Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
...еркантильным, но жизнь слишком коротка и дается нам один раз, так что...
- Совершенно верно! И все-таки, если хорошие доходы приносит твоя
деятельность на благородном поприще, то удовлетворение больше...
- Тут ты прав, - соглашаюсь я в свою очередь. - Гарнир - вещь
полезная, и все же она остается гарниром.
Единомыслие в затронутом вопросе вдохновляет нас налить еще по рюмке
и выпить, глядя друг на друга с чувством полной солидарности.
- Если ты готов хранить тайну, то, мне думается, мы могли бы
состряпать кое-что полезное для нас обоих. - Райман опять переходит на
шепот.
- Конрад, я твой друг, и, надеюсь, я это доказал. Но мне бы не
хотелось рисковать своим местом...
- Такой опасности не существует, - успокаивает меня конопатый. - Все
будет идти своим чередом. Несколько поездок на Восток с целью расширения
рынков. Ездить будешь ты один, так что никаких свидетелей. Ван
Вермескеркен тебе не откажет - это в интересах дела.
- А риск?
- Минимальный. Выгода куда больше. Впрочем, ты в этом сам убедишься.
- Но я не располагаю данными.
По губам Раймана скользит едва заметная усмешка.
- Считай, у тебя в кармане пять тысяч за удар.
- Ты меня искушаешь, Конрад.
- Я оказываю тебе мелкую услугу, и только.
Помолчав, я говорю как бы в раздумье:
- Скверно то, что минимальный риск, когда он часто повторяется,
перестает быть минимальным. Если тебя не сцапают в пятый раз, то уже в
десятый это случится наверняка.
- До десятого дело не дойдет, - качает головой Райман. - Если ты
занялся подсчетом барышей, то не стоит умножать цифру пять с тремя пулями
больше чем на шесть. По одной поездке в каждую социалистическую страну.
Так что риск остается минимальным.
- Ты и в самом деле искушаешь меня, Конрад.
- Подумай! - усмехается конопатый, снова наполняя бокалы.
Потом неожиданно меняет тему разговора:
- Как себя чувствует наша дорогая Эдит?
Я что-то бормочу в ответ: неплохо, мол.
- Редкая женщина! Не будь она выше меня ростом, тебе, мой мальчик,
пришлось бы ох как страдать от ревности.
Отпив мартини, я терпеливо готовлюсь к разговору на затронутую тему.
Раз уж речь зашла о гарнирах, этот человек в момент выпивки не может не
коснуться области секса.
Домой я возвращаюсь в несколько приподнятом настроении и, зайдя к
Эдит, вслух недоумеваю и дивлюсь, как это иные люди в предпраздничный день
способны валяться в постели.
- Ты бы мог постучать, - говорит секретарша, лежа на кровати в одной
комбинации с книгой в руке, проигрыватель оглашает комнату саксофонной
истерией.
- На лестнице я подумал, что надо бы обязательно постучать, но в
последний момент забыл, - оправдываюсь я.
- Не удивительно, если учесть твое состояние, - отвечает секретарша
и, поднявшись, начинает одеваться.
Было бы наивно полагать, что сосуществование с этой редкой женщиной
не что иное, как сплошной медовый месяц. Замечу для ясности, что Эдит
чем-то напоминает здешний климат - бесконечная череда туч, потом немножно
солнца, потом снова пять часов подряд пасмурно, какой-то минорный сумрак.
В поисках минутного уединения выхожу на террасу, в этот райский оазис
с вечнозелеными кустарниками, с которых скатываются капли только что
выпавшего дождя. Наконец-то после целого года истязания медленным огнем я
получил открытое предложение. Выходит, Райман действует самостоятельно, то
есть по своей линии, вне "Зодиака", и люди "Зодиака" используются не
потому, что они относятся к этой фирме, а потому, что они с Райманом на
короткой ноге.
