Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
... - Почти то же я могу сказать о своем английском.
Так что мы объяснимся на двух языках. Это, оказывается, не столь уж
трудно, потому что разговора, в сущности, нет. Если не считать коротких
реплик, время уходит на длинные монологи. Мой - о том, какие возможности
открываются перед проектируемым новым отделом, если иметь в виду бесценные
качества часов "Хронос". И его - о характере предприятия "Зодиак", о
маленьких колесиках секторов, образующих большую машину, о преимуществах
этой машины, на которую почти не влияют эпизодические кризисы отдельных
секторов, и так далее, и так далее. У меня создается впечатление, что он
повторяет истины, заготовленные специально для таких случаев, но я на
большее не претендую, потому что мой собственный монолог тоже не блещет
оригинальностью.
Эванс говорит монотонно, не проявляя особого интереса к тому, как я
на это реагирую, лишний раз подчеркивая, что исполняет скучный и
неизбежный ритуал. Его красивое, мужественное лицо говорит о сильном,
волевом характере и напоминает физиономию знаменитого голливудского
актера, который благодаря этой своей физиономии стал миллионером. Только у
актера взгляд был полон сердечности, а под наплывом возвышенных чувств
становился даже нежным. А серые холодные глаза Эванса смотрят на тебя
отсутствующим взглядом, как у человека, думающего совсем о другом, и
кажется, будто за этими глазами вовсе нет человека.
Я наблюдаю за своим собеседником без видимого любопытства, так же как
без видимого любопытства рассматриваю комнату. Огромный кабинет скорее
похож на морской музей. Передо мной макеты старинных кораблей, хранящиеся
под стеклянными колпаками, мореходные карты, рулевое колесо парохода,
компасы и барометры, морские раковины всевозможных видов и размеров. В
глубине комнаты две двери. Одна чуть приоткрыта, ровно настолько, чтоб
было видно, что, кроме умывальника, ничего другого за нею нет. Сверкающие
чистотой окна глядят на высокие деревья набережной.
- Нет ли у вас каких-либо пожеланий? - закончив свой монолог,
спрашивает Эванс, немного помолчав.
Это означает: "Не пора ли тебе уходить?", но я решаю воспользоваться
случаем.
- Мне бы хотелось сохранить свою секретаршу.
- Она настолько красива? - поднимает брови Эванс.
Вот и все, к чему он проявил интерес, его единственная шутка, если
эта банальность может сойти за шутку.
- Дело вкуса. Но она отличный работник, я к ней привык и...
- Хорошо, хорошо, - соглашается Эванс. - Обратитесь от моего имени к
Уорнеру, пускай он уладит вопрос о ее назначении. Впрочем, вам следует
зайти к Уорнеру и по поводу своего назначения.
И он встает с явным намерением дать мне понять, что на приеме у
председателя не принято засиживаться.
Мною перебрасываются, как футбольным мячом, - Ван Вермескеркен -
Эвансу, Эванс - Уорнеру. "Зайдите к Уорнеру" - звучит невинно и просто,
вроде "закурите сигарету". Однако на деле все выглядит совсем иначе.
Адам Уорнер, администратор, ведающий персоналом, - человек моего
возраста и, вероятно, не более доверчивый, чем я. Равноценного противника
всегда быстро узнаешь, потому что без труда улавливаешь нечто общее,
существующее и в мыслях, и в поступках. На Уорнере безупречный, но не
броский серый костюм. И лицо у него серое, невыразительное, лишенное
каких-либо отличительных черт. То же можно сказать и о глазах, этих
окошках души, если бы не их необыкновенная подвижность и глубоко затаенная
подозрительность.
Он предлагает мне сесть возле письменного стола и, не глядя,
вытаскивает из ящика какие-то формуляры. Комната у него маленькая, я бы
даже сказал убогая, в сравнении с шикарными кабинетами коммерческого
директора и председателя.
- По-французски я говорю довольно скверно, - предупреждает меня
Уорнер.
- В таком случае наберитесь терпения слушать плохой английский...
- Это отнюдь не затронет моих национальных чувств, - отвечает шеф. -
Я американец.
Американцы, заметим попутно, воображают, что, испортив английский,
сделали из него новый язык.
- Вы из Лозанны, не так ли?
Я киваю.
- Швейцарец по происхождению?
Снова киваю.
- Впрочем... - тут он делает вид, что заглядывает в лежащие перед ним
документы, - мать у вас, кажется, болгарка.
