше, как бы нибудь отнесло или ветром
отдуло, а тут сам навязался; солдат стрельнул на Михайлу, угольной бровью и
ногу отставил, грудь колесом на Михайлу выкатил, ус на полсажени в обе
стороны оттянул:
— Уж коли судить по бороде да по разговору, так, пожалуй, и да!
Михайла поклонился солдату в пояс и переступил немного в сторонку с
дороги: уж больно страшны усы!
— Ты сам видишь, — говорит, — служивый, старик я маломочный!
— Точно!
— Живу, — говорит Михайла с поклоном, — в бедности: дорого ли
возьмёшь за канительное дело?..
— Дело, говорю тебе, — подбоченился солдат, — казённое, я, може, за
него отличие получу, ну а, впрочем, если сверху лишков, так что ж с тебя
взять?.. Горсть волос!
— Спаси Христос, — кляняется Михайла, — ну а всё же... на дармовщинку
всё хуже выходит, потому и сладиться заранее лучше!
— Да скажу тебе прямо: не дороже денег!
Сплюнул солдат и козью ножку придавил на дороге.
"{{На душу христианскую метит, табакер}}, — уныло соображает
Михайла, — на душу метит!"
— Есть, — говорит, — у меня, служивый, целковик — в кои-то веки
ходил на богомолье, так нашёл на дороге, когда по ней какой-то купец на
тройке проехал, взял было тоже с собой на всякий греховый случай, а уж тебе
не жалко — отдам!
— Давай, — протянул руку солдат, — если не фальшивый — возьму!
— Вот, спаси те Христос!
Заторопился Михайла, и руки у него от радости задрожали, что о душе
солдат не заводит никакого пока разговору, достал из-за пазухи красный
платок, завязанный с кончика в узел, развязал и подал солдату монету.
— Важный целкаш! — повертел солдат целковик на свет. — Только вот с
орла какой царь, не видать, да видать, что не наш! Важный целкаш, хотя с
краю провёрнута дырка!
Жалко Михайле было целковый, да нечего делать, пускай!
— Скидывай теперь архалук, - строго говорит солдат, — надевай мою
шинеленку! В каком порядке живёшь и какое названье будет селу?
— Село Чертухино, сынок, а живу по леву... третий дом будет от края, --
перепугался Михайла ещё пуще, вылезая из своего армяка, видно по всему, что
дело не на шутку: как бы до души на добрался!
— За здравье как поминают?
— Кого, сынок?.. Меня-то?.. Михайла, батюшка ты мой, Михайла.
— Да тебя-то за здравие поминать — попа только тревожить... пора бы
уже за помин... я говорю про казённое дело, — крутит, крутит солдат ус, а
он от этой закрутки становится будто ещё длинней и пушистей, — по казённому
делу отвечай!
— А-а, батюшка, — Марья, родимый мой, Марья.
— Вот это так! Ну, да нам всё равно, что Марья, что Дарья, был бы
приказ, нам под замах не попадайся: пах-бах, и готово!
— Она у меня, служивый, баба молодая... глупая! Как что-нибудь не по
ней, так сейчас в слёзы!
— Утешим, — мигнул солдат, — утешим, и причешем, и вином напоим!
На-ка тебе усы — давай сюды бородёнку!
"Доберётся, — похолодел Михайла, — ох, непременно теперь доберётся!"
— Бороду, — говорит, — мне вроде как жалко! Без бороды мужику нельзя:
без бороды, сынок, ни одного святого нет на иконе!
— Много ты, старина, понимаешь! — смеётся солдат.
— Лик христов свой портить не буду, как хошь! Лик, он — христов!
— А ты мне тоже скажи: что там святые, а вот козлы без бороды рази
бывают?
— Ась? — похолодел до пяток Михайла.
— То-то, а говоришь! Это как ты можешь понять?.. — дёрнул солдат
Михайлу за бородёнку и ткнул ему под нос усы, словно клеем примазал.
"Доберётся после таких слов, — дрожит Михайла, — теперь-то уж как есть
доберётся!"
Смотрит Святой: ни дать ни взять с его бородой самый настоящий Михайла,
что значит у человека борода, а про себя, конечно, и не подумал, на что и на
кого же сам стал похож, только видит, что у солдата от смеха скулы ходят, до
того, знать, обчуднел Михайла с солдатскими усами и без своей бороды.