Проще простого, и все же я не могу в это поверить. Пристальный
интерес Бауэра к "Зодиаку" - не зря же он обеспечил мое проникновение
сюда, - предельная осторожность, и мнительность Уорнера, настойчивая
слежка в первые месяцы, посылка в Болгарию с целью проверки - не закрывать
же на все это глаза.
Более вероятно другое; Райман действует в соответствии с инструкциями
"Зодиака", точнее - по инструкциям самого Уорнера, однако смысл инструкций
в том именно и состоит, что Райману подлежит действовать от своего имени и
даже вроде бы против воли администрации. Год назад я истолковал бы это
мизансцену как признак непрочного доверия. Теперь доверие ко мне заметно
упрочилось, однако мизансцена сохраняет свое значение как мера
предосторожности или как характерная особенность стиля работы. В случае,
если я или кто другой провалится, "Зодиак" остается непричастным, все
внимание сосредоточится на Раймане и его воображаемом вдохновителе.
- Закрой, ради бога! Холодно... - слышится голос Эдит.
"Холодно? - мысленно переспрашиваю я, прикрывая дверь. - Потрогай мой
лоб, тогда узнаешь, холодно или жарко". У меня жар не столько от выпитого
мартини, сколько от всех этих нерешенных вопросов, которые играют в
чехарду у меня в голове, образуя там хаотические нагромождения.
Райман, по всей очевидности, доверяет мне. Полагалось бы радоваться:
меня включают в систему. А что получается на деле? В системе мне отводится
роль шестеренки, которая ничего не должна знать, кроме двух соседних
шестеренок; с одной стороны, конопатый, с другой - местный предатель, с
кем мне придется иметь дело единственный раз. Пять тысяч за удар. Но
каждый удар и даже все шесть, взятые вместе, не принесут больше того, что
мне уже известно.
Метод работы - по крайней мере с внештатными сотрудниками - уже ясен:
по одной поездке в каждую социалистическую страну, после чего ты выходишь
из игры или навсегда, или на долгие годы, как случилось с Моранди. При
таком положении вещей риск для внештатников действительно невелик, что же
касается штатных, то они и вовсе ничем не рискуют. Правда, из этих штатных
мне знаком только один, и у меня нет никаких шансов расширить круг
подобных знакомств.
Я смотрю - в который уже раз в течение года! - на фасад "Зодиака",
смутно вырисовывающийся в вечернем сумраке, там, между крышами домов. Все
этажи трех прижавшихся друг к другу зданий не представляют никакого
интереса: внизу - канцелярия с окошками для посетителей, повыше - службы
отдельных департаментов, еще выше - руководители отделов, среди них шеф
"Хроноса". А вот четвертый этаж углового здания с единственной комнатой
над кабинетом Эванса заслуживает самого пристального внимания. Он едва
виднеется в сумраке, тот четвертый этаж с двумя наглухо закрытыми окнами,
однако я его вижу достаточно хорошо, или мне только кажется, что я его
вижу, поскольку мне уже осточертело на него глядеть. И, как это не раз
бывает, у меня в голове начинают копошиться всякие шальные идеи, войти в
кабинет, швырнуть в лицо Эванса что-нибудь усыпляющее и взобраться по
лестнице наверх. Глупость. Чистейшая глупость. Либо карабкаться с крыши на
крышу, пока не доберусь до углового здания. Крыши крутые, но разве это
крутизна для альпиниста? Глупость? Чистейшая глупость. При помощи веревки
с крючком можно забраться на крышу четвертого этажа. Там есть слуховое
оконце, правда заколоченное. Но его можно и открыть. А потом? Потом
залезть на чердак. Есть чердак, должен быть и лаз. Если его нет, можно
проделать. Таким образом, я добираюсь до комнаты. И до сейфа. На этом,
ясное дело, все кончается. Несусветная чушь.