- Армянка, - поправляю я его.
- Но родом из Болгарии?
- Да. Из Пловдива. В сущности, она покинула эту страну еще в
молодости.
- Понимаю. И больше туда не возвращалась?
- Единственный раз, насколько мне известно.
- А вы когда бывали в Болгарии?
- Специально туда я не ездил. Побывал однажды, проездом в Турцию.
- Когда именно?
И завертелась карусель. Карусель из вопросов и ответов, вопросов на
вопросы, отклонений то в одну сторону, то в другую, случайные реплики как
бы для красного словца, и снова неожиданные повороты - совсем так же, как
если бы я был на месте Уорнера, а Уорнер на моем. Потому что это форменный
допрос, настойчивый и обстоятельный, и человек за столом особенно не
старается придать ему вид дружеской беседы. Это проверка, имеющая для меня
решающее значение, проверка легенды, всех ее швов и стежков, проверка,
которая не только держит меня в напряжении, но и пробуждает во мне скрытую
радость от того, что наши люди все обмозговали, каждый из вопросов,
которым Уорнер рассчитывает прижать меня к стенке, предусмотрен заранее, и
когда я слышу эти вопросы, то мне чудится, что я слышу голос полковника
там, далеко, за тысячи километров отсюда, в генеральском кабинете, и в эти
минуты мне особенно приятно, что на свете есть педанты вроде него, которые
не успокоятся до тех пор, пока не проверят все до последних мелочей.
Сходство между мною и Уорнером, которое, как мне кажется, я уловил в
самом начале, облегчает в какой-то мере мое положение. Своей тактикой он
не в состоянии застать меня врасплох, и самые неожиданные и самые
провокационные его вопросы я слышу именно тогда, когда я уверен, что они
последуют. Но от этого мое положение не перестает быть критическим. Опыт и
проницательность человека, сидящего за письменным столом, служат гарантией
тому, что ни один каверзный вопрос мне даром не пройдет. В такие минуты я
благословляю свою готовность вести разговор по-английски. Недостаточное
владение языком всегда может служить оправданием того, что ты медлишь,
замолкаешь, останавливаешься на середине фразы, подыскивая нужное тебе
слово.
Это игра. А в игре существует риск. Мои ответы при всей их
неуязвимости могут звучать так, что сидящий напротив человек придет к
мысли: "У тебя приятель, непоколебимая легенда, однако это все-таки
легенда. Так что убирайся-ка ты со своим враньем подальше". И потому игра
должна вестись в двух планах - убедительность фактов и убедительность
психологии. Иными словами, ни на мгновение не вылезать из шкуры
изображаемого искреннего человека, каким ты не являешься, но каким должен
казаться. В одних случаях тебе следует остерегаться излишней
медлительности, в других - чрезмерной торопливости. На одни вопросы
следует отвечать тотчас же, другие обязывают тебя поразмыслить, хотя ответ
заранее заготовлен. Все должно быть естественно, спонтанно; каждому ответу
должен соответствовать свой жест, взгляд, выражение лица. Как на сцене и в
то же время не совсем так. Потому что едва ли хоть один артист играл в
пьесе, где любой неуместный или фальшивый жест стоил бы ему жизни.
- Ваш интерес к моему прошлому начинает меня беспокоить, - вставляю я
с улыбкой на лице. - Невольно начинаешь думать, уж не подложил ли мне
свинью кто-нибудь из моих конкурентов...
- О, не беспокойтесь, - в свою очередь усмехается Уорнер. - Мы не
дети, чтобы слушать всякий вздор. И вообще то, что я вас расспрашиваю, в
порядке вещей. Мы все тут, в "Зодиаке", одна большая семья. Дорожим своими
людьми, заботимся о них, а потому нам представляется, что мы обязаны знать
о них решительно все.
Он бросает на меня свой короткий взгляд, безучастный, но смущающий
своей неожиданностью, и спрашивает:
- Когда вы закрыли в Лозанне магазин?
- В мае прошлого года. Сразу после смерти отца.
- Почему?
- Видите ли, это довольно сложный вопрос. Отец мой в сделках был
очень робок и принимался за что-нибудь, лишь бы не сидеть без дела;
предприятие влачило жалкое существование. Я просто не видел смысла держать
его...
- Но ведь кончина вашего отца явилась как раз счастливой возможностью
- извините за такие слова - оживить дело.
- Сомневаюсь. У меня, во всяком случае, не было такого убеждения.