— То-то, старик! Вот и выходит: у святого на иконе, а у козла в поконе!
Ну, теперь давай сюда палку и... семь вёрст тебе не дорожки! — говорит
довольно Михайле солдат. — Без палки меня никто в Чертухине за тебя не
признает!
— Палочкой-то, сынок, меня мать ещё в малолечестве этой дувала! Жалко
мне палочку, да что делать: на!
— Молодуха твоя, поди, без палочки на порог не пустит! Ей ведь тоже
известно: у кого палка, тот и капрал!
Несвычно было Михайловым рукам, не знает он, куда их пустые девать,
особливо теперь, в дальней дороге. Как же без палочки быть, всю жизнь к тому
же с ней проходил, даже спал с ней после смерти старухи.
— Скоро ли, — спрашивает, — работёнку управишь?.. Мне ведь, служивый,
ты сам понимать тоже должен, не для приятства или забавы, а к старости чтобы
подкормщик, заступник!
— А царю — фланговый солдат! Ладно, старик, мы всё понимаем, не лыком
подвязаны, сделаем, если приказано! Только скорее скорого ничего не бывает,
скоро только вода по весне текёт да к старости жизнь человечья!
— Правое слово, сынок!
— Я тебе прямо скажу: трафь теперь по этой самой дороге - пока до места
дойдёшь, белый царь управится с турком и как раз попадётся тебе на обрате!
— Нет уж, служивый, мы как-нибудь и без царя проживём!
— Да ты слушай: встренется он тебе на обрате, а ты хорошенько усы
уставь на дорогу, увидит — непременно тебя произведёт в анаралы. Чудачок!
— Ой, служивый, чин-то больно высокий! — Видит Михайла, что шутит
солдат, а по лицу и незаметно: за бородой не видать!
— Не перелезешь! Ну да ладно, теперь иди себе и не сумлевайся, а как
возворотишь в Чертухино с другого конца, так и будет тут кончик! Смотри,
старина, с дороги только не сбейся!
Не успел Михайла в ответ солдату моргнуть, как от него только пыль с
дороги подолом на Михайлу заворотилась и запорошила глаза.
— Цела душа в теле, и ладно! — протёр Михайла глаза, перекрестился и
зашагал не торопясь по дороге, заложивши руки за спину.
Место кругом унылое, неприглядчивое, солнышко садится заплаканное, и
заря промежду леса, как мутная вода, льётся, и облак поодаль идёт, так будто
совсем и не облак, а вылез это из-под моста разбойник и крадётся к Михайле,
вобравши голову в плечи, ни звону колокольного со стороны не слышно, ни
купольной луковинки нигде к заре не видать.
"Сторона, видно, сибирная! — думает Михайла. — Видно, тутошний народ и
в бога не верит!.. Ну, да что ж, в самом деле, — была бы душа только в
теле!"
Так Михайла Святой поменялся на старости лет христовым ликом с прохожим
солдатом, а что это был за солдат и что у него было за казённое дело,
нетрудно и самим догадаться: называть его прямым словом не стоит, а то девки
будут в подолы фыркать, а сметливые люди смеяться!
ВЕСЁЛЫЙ ПОНОМАРЬ
Обошёл Михайла кругом землю или где-нибудь всё же застрял по дороге --
кто его знает!
Можно её обойти или нет, тоже сказано надвое: не верёвочку вокруг пальца
обвить!
По учёному слову так вон выходит, что земля круглее спасова яблочка, оно
и верно — всё может быть! Кругла-то она кругла, только прямо перед глазами
легла, а что с глаз, то не про нас!
Говорили в старину видалые и разные странные люди, побывавшие в старом
Ерусалине у гроба, что пролегает эта дорога как раз через Ерусалинские
ворота, в которые въехал в святой город Христос на ослице, и дальше уходит в
некую Маравийскую пустынь, к тому самому горючему камню, на котором
спаситель сорок дней и ночей подряд проспорил с бесом гордыни, а потом уж от
этого камня идёт сперва напрямик, а после хоронится в скалах по-за краю
синего моря, уводя в высокие Леванские горы...
Там-то от века под воскрыльями стоит вознесённый престол, и на престоле
в осьмизвёздном ковше хранятся под золотым покровом нетленные дары жизни: у
этого-то престола и самый грешный человек получает возвращение силы --
подставишь плешь на припёк, и вырастут кудри, дунет ветер с горы и все
морщинки разгладит, а как оглядишься вокруг, так сугорбье в нутро
подберётся, расправишься, как молодой тополь весной, по костям прольётся
тепло и у губ сама заиграет улыбка, чтобы в недолгий после этого срок
встретить смерть, как невесту.