- Пожалуй, мы можем идти, - оповещает Эдит, выглядывая из-за двери. -
Конечно, если ты проветрился.
- Мне показалось, что я проветрился, но теперь, когда я вижу тебя, у
меня снова голова идет кругом.
- Ты просто глупеешь от пьянства, - сухо замечает она. - А
воображаешь, будто становишься ужасно остроумным.
- От пьянства и от любви, - поправляю я ее. - У тебя такой вызывающий
вид в этом платье, что человеку трудно удержаться от искушения потрогать
тебя.
Эдит и в самом деле очень хороша в нарядном, хотя и без особых
претензий, платье приглушенно-розового цвета из брюссельских кружев. Еще
одно немаловажное достоинство этой женщины: чувство меры. К сожалению, это
платье слишко заужено в талии и, на мой взгляд, слишком подчеркивает ее
прелести.
Не обращая внимания на мою болтовню, Эдит надевает плащ, берет
неизбежный в условиях этого города зонт, и мы отправляемся к Питеру Гроту.
Мой приятель Питер Грот - художник и по чистой случайности живет на
этой же набережной, где находится "Зодиак". Свое ателье он устроил в
мансарде углового здания, в нижнем этаже которого располагается наше
любимое кафе. Поэтому, когда я в мыслях принимаюсь грабить тайный архив
"Зодиака", я всякий раз начинаю с того, что наношу моему другу удар в
зубы, ошеломляю его, затем с помощью какой-нибудь стремянки забираюсь на
крышу и отправляюсь в рискованное путешествие.
Правда, у этого Питера такая хилая фигура, что если дать ему разок по
зубам, то после этого он едва ли станет на ноги, чтобы продолжить свой
жизненный путь. Хилый и худой, как вешалка, он обретает некоторую
устойчивость вопреки всем законам природы только в том случае, когда
пропустить в свою утробу изрядное количество спиртного. После этого его
расслабленные конечности обретают жесткость, позвоночный столб деревенеет,
как бы превращается в собственно столб, слова звучат воинственно, хотя и
несколько неясно, как будто доносятся из морских глубин.
К моменту нашего прихода художник пребывает в начальной стадии
одеревенения, оцепенеть успели только нижние конечности, и потому он
весьма напоминает вышагивающий циркуль. Питер открывает нам дверь, в
доказательство своего радушия издает какой-то возглас, помогает Эдит снять
плащ и вводит нас в свое ателье. В помещении до такой степени накурено,
что в первый момент мужские физиономии, женские бюсты и абстрактные
картины воспринимаются словно растворенные в сизом табачном дыму. Кроме
нас присутствуют официальная приятельница Питера Мери и два художника с
женами - этих я смутно помню после какой-то попойки, куда они пожаловали
уже под конец. Женщины одеты так, что платье Эдит кажется мне скромным до
целомудрия. Жены художников пришли в юбках, едва прикрывающих манжеты их
чулок, а у Мэри, чьи гигантские формы исключают подобную фривольность,
такое декольте, что бюст ее, того и гляди, освободится от корсажа. К слову
сказать, эта рубенсовская Венера раза в два выше Питера и в три раза шире
его, так что он вполне мог бы устраиваться на ночлег между двух ее
симметричных холмов, если бы не угроза задохнуться.
- Что бы вам предложить закусить? - спрашивает хозяин, шаря
костлявыми руками среди множества бутылок - тарелок с едой и бутербродов
на столе куда меньше.
После короткого колебания Питер выхватывает бутылку мартини - он уже
знает мой вкус - и церемонным жестом подносит нам налитые доверху бокалы.
Притихшие было гости вдруг загалдели с такой силой, что Эдит от
неожиданности чуть не уронила бокал.
- Твой Матио мошенник! - кричит один из художников.
- Зато остряк! А вот Поляков скучен - дальше некуда! - перебивает его
второй.
- О божественный Поляков! - раздается восхищенный женский голос, от
которого звенит в ушах.