Магазины, знаете, они как люди. Если уж испорчена репутация, трудно
что-нибудь изменить. Наша фирма в течение десятилетий считалась мелким
заурядным предприятием, товар предлагала посредственный...
- Может быть, вы правы, - уступает Уорнер. - Итак, вы опустили
железные шторы в мае прошлого года?
- Да.
- А вошли во владение "Хроносом" в июле этого года?
Подтверждаю кивком, напряженно ожидая, что последует за этим.
- А что вы сделали в промежутке между этими двумя событиями?
Это вопрос, которого я жду давно. Магазины, они как люди, добавим, и
как легенды. Самая разработанная легенда не может быть совершенной. Как бы
легенда ни была хороша, у нее найдутся слабые места.
- Путешествовал.
- Где именно?
Бывают вопросы, на которые можно запросто ответить чем-нибудь вроде
"не помню". Увы, этот не из таких.
- Почти все время провел в Индии: Бомбей, Хайдарабад, Мадрас,
Калькутта...
- В Индии? Зачем так далеко?
- Именно затем, что далеко. Мой отец был не только посредственным
торговцем, он отличался тираническими наклонностями. Не считался ни с
моими взглядами на торговлю, ни с личными желаниями. Сколько я ни говорил
ему, что мне хочется поездить по свету - а я всегда мечтал о путешествиях,
- он отделывался одной и той же фразой: "Товары ездят. Людям лучше сидеть
на месте".
На минуту замолкаю, будто слышу голос покойного родителя. Потом
снисходительно добавляю:
- Что вы хотите - человек старого пошиба. Горе горем, но, как только
я остался один, я почувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы.
- И отправились в Индию... Понимаю. Вы даже упомянули тут некоторые
города. А не могли бы несколько подробнее осветить свою поездку: гостиницы
и прочее...
И я начинаю детально описывать места и достопримечательности, которых
никогда в жизни не видел и знаю разве что по снимкам.
Адам Уорнер слушает меня внимательно, но пометок никаких не делает,
хотя ручка у него в руке и формуляры лежат перед ним. Вероятно, все
фиксирует магнитофон...
Проходит час, и директор решает наконец представить мне отдых. Я
говорю "отдых", потому что данные будут проверены и последует новая серия
вопросов. Тут все предельно просто: предварительный зондаж, затем
обстоятельный допрос, потом прощупывание наиболее уязвимых мест,
дополнительные расспросы - пока тебя совсем не выпотрошат или не оставят в
покое.
- Надеюсь, я вас не слишком утомил.
Говорить такие вещи после трехчасового допроса по меньшей мере
бессовестно, однако я лишь устало усмехаюсь.
- Не слишком, но основательно.
- Что касается вашей секретарши, то вопрос будет улажен немедленно.
Пришлите ее ко мне.
Несколько позже я сижу с Эдит в одном из уютных ресторанов на
Дамраке. Уорнер до такой степени выжал из меня жизненные соки, что
пришлось выпить три кружки пива, чтобы восстановить нормальное орошение
организма.
- Ты еще долго намерен наливаться? - любопытствует Эдит.
- Кончаю. И уже готов сообщить тебе первую новость: тебя зачисляют в
штат "Зодиака".
- Ты чудесный!..
- Второе тоже заслуживает твоего внимания: ты остаешься моим личным
секретарем. Так что веди себя поучтивей.
- Я буду твоей рабыней.
- Пока не вижу в этом необходимости. Куда важнее не делать
чего-нибудь очертя голову. Короче, ничем не заниматься, кроме исполнения
прямых служебных обязанностей. У меня такое чувство, что у этих людей
болезненная мнительность и солидный запас магнитофонов.
- Ты меня пугаешь.
- У меня нет подобного желания. Просто хочу напомнить тебе о первом и
единственном условии нашего с тобой уговора.
Я замолкаю - подошел кельнер и раскладывает по тарелкам еду. Бифштекс
с жареным картофелем и зеленым салатом. Скромное, но обильное блюдо в
рабочий день. В интересах внутреннего орошения заказываю еще две бутылки
пива и, отослав официанта, заканчиваю мысль:
- Потому что для тебя, дорогая Эдит, служба в "Зодиаке", быть может,
всего лишь эпизод, а для меня - мое будущее...
- Ладно, - останавливает она меня, принимаясь за сочный бифштекс. -
Можешь приберечь свои тирады. Заранее знаю, что ты хочешь сказать.