* * * * *
Если по этой самой дороге Михайла пошёл, то и впрямь, пожалуй, он домой
назад не возворотился, потому что времени ему по его старости лет на этот
путь едва ли б хватило.
Лучше будет сказать, что больше по незнанию да второпях, как бы молодая
жена не проснулась да не ухватила старика в двери за офтоки, а также вышед
из дому в благой час, когда на тыну ни свет ни заря во весь мах на порог
стрекотали сороки, — Михайла взял с самого начала много левее и потому хоть
и обошёл, может, действительно землю, но не по большому тракту, на котором
стоит и наш Чагодуй, бегущему по самой серёдке земли, как солнце над нею
проходит с недели до разговенья в петровышный пост на зимнего
Спиридона-Поворота, сиречь, речь говоря, не по темени земли её обогнул, а...
по затылку!
Ему бы надо, если по-хорошему взять, малость завернуть на восток,
действительно поближе к турецкой земле, а он сдура, а может, как раз и
наоборот — с великой мужицкой хитринки, чтобы не соткнуться с белым царём,
потому что кто его знает, всерьёз ему солдат говорил про усы али только
смеялся, — сдура попал, по всему судя, в то самое царство, которое хотя и
не близко, но не так уж и далеко...
Одно только можно к слову сказать, что и теперь выйдешь из Чертухина и
заберёшься на попову гору или даже если на колокольню залезешь, так, хоть и
вырублен лес по округе и всё место теперь стало похоже на Михайлову лысину,
на которой разглядишь каждую вошку, — так всё же... его, этого самого
царства, не видно!
Поле... поле... инда даже до боли в глазах.
Ель да можжевель среди поля!
Зато вот когда доберёшься, так уж действительно да: за елью-каргой, за
метелью-пургой синее-синее море Хвалынь, округ моря теплынь! Трава в том
царстве не вянет, деревья не отряхают листов!
А уж мужики живут — не надивишься!
Денег вроде как ни у кого ни семитки, а живут все в хорошем зажитке,
сроду народу ни мытарства, ни барства — вот это царство!
Да, вот это царство!
Видно воочью, что царство это — Сорочье!
* * * * *
Правду же говоря, может, это и так, а может, и нет: из уха в ухо только
такой гуд идёт через землю, может, совсем понапрасну, и от этого гуда иной
раз шибает в разум и токает в сердце!
На самом же деле кто его знает?!
Мужики, известно: как в поле трава растёт, везде во всей-то земле
по-одинаковому, чукчи, и чуваши, и наши мужики, и не наши, хотя каждая
травинка и пахнет по-своему и на свой голос шумит!
К тому же и про Михайлу Святого шёл разговор надвое и даже натрое, можно
сказать.
Одни крестились, божились, кулаками махали, ногами топали: дескать,
обошёл по-хорошему землю Михайла Иваныч и в своё время домой назад
воротился, правда, когда воротился назад, так уж всё у него в жизни так
обернулось, что вроде как и не за чем было ходить.
Тут, при таком повороте, маловерные люди уже от себя добавляли, что
Михайла хоть и выполнил Филимонов завет и обошёл кругом землю с зари на
зарю, но, обошед её, как уж мы говорили, не по главной дороге, а по затылку,
как раз забрёл в беспошлинное и бесплатёжное царство, но долго, меж прочим,
там не загостился, потому что хоть и был по прозванью Святой, а, окромя как
в писании, мало что в чём понимал — тумак!
Потолкался Михайла у них денёк по базару, расспросил, что ему было
надобно, и, не заплативши ни полушки за чудесное средство для маломочных
стариков, потому что в той стороне ни за что денег не платят: бери в любой
лавке какую хочешь шубу, хочешь — на меху, не хочешь на меху — бери на
пуху, тебе даже дурного слова никто не скажет, а с почтением, наоборот --
опять велят приходить! — получил, значит, задаром волшебную лучинку,
прихватил бы, может, в подарок Марье и шубу, да, видно, всё же далеко нести,
и с этой самой лучинкой тут же наладил назад, потому что по её молодости лет
не располагался на свою молодуху.