- Поп-арт всех вас забил! - надрывается другая дама.
- Поп-арт сродни грязному унитазу, - гундосит хозяин, покачиваясь,
словно циркуль.
И дальше в том же духе. Словом, идет непринужденная беседа.
Поскольку характер разговора более или менее ясен, а упоминаемые
имена мне ничего не говорят, я разваливаюсь в кресле, придвинув поближе
мартини и тарелку с бутербродами, и предаюсь бездумному созерцанию. Эдит,
чья умеренная натура не позволяет ей участвовать в этом состоязании
крикунов, садится возле меня и дымит сигаретой, терпеливо ожидая, пока
силы беседующих иссякнут.
Развешанные по стенам картины - дело рук хозяина. Из всех современных
мастеров он признает только себя. Это, должно быть, весьма ценные
произведения, если принять во внимание количество израсходованной на них
краски. Творческая манера Питера характерна тем, что он наносит на фанеру
целые килограммы краски, после чего вступает в действие мастерок
каменщика.
Познакомились мы с ним случайно, в один из унылых зимних дней, в
кафе. Началось, как это обычно бывает, с проклятий по адресу непогоды,
затем мы угощаем друг друга, а под конец, когда я по своей
бесхарактерности сболтнул, что мне по душе абстрактное искусство, Питер
поволок меня в свое ателье, в одной руке - я, в другой - сетка с
бутылками.
Возможно, это знакомство осталось бы мимолетным эпизодом в нашей
жизни, если бы под действием спиртного мне не пришло в голову на
любезность ответить взаимностью. Мой жест выразился в том, что я купил
одно из самых монументальных его полотен весом примерно двадцать
килограммов. На следующий день Питер с помощью трех грузчиков лично
доставил мне приобретенную картину, а когда ее вешали - руководил этой
сложной операцией. Сперва он настаивал, чтобы его шедевр был повешен над
моей кроватью, но я деликатно воспротивился этому, потому что оказаться
раздавленным - это, по-моему, самая ужасная смерть. В конце концов
художник уступил и повесил картину в холле, над моим письменным столом,
так что с того самого дня я перестал работать дома.
Погрузившись в воспоминания о нашем знакомстве, я, кажется, задремал.
Когда меня окружает такой вот неутихающий галдеж, меня обязательно клонит
ко сну.
- Если ты шел сюда спать, надо было прихватить одеяло, - ласково
шепчет мне на ухо Эдит.
- Прости, дорогая, но я только прикрыл глаза, ибо то, что я вижу,
возмущает мое целомудрие: все эти обнаженные груди, бедра...
- Мог бы смотреть на меня. Я не обнажена.
- Верно. Не совсем.
- И было бы неплохо, если бы и ты выжал из себя два-три словечка, а
то мы с тобой сидим, как глухонемые.
Пока я ломаю голову, как включиться в светскую беседу, на помощь мне
приходит Питер.
- Милая Эдит, у меня есть для вас сюрприз. Удивительный сюрприз!
Тише! - с трудом останавливает он присутствующих и идет в угол, где
находится стереофонический проигрыватель.
Мне уже ясно, о какой сюрпризе идет речь. Питер тоже, как Эдит,
помешан на джазе. Пуская проигрыватель, художник попадает иголкой на
середину пластинки, повторяет попытку еще и еще раз, пока наконец иголка
не приблизилась к началу, затем царственным жестом указал на
проигрыватель; вот, мол!
От динамиков исходит довольно унылое и нестройное бренчание гитары.
- В этом нет никакого ритма, - осторожно бормочу я.
- Молчи, - осаживает меня Эдит. - Это тебе не твист, а серьезный
джаз.
- Не понимаю, почему серьезный непременно должен быть скучным...
С упоением слушая нестройное бренчание, она зажимает мне рот.