- Сомневаюсь. Я хочу сказать, что по поводу твоего назначения тебе
придется зайти к господину Адаму Уорнеру, директору-администратору фирмы.
- Зайду.
- Имей в виду, хотя его зовут Адамом, вопросы, которые он задает,
совсем не те, какие можно было бы услышать от нашего прародителя.
Она перестает есть и смотрит на меня.
- Я бы даже сказал, что и задает он их необычайно ловко. А любопытен
сверх всякой меры. Если ты подашь ему свою легенду в таком виде, в каком
поначалу подала мне, то я тебе не завидую.
- Спасибо, что предупредил. Но я приготовилась.
- А если речь зайдет о твоем устройстве в "Зодиаке"? Уорнер не
пройдет мимо факта, что после неудачной попытки поступить в их женевский
филиал ты пожаловала в главную дирекцию в качестве моего секретаря.
- Он не может знать о моей первой попытке. Я ни документов не
оставляла, ни заявления не подавала.
- Но ты назвала себя.
- И не называла. Когда я пришла впервые, претендентов набралось
много, а помощник директора принимал наспех, лишь бы окинуть взглядом
каждую из нас. Этот тип - известный бабник.
- Странно, как это он тебя не взял.
- Увы, Морис, не всем присущ твой здоровый плебейский вкус. В
сущности, вопрос уже был почти решен в мою пользу, но после меня к нему
вошла претендентка; увидев ее, я сразу почувствовала, что она меня
вытеснит.
- Должно быть, она была настоящей богиней.
- Ничего подобного. Длинноногое тощее существо с огромными
искусственными ресницами и толстыми бесцветными губами, какими славится
сословие манекенщиц.
- Дело вкуса, - говорю я. - А "Фишер и К"?
- Что "Фишер и К"?
- Если "Фишер и К" проявляет к "Зодиаку" особый интерес, Уорнер не
может не знать об этом. И как только ты сообщишь, где работала...
- Понимаю, - останавливает она меня.
Словно собравшись с мыслями, говорит нерешительно, глядя мне в лицо:
- Морис, мне не хотелось доверять тебе свою последнюю тайну, но я это
сделаю, раз это необходимо, и тебе я верю. "Фишер и К" - промежуточное
звено. Проектами "Зодиака" интересуется совсем другая фирма.
К столу приближается кельнер с живительной влагой, и Эдит принимается
за свой бифштекс.
Эдит возвращается в отель лишь вечером, вид у нее измученный. Она
раскрывает рот, желая что-то сказать, но я опережаю ее:
- Пойдем ужинать? Я умираю от голода...
Понимая, что я имею в виду, она только кивает головой и уходит в
ванную.
- Ты думаешь, нас подслушивают? - спрашивает женщина, когда мы
выходим на Кальверстрат.
- Я в этом уверен. Могу даже сказать, кто именно этим занимается.
- Тот старик, что третьего дня поселился в соседней комнате, -
догадывается Эдит.
- Точно. У тебя довольно зоркий глаз.
- Да по его виду нетрудно догадаться, что он филер. Но, Морис,
подслушивать в отеле, тебе не кажется, что это уж слишком?
- Какое это имеет значение?
- Как "какое значение"? Мы в торговую фирму поступает или в центр
атомных исследований?
- Не знаю, - говорю я задумчиво, делая вид, что именно это меня
беспокоит. - Во всяком случае, голландцы известны на весь мир своей
шпиономанией. И потом, эти торговые фирмы, даже самые порядочные, подчас
торгуют не совсем порядочным товаром, например оружием.
- Наверное, так и есть. Иначе объяснить нельзя.
- А как тебя принимал Уорнер?
- Ужасно! - вздыхает она. - Единственное, о чем он забыл спросить, -
это о номере моего бюстгальтера.
- Ну и?..
- Думаю, что справилась, - скромно отвечает женщина.
- Об этом ты узнаешь при втором допросе.
Она бросает на меня испуганный взгляд.
- Ты хочешь сказать?..
Мой второй допрос состоялся десятью днями позже и прошел значительно
легче первого. Вообще у меня создалось впечатление, что проверка пошла мне
на пользу. Как ни странно, документы о продаже, до сих пор неизвестно
почему лежавшие без движения, после моего повторного визита к Уорнеру
сразу были переданы на подпись и сделка оформлена одновременно с моим
назначением.