Сплётка это иль правда, теперь трудно проверить...
Про лучинку же эту так говорили, что лучинка и лучинка, какую и все у
нас щепают на самовар, а раньше втыкали в светец, обстругана начисто, чтобы
задоринки не было слышно, и привязывалась для-ради державы на черенок,
отчего и родился у Святого на старости годов от второй жены его Марьи
будущий барин в нашей округе, Махал Махалыч Бачурин.
И в самом-то деле: при рожденье, кто видел, ручки и ножки были у него
как лучинки, а голова с самовар!
Зато и вышел такой мозголовик!
* * * * *
Другие же старики говорили совсем наоборот: обойти-то обошёл, дескать,
Михайла, только не землю, потому живому человеку за всю даже жизнь её не
обойти, а обошёл-де добрый народ, навёдши его на старости годов на лишний
грех и пересуды — не смог сладить с молодой женой и как-то стакнулся с
чёртом, чёрт с молодухой спал на полатях и до самой Михайловой смерти жил у
него в батраках, а сам Михайла по хворости своей больше давил тараканов за
печкой и только для смущения народа выходил инчас с палочкой, которой
отгонял от себя на людях нечистую силу, не дававшую ему после второй
женитьбы покою.
Как тут хочешь, так и разбирай.
Оно вполне и понятно: сынок-то у Михайлы задался, так что никто головы
не мог приложить: откуда это так к одному человеку счастье да удача напёрла?
В одном только, пожалуй, все были согласны: дело, дескать, в лучинке!
Был там чёрт или нет, шут его знает, никто у него на рогах не висел, что
же касательно этой самой лучинки, так тут совсем иной разговор: как-никак
Михайла старик был маломочный, всю жизнь на поясницу жаловался, а у Марьи из
косы хороший кнут выплетешь и на спине для двоих места хватит — свезёт!
* * * * *
Наконец, речь доводя до конца, надо сказать, что и в старину были такие
неслухи, которые, не вникнув и не рассудив, на всякое слово машут рукой и
обо всём цедят с ехидной улыбкой:
— Пустое! Будет врать-то, чего не бывало!
Тут уж поворачивалось всё дело совсем другим краем: будто как раз в это
же самое время появился в нашем приходе молодой пономарь...
Такой, надо сказать, пономарь, каких и действительно в старое даже время
было немного, а теперь и совсем не бывает.
* * * * *
Пономари по большей части с росту сморчки, с голосу сверчки, ни спереду
они, ни сбоку, куда ни зайди; самое же главное — всегда как-то в годках,
будто для них и молодых лет бог не посылал, а так уж зарождались все
пономари с седой бородёнкой, с природной хроминкой в ногах, только бы с
колокольни не сверзиться да поздорову из церковной сторожки добраться до
храма.
Одним словом, никчемышный, убогий народ... хотя часто от убожества лечат
других, веснушки с девок снимают, а на болёные ноги ставят пиявки.
А тут...
Да, уж это действительно верно: был, был такой пономарь!
Метил он будто в попы, но к благословию был не прилежен, притвержен был
больше к матерному слову и к пьянству, хотя человечек был безобидный, только
через меру шумный и непокорный.
По слухам, изгнали его в своё время в захолустье за то, что в
непотребном виде, когда подавал во время торжественной службы в присутствии
большого начальства митрополиту кадило, на весь собор сначала громко икнул,
а потом, спохватившись, зло матюкнулся, хотя, конечно, осёкся на первом же
слове и закрыл рот рукавом.
Может даже, его бы и совсем лишили церковной стези, но по немалому
искусству в колокольных коленах и по большой охоте к звонарному делу сослали
как бы на испытание, почему он и выплыл у нас, как в самом в то время бедном
и отдалённом приходе: можно сказать, место было — ни межи, ни просека, три
губернии соткнулись в одном болоте, почему ж говаривали в старину про наше
Чертухино, что слышно в нём, как сразу в трёх губерниях поют петухи!
Конечно, в нашей местности пономарю только и осталось, что без просыпу
пить с такой незадачи, а ведь голос-то какой был у человека!
Бывало, в городу, если случалось после перепоя апостола читать или
возглашать многие лета, так важные барыни в обморок падали!
Да и у нас в Чертухине тоже в куполе под крышей на высокой ноте,
отдаваясь, звенело железо.