- Джанго Райнгард! - объявляет Питер, совсем как возвещают во дворце:
"Его величество король". - Запись совершенно неизвестных импровизаций.
Чудом обнаруженная несколько месяцев назад.
- Он поистине фантастичен! - вздыхает Эдит. - Такую пластинку я
подарю Доре.
Эта фраза обронена мимоходом и вроде бы не имеет никакого значения.
Но я ловлю ее и стараюсь сохранить в памяти. Дора... Что за Дора?..
Вероятно, Дора Босх.
- Они бывают в магазинах? - обращается моя секретарша к Питеру.
Однако вопрос ее тонет в общем шуме, который внезапно усиливается.
- Обожаю Джанго!
- Чепуха! Из пяти старых мотивов он делает один новый...
- Ты бы послушал джаз "Месенджер"!
- А Джерри Малиган...
- Сидней Бекет...
И прочая пеструшка.
Вскоре серьезный джаз сменяется несерьезным.
В динамике теперь звучит банальный рок, который воспринимается
спорщиками как гимн примирения, все как один, в том числе и толстая Мери,
вскакивают со своих мест и начинают кривляться кто во что горазд. Эдит
тоже вовлечена против своей воли в танцевальные страсти. Однако мне
удается выйти сухим из воды - я делаю вид, будто давным-давно уснул.
- Дорогая Эдит, - говорю отеческим тоном, когда мы уже ночью
возвращаемся домой, - у меня создается впечатление, что один мой совет,
который я когда-то дал тебе, ты не принимаешь во внимание.
- Какой именно? Ты мне даешь столько советов!
- Все тот же: чтобы ты избегала случайных знакомств. Скажи, что у
тебя общего с этой Дорой Босх?
- Как это что общего?! Мы обе секретарши.
- Конкретнее!
- Однажды мы с нею встретились в магазине грампластинок на
Кальверстрат. Обменялись несколькими словами. Выяснилось, что обе мы
помешаны на джазе. Два-три раза дарили друг другу пластинки. Больше
ничего.
- Ты бывала у нее дома?
- Еще нет.
- И не придется. Вообще впредь никаких взаимных услуг, никаких
интимностей.
- Знаешь, Морис, я не забываю, что ты мой начальник, но твое
опекунство уже становится невмоготу.
- Оставь эту свою сцену для другого раза. Дора Босх - секретарь
Эванса.
- Ну и что из этого?
- А Эванс терпеть не может, когда кто-то вертится вокруг его людей.
Счастье, что он не пронюхал о ваших встречах в магазине.
- Тебя преследуют призраки.
- Эванс не призрак. И, должен тебе сказать, твои попытки добиться
чего-нибудь через Дору Босх - детская затея. Дора не ступала и не ступит
ногой в комнату на четвертом этаже. Так же как и ты. А твоя хитрость
кончится тем, что тебя, а с тобой заодно и меня в один прекрасный день
выставят из "Зодиака". Поэтому я настоятельно прошу тебя не забывать о
нашей первоначальной договоренности.
- Хорошо, Морис! - устало отвечает женщина. - Пусть будет по-твоему.
Только не надо так дрожать за свое место.
Выходные дни начинаются в атмосфере холодной войны. В субботу,
ссылаясь на то, что она не голодна, Эдит отказывается идти в ресторан.
Вечером тоже отказывается выходить из дому, потому что ей хочется спать. Я
бы мог ей сказать, что дуется она напрасно, и настоять на своем, но, если
человек начинает хандрить, лучше всего оставить его в покое, чтобы он сам
избавился от хандры. Совершив небольшую прогулку, я устраиваю себе
холостяцкий ужин с пивом и солидной дозой размышлений, затем снова иду
гулять. Незаметно для себя оказываюсь на берегу канала. Это один из
соединительных каналов, давно не используемый. У его левого берега в тени
деревьев стоит на вечной стоянке несколько барж. В Голландии часто беднота
живет на таких баржах, превратив их в жилища. Мое внимание привлекает
вторая баржа справа. Оконце одного из помещений светится, в нем хорошо
виден склонившийся над столом мужчина. Он ест. Это Ван Альтен.