Таким образом, я теперь член большого семейства, имя которому
"Зодиак", и пользуюсь отдельным уютным кабинетом - светлым и благоухающим
чистотой. Подведомственный мне персонал хотя и не столь многочисленный, но
не плохой. Он состоит из мадемуазель Эдит Рихтер, которая устроилась
напротив меня за небольшим столом и, закидывая ногу на ногу, не упускает
случая продемонстрировать несравненные качества своих чулок.
Когда мой блуждающий взгляд падает куда не следует, я бросаю как бы
невзначай:
- Не отвлекай меня от работы.
- А что я должна делать, если у меня такая короткая и узкая юбка? Не
могу же я все время сидеть, как школьница в классе?
- Купи себе другую, пошире и подлинней! - возражаю я. - Хочешь,
подарю тебе шотландскую, плиссированную, в синюю и зеленую клетку? Такие
сейчас модны.
- Не люблю плиссированных юбок. Они меня полнят.
- Тогда я куплю тебе рабочий халат. Непременно куплю халат, если ты
не прекратишь эти свои фокусы.
И в свободные минуты наши разговоры носят примерно такой же характер,
поскольку нам стало ясно, что ни в отеле, ни здесь о серьезных вещах
говорить не приходится. Хотя мы поступили на работу недавно, свободных
минут у нас немного. Ежедневно приходится писать по нескольку писем в
адрес возможных клиентов, поэтому предложения излагаются подробно и
формулируются всякий раз применительно к случаю. Для популяризации всякой
новой продукции необходимо подумать, что может сделать реклама.
Предприятие расширяется, надо поднимать его производительность, и я часто
связываюсь по телефону с Клодом Ришаром, чтобы обратить его внимание на то
или иное важное обстоятельство.
К моему счастью, вернее, к счастью "Зодиака", Ришар со свойственным
ему стремлением к усовершенствованиям уже в самом начале предусмотрел
возможность подобной перестройки, поэтому расширение можно было
осуществить легко, хотя и не без затрат. Кстати сказать, новость о
переходе "Хроноса" к "Зодиаку" вызвала у Ришара порыв активности. Только
теперь мне стало ясно, что во мне он видел могильщика его детища, хотя и
не говорил мне об этом. Неожиданный поворот в судьбе его фирмы вселил в
негу веру: торжествовать победу над акулами, пусть даже без особой выгоды
для себя, будет он. В своей одержимости бедняга даже не дает себе отчета в
том, что именно теперь он целиком и полностью покорился этим самым акулам.
Мое появление в большом семействе "Зодиака" ничуть не похоже на
семейный праздник. Кабинет мой почти изолирован в конце коридора,
противоположном тому, которые ведет к святилищу председателя. Ко мне никто
не заходит, да и сам я лишен поводов ходить к кому бы то ни было,
поскольку для служебных справок существует телефон. Люди, которым меня
представили как начальника нового отдела, встречаясь со мной в коридоре,
ограничиваются репликами холодной любезности. Вообще говоря, стиль
"Зодиака", судя по всему, стиль деловой замкнутости: всяк знай свое дело.
Холодность в обращении так же характерна для этого учреждения, как легкий
запах паркетина, пропитавший комнаты. Верно, некоторые чиновники ходят в
обеденное время в кафе на углу, чтоб там поболтать за чашкой кофе или
кружкой пива, но болтают они о пустяках, а внимание их ко мне
ограничивается вежливыми кивками. Я в свою очередь не кидаюсь на поиски
знакомств, а усваиваю стиль предприятия, "здравствуйте" и "до свидания".
Рудольф Бауэр, человек неглупый, предупреждал меня при нашем последнем
разговоре:
- Главное: никакой горячки и предельная осторожность. Это весьма
неподатливая и труднопроницаемая среда, иначе не было бы нужды посылать
вас туда. Пусть люди к вам привыкнут, почувствуют вас своим человеком. А
до тех пор смотрите и слушайте, но чтобы это не бросалось в глаза.
- И все же я должен располагать хоть какими-то данными. Надо же
знать, на чем сосредоточить особое внимание...
- Данные? Мы ими тоже не располагаем, если не считать того, о чем я с
вами говорил: подозрительно тесные связи с Востоком, подозрительно сильное
стремление расширить их, хотя особых выгод это и не сулит. Впрочем,
никаких дополнительных данных вам и не потребуется. Поймите, мы вас
посылаем не для того, чтобы вы предпринимали какие-то действия, по крайней
мере в настоящий момент, а просто ради того, чтобы иметь там свои глаза и
уши.