К тому же и вид имел — было на что поглядеть, кудри бороной не
расчешешь, рост — рукой в нашей церкви доставал до потолка, ему, конечно,
прямая дорога куда-нибудь в кафедральный, поближе к именитым купцам, а тут
так всё сложилось, что закопали человека в глуши.
Мужикам же, конечно, обо всём дознаваться про пономаря мало было нужды,
что, дескать, это за человека им подсудобили, очень были довольны, потому
что перед ним был звонарёк так себе: не то к обедни звонют, не то муха в
немытое окно скубётся; тут же сами ноги тычутся в свежие лапти — и не
хочешь, и некогда, да пойдёшь!
Потому касательно звонарного дела мужик в нём очень даже хорошо смысл
понимает, любит он, чтоб звонили погромче да поскладнее, так, чтобы звон за
звоном колесом катился, чтобы из-за леса по росе за десять вёрст ему было
слышно соседний приход.
У мужика дух сонливый, потому и любит он звон!
Любит, любит мужик колокола на колокольне — и, право же, в этой его
привычке ничего нет такого, потому что по той же самой, может, причине любит
он и звонки под дугой... надо ведь то понимать, что если мужик раньше чаще в
церкву ходил, так не оттого ль, что в старое время на тройке катался,
почитай, один барин Бачурин в нашей округе; была ещё у нас помещица
Рысачиха, так она ещё до воли пошла на фуфы, а других оспод в нашем месте
поблизости сроду-родов не бывало: мужики жили по большей части
государственные, — один, значит, только серый барин Бачурин, который тоже,
к слову сказать, любил малиновый подбор в позвонках, а мужики слушали их и с
шапкой в руках сторонились, давая дорогу.
Потому-то и дивного нет ничего, что когда молодой пономарь впервой
ударил на чертухинской колокольне, словно вприпляску, так сначала никто не
поверил, до чего хорошо: бабы выскочили, думали сначала, пожар, звон больно
част, а как разнюхали, что это новый пономарь ударил достойну, печки на
полном жару побросали и — в церкву!
Какая, кажется, барьшя Рысачиха, дворянка прирождённая, свой поп под
рукой, да и церковь посещать была небольшая охотница, а и та пристегала
из-за двадцать вёрст как-то к обедне, когда про пономаря разнёсся слух по
округе и до Рысачихи докатился удивительный чертухинский звон.
Правда, у барыни была ещё другая причина!
Словом, всем пономарь пришёлся по духу, первое время с языка не слезал:
— Эх, дескать, ну и хорош же у нас пономарь!
Да, уж это действительно правильно — верно: был, был такой человек!
* * * * *
Вот с этим-то пономарём Марья будто с первого же звона и снюхалась,
бегала к нему прямо на колокольню, чего хотя в глаза никто не видал, но и
трудно было не поверить, потому что и в самом деле Марья годилась Михайле во
внучки, шут тут разберёт, может, и впрямь не Михайла с волшебной лучинкой,
а... пономарь!
Надо только к этому делу прибавить, что удивительный пономарь прозвонил
в нашем приходе недолго: как-то, должно быть, на пасхальной неделе, когда
колокольня, попавши в мужичьи неумелые руки, привыкшие больше к сохе да
вожжам, от бестолкового звона сходит с ума, и если поглядеть с неё вниз, так
кажется, тоже на ногах не стоит, шатается, как мужик, и огибает бегущие над
крестом облака, — значит, в самый колокольный разгар пономарь — то ли от
чрезмерного хмеля, то ли от излишнего старанья, или уж так случиться
греху — оступился с привесной доски, к которой привязаны колокольные билы,
ахнулся со всей силы о подгнившие перилы, по грузности своей подломил их и
свалился с звонарни на паперть как куль!
Хотя и не очень было высоко, но и костей от него не собрали!
Может, может быть так! Всё может быть!
Тогда почему же многие, и очень степенные люди, которые с барином по
коммерчеству разное дело имели, так про него говорили:
— Состряпал-де нашего барина... чёрт на пьяной свинье!
Конечно, потому и разговор, в котором спутаны концы и начала, что
человек больно вышел из ряда и жизнь его больше походит на выдумку или
причудливую и очень чудную легенду.
Касательно пономаря же всё может быть, может, действительно Марья не без
греха, как и всякая баба, но вот как вспомнишь, что говорили про барина, да
припом
...Закладка в соц.сетях