"Ну и что из этого, что Ван Альтен?" - говорю я себе, поворачивая
обратно. Райман утверждает, что не может понять этого человека. Я тоже.
Правда, мне удавалось несколько раз понаблюдать за ним издалека, чтоб
лишний раз убедиться, что у этого мрачного человека укоренились
автоматические и скучные привычки - от баржи до учреждения, от учреждения
до баржи, с коротким заходом к булочнику, зеленщику и бакалейщику.
Привезенный из Америки, вероятно, Эвансом, он живет в родной стране как
иностранец. Никаких друзей, никаких развлечений, никаких страстей. Он
спокойно чувствует в своей комнате без всяких занавесок, поскольку
скрывать ему нечего, поскольку у него вообще ничего нет своего личного.
Но отсутствие каких бы то ни было желаний - если это не заведомая
глупость или проявление маниакального аскетизма - тоже подозрительно.
Обычно человек подавляет свои желания во имя чего-то, тщательно
скрываемого от окружающих. Какова же тайная страсть Ван Альтена и есть ли
у него вообще такая страсть?
Только к чему все это? Ван Альтен лишь маленькая деталь в сложном
механизме, который необходимо постичь, чтобы проникнуть в стальной сейф
"Зодиака". В здании фирмы Ван Альтен никогда не остается один, у входа
всегда бдит портье; наверху, в комнате, где хранится архив, наверняка есть
дежурный, если судить по узенькой полоске света. Ван Альтен не располагает
ни малейшей возможностью что-либо вынести оттуда, так же как я не в
состоянии заставить его это сделать.
Ван Альтен - это то же, что Дора Босх, - одна из системы букв,
образующих в определенной комбинации нужное слово. Вот чего не способна
уразуметь моя секретарша, отваживаясь на столь глупый риск. А может, она
уразумела, только нервы у нее больше не выдерживают - "Фишер и К", - и
скрывающиеся за "Фишер и К" слишком ее торопят. Эдит, видимо, все же
поддерживает с ними связь - письменную или встречаясь с кем-то - и,
вероятно, снабжает какими-то скудными сведениями, по мере того как ей
удается что-нибудь выведать во время посещений архива или разговоров в
кафе. Ее задача куда проще - на экономические секреты никто серьезно не
смотрит. А вот те, что стоят за спиной "Фишер и К", должно быть, ждут
большего, они-то и давят на нее, и она запросто может сделать неверный
шаг, если ее не придержать.
Чтоб она не натворила глупостей, самое верное средство - отправить ее
в родные места, но позволить себе такую роскошь я не могу, поскольку это
не соответствует ни желаниям моим, ни возможностям. В моем положении не
мешает иметь лишние глаза и уши, не говоря уже о прочих положительных
достоинствах моего секретаря.
Я снова на оживленных улицах, а мысли мои непрестанно копошатся
вокруг загадочного ключа от проклятого сейфа. Верно, Ван Альтен и Дора
Босх лишь буквочки в сложном слове-ключе. Но эти буквы при случае могут
сыграть свою роль. В конце концов, ведь слово состоит из букв. Потому все
они должны быть налицо.
В воскресенье Эдит соблаговолила спуститься ко мне. Обычно в этот
день мы обедаем дома, она сама готовит что-нибудь нехитрое из того, что
есть в холодильнике.
- Что тебе приготовить на обед? - спрашивает она чисто служебным
тоном.
- Какой-нибудь суп - может, от него улучшится настроение.
- А что с твоим настроением?
- Ничего. Я имею в виду твое.
- Если бы ты действительно заботился о моем настроении, ты бы вел
себя более прилично, - заявляет Эдит и удаляется на кухню.