Потом он объяснил мне, как установить связь в случае необходимости.
Способ не особенно оригинальный, зато учтены меры крайней
предосторожности. И вообще весь наш разговор можно было назвать уроком о
мерах предосторожности, и у меня не было намерения забывать этот урок, тем
более что он каким-то странным образом совпал с единственным указанием,
полученным мною от нашего Центра.
В главной дирекции "Зодиака" работает несколько десятков служащих, и
должен же найтись среди этих людей хоть один общительный человек. Я, чтобы
его обнаружить, никаких специальных усилий не прилагаю, будучи уверен,
что, если такой человек действительно существует, он сам отыщет ко мне
дорогу. Так и случилось. Этим общительным человеком оказался руководитель
отдела рекламы Конрад Райман.
Эдит до того быстро вошла в курс дела, что уже нет надобности
диктовать ей письма. Достаточно сказать, о чем речь, и она сама составит
их, притом значительно лучше меня.
Последнее письмо, отстуканное на машинке под мою диктовку, было
адресовано, если мне память не изменяет, одной экспортно-импортной фирме в
Болгарии. В нем в иносказательной форме я наложил все, что требовалось,
или по крайней мере самое главное. Остальное - по установлении постоянной
связи или в случае необходимости. Так как теперь я лишь подписываю
корреспонденцию, у меня появилась возможность заняться вопросами рекламы.
Одним из своих проектов я делюсь с Вермескеркеном.
- Нечего вам ломать голову над этим, - говорит он в ответ. -
Посоветуйтесь с Райманом, он настоящий магистр по части рекламы.
С магистром по части рекламы мы уже познакомились, и все же всякий
раз, заходя к нему, я не упускаю случая сказать, что пришел по поручению
коммерческого директора, - пусть не воображает, что мне так дорого его
общество. Человек средних лет, с виду довольно тщедушный, бледное
конопатое лицо, очки в золотой оправе, Райман своим обликом напоминает
рассеянного профессора или чудака. Меня он встречает весьма любезно,
терпеливо выслушивает мои проекты, затем отмечает, что идеи мои интересны,
однако дело, мол, это очень сложное, над ним еще придется как следует
подумать, и что он, Райман, возможно, тоже предложит кое-какие идеи и
вообще заглянет ко мне при первом удобном случае. Все это звучит для меня
примерно так: "Ты, милый мой, ни черта в этом деле не смыслишь, но я
достаточно хорошо воспитан, чтоб тебе это прямо сказать". Мне ничего не
стоит на любезность ответить любезностью, потому что фальшь в отношениях
между людьми не бог весть какое искусство.
Признаться, я приятно удивлен, когда на следующий день Райман
приглашает меня на дружеский разговор, притом не к себе в кабинет, а в
один из ресторанов на Рембрандт-плейн. Он обстоятельно обсуждает меню,
советуясь то с услужливо склонившимся официантом в голубом смокинге, то со
мной. Я рассеянно разглядываю пустую площадь с мокрыми от дождя
тротуарами, темную, взъерошенную порывами ветра листву деревьев и
блестящий от влаги памятник. Прославленный Рембрандт чем-то напоминает мне
парижского бакалейщика, у которого я одно время покупал продукты.
За обедом Райман, как подобает благовоспитанному человеку, ведет
разговор только на общие темы, интересуется, удобная ли у меня квартира,
не испытываю ли я чувства одиночества и прочее. Лишь после коронных блюд -
их названий я уже не помню - и после того, как нам подали кофе, конопатый
подходит к вопросу, ради которого мы встретились.
- Я много думал над проектами, которые вы мне вчера изложили. Их
одухотворяет достойное симпатии стремление прославить ваши часы. Это
вдвойне мило, если принять во внимание, что часы эти уже не ваши в прямом
смысле слова. И все же... вы позволите быть искренним?..
Тут мой собеседник замолкает и с минуту выжидающе смотрит на меня
поверх очков, так что я вынужден кивнуть; мол, разумеется, почему бы и
нет, будьте искренни, насколько вам угодно.
- Ваш план мне кажется трудноосуществимым, преждевременным и, что
особенно важно, малополезным.
Райман снова смотрит на меня поверх очков, желая прочесть на моем
лице выражение протеста или разочарования. Но поскольку ничего подобного
прочесть ему не удается, он продолжает:
- Быть может, моя прямота покажется вам грубостью. Однако прямота -
это мой стиль, и, хотя она
...Закладка в соц.сетях