Коль скоро она взялась философствовать, дело пошло на поправку. Будем
надеяться, обязанности хозяйки ускорят процесс выздоровления.
Обед, приготовленный моей секретаршей, хорош тем, что не таит никаких
неожиданностей: томатный суп и бифштекс с жареным картофелем. Разговор во
время обеда - тоже. Здесь дома, разговор у нас не клеится. Не знаю, кто
придумал эту глупую фразу: "Чувствуй себя как дома". Когда я дома, при
каждом слове я вижу катушку с магнитофонной пленкой, которая неумолимо
вращается где-то рядом. Внутреннее упрямство заставляет меня подолгу
молчать. То, что катушка вертится впустую, доставляет мне удовольствие. Но
поскольку молчание при известных обстоятельствах тоже говорит кое о чем, я
не могу позвлить себе молчать и тогда приходится прибегать к пустой
болтовне.
- Дорогая Эдит, - говорю я, прожевывая бифштекс и заглядывая в
местный еженедельник, - тут пишут о том, что великие державы ищут пути к
взаимопониманию. Не пора ли и нам последовать их примеру?
- Я себя не причисляю к великим, - отвечает она. - В отличие от тебя.
- Я - тоже. Правда, порой я напускаю на себя важность, начинаю
куражиться. В общем, я кажусь лордом только тем, кто не знает, что у меня
этот костюм единственный.
- Сегодня ты на удивление скромен, - сухо замечает секретарша. - Но
это тоже поза. Нет, у тебя масса костюмов. Только все они карнавальные.
И все в подобном духе - фразы, слова, паузы, а машина, стоящая где-то
рядом, глотает их, чтоб превратить в десятки метров пленки, в документ, не
имеющий ровно никакого значения.
Досаднее всего, что эта невидимая машина подстерегает меня и вне
дома. В ресторане и даже на улице, когда, почувствовав себя свободной,
Эдит пускается в разговоры, совершенно невозможные дома, я не перестаю
думать о скрытом микрофоне и вращающейся катушке, которая неутомимо
отпечатывается и накручивает слово за словом, все, о чем бы мы ни
говорили. Но человек ко всему привыкает. И всему плохому, существующему на
свете, придумывает оправдания. Я, например, утешаю себя тем, что в наше
время мысли пока что никому не удается записывать. И спешу воспользоваться
этим. Голова прямо раскалывается от дум. Хотя и без пользы.
Наступившая рабочая неделя обещает такую же скуку, какую я равными
дозами принимаю столько недель подряд: подготовка предложений, переписка,
просмотр почты, телефонные разговоры или пятиминутные доклады
Вермескеркену. Но во вторник разыгрывается аттракцион, не укладывающийся в
привычные рамки.
Пробило пять часов, мы с Эдит отправляемся домой, и уже на тротуаре
перед нами вырастает Райман.
- Ах, какая удача! Меня послали за вами! Шеф приглашает вас на
небольшой коктейль.
Он ведет нас к стоящей поблизости машине, и, поскольку это черный
"роллс-ройс" Эванса, спрашивать, о каком шефе идет речь, нет надобности.
- Как это вдруг вспомнили о нас? - спрашивает Эдит с кислой миной,
когда мы трое тонем на широком кожаном сиденье и бесшумная, словно
катафалк, машина трогается с места.
- Сами понимаете, такого рода дела происходят или неожиданно, или
вовсе не происходят.
Глядя на его бледное лицо и мутные глаза, можно предположить, что он
прикладывается с самого утра.
- Мы начали вчера, - поправляет меня Райман, как бы угадав мою мысль.
- Я должен тебе сказать, наш Эванс исключительный человек. Сам я, как тебе
известно, довольно-таки стоек, но перед шефом готов снять шляпу. Ничего с
ним не делается, чемпион, да и только.
"Шеф у себя на вилле".
...Закладка в соц.сетях
