Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
....
- И с твоими глупостями... Зачем тебе понадобилась эта штука?
Женщина бросает взгляд на бинокль, и лицо ее обретает таинственное
выражение. Она делает жест - молчи, дескать, - и говорит небрежным тоном:
- Театральный, конечно. Я купила его в магазине случайных вещей. Ты
ведь знаешь, я близорука, а так как мне предстояло пойти в театр...
Ясно, к этому надо будет вернуться. Но не сидеть же нам сейчас сложа
руки. Я подхожу к женщине и обнимаю ее за плечи, прикрытые мягкой тканью
халата.
- Дорогая Эдит, ты совсем как Венера, выходящая из воды...
- Не говори глупостей...
- ...Хронос и Венера, - продолжаю я. - Бог Времени и богиня Любви...
- Хронос не бог, а титан. Плаваешь ты, как я вижу, в мифологии.
Последние слова едва ли доходят до моего сознания, так как лицо
женщины почти касается моего и не позволяет мне сосредоточиться. Эдит не
противится, но ее поведение не выражает ничего другого, кроме терпеливой
безучастности. Такого рода моменты в наших отношениях не больше чем игра,
притом не такая уж интересная для партнеров. А ведь игры тем и отличаются,
что все в них кажется настоящим, а на деле одна только видимость.
Несколькими днями позже мне звонит Уорнер и спрашивает, не мог бы я
зайти к нему. Что делать, как не зайти, хотя Уорнера я уже стал видеть во
сне.
Человек в сером костюме и с серым лицом встречает меня со своей
холодной вежливостью, предлагает сесть и подносит сигареты. В последнем
сказывается особая благосклонность, потому, что сам Уорнер не курит.
- В тот день, когда вы рассказывали мне о своей поездке, вы умолчали
кое о чем, - говорит Уорнер после того, как я закуриваю.
- Если я и умолчал о чем, то лишь потому, что об этом вам должен был
рассказать другой.
- Другой рассказал, - кивает библейский человек. - Но вы об этом
умолчали. Вы мне не доверяете, Роллан?
- Почему же? Разве я не позволил вам выудить из моей биографии все до
последней мелочи...
- Да, но это же я выудил, а не вы мне доверили.
- Знаете, доверять в нашем деле и в наше время...
- И все же, - прерывает меня Уорнер, - Райману-то вы доверили.
- Стоит ли об этом говорить? Оказал человеку большую услугу. Услугу,
которая мне ровным счетом ничего не стоила.
Человек за столом окидывает меня испытующим взглядом.
- Полагаю, вы имеете представление о характере этой услуги?
- Естественно. В сущности, Райман мне сказал, что потом все объяснит,
но так ничего не объяснил, да и я не расспрашивал его. Извините, но для
меня это всего-навсего эпизод, который больше касается Раймана, чем меня.
- Этот эпизод в одинаковой мере касается вас обоих. Райман поступил
неправильно. Вы - тоже.
Я пожимаю плечами - пусть, мол, будет так - и разглядываю свою
сигарету.
- У нашей фирмы широкие торговые связи со странами Востока, и мы
желаем, чтоб самоуправство того или иного нашего представителя фирмы
ставило нас под удар. Райман действовал на свой страх и риск и, вероятно,
ради собственной выгоды, а вы ему помогали, хотя разрешения на это никто
вам не давал.
- Надо было меня предупредить, что я могу делать и чего - не могу.
- Как же я мог предупреждать вас о том, что мне и в голову не
приходило. Но теперь считайте, что вы предупреждены. "Зодиак" -
коммерческая фирма, и ваши действия как представителя этой фирмы не должны
выходить за рамки торговых отношений.
Он опять смотрит на меня и добавляет уже более мягко:
- Конечно, человек вы новый, и мы прекрасно понимаем, что главная
тяжесть вины ложится на Раймана. Допускаю даже, что вы подумали, будто
Райман действует по нашим инструкциям.
- Я вообще над этим не задумывался, - признаюсь я с некоторым
чувством досады. - Должен вам сказать, я уже почти забыл об этом.
- Вот и чудесно, - удовлетворенно кивает Уорнер. - А теперь забудьте
совсем.
"Дойдет и до этого, - говорю я себе, выходя в коридор. - Но только
после того, как выведем вас на чистую воду". Поворот неожиданный, хотя и
не совсем непредвиденный. Райман, сомневаться не приходится,
руководствовался их инструкциями и, скорее всего, инструкциями этого
святого Адама. Первой их целью было проверить меня. Второй - вовлечь в их
тайную деятельность. Теперь становится очевидным, что задача номер два,
если она вообще существовала, отменяется. Они умывают руки. Райман, мол,
действовал по неизвестно чьему наущению, но, во всяком случае, без ведома
"Зодиака". Фирма опять встает во все своем испорченном блеске. Чем все это
объяснить? Тем, что мне все еще не доверяют? Или, убедившись, что я не
являюсь коммунистическим агентом, полагают, что я агент иного рода? А
может быть, вообще во мне нуждаются? Тут есть над чем поразмыслить.
Вечереет. Эдит стучится в дверь моего холостяцкого жилища, чтоб
вытащить меня в кино. Нет ничего лучше жить рядом с любимой женщиной, но
отдельно от нее. Особенно если эта женщина похожа на Эдит и никогда не
придет к тебе сама, разве что вы договорились пойти куда-нибудь вместе.
По правде говоря, мне неохота куда-либо идти, но я обещал ей и не
вижу возможности отвертеться.
- Ты мне ничего не рассказала про бинокль... - подсказываю я, когда
мы выходим на улицу и раскрываем зонты.
- Что тебе рассказывать, когда ты сам догадался. Рассматриваю
"Зодиак".
- И на кой черт тебе его рассматривать?
- Позавчера вечером точно над кабинетом Эванса блеснул огонек. Если
ты заметил, окно над кабинетом всегда закрыто ставнями. Но в тот вечер
кто-то, видимо, открыл на мгновенье ставни и блеснул свет...
- Этот "кто-то" всего-навсего уборщица.
- Уборщица! В десять часов вечера? Да будет тебе известно, в семь
часов "Зодиак" уже на замке. А уборщицы работают по утрам.
- Мне все же непонятно, почему тебя так волнует тот огонек и то
помещение.
- Ты там бывал?
- Я даже не представляю, как туда попасть.
- А я знаю: туда можно попасть единственным способом - по лестнице,
через кабинет Эванса.
- Это мне не интересует. И тебя тоже не должно интересовать.
- Но послушай, Морис: если в "Зодиаке" есть секретный архив, он
должен храниться именно там. И занимается им Ван Альтен.
Ван Альтен - второй секретарь Эванса. Этот замкнутый, мрачный тип
появляется в коридорах очень редко.
- Ладно, - киваю я. - Авось с помощью бинокля тебе удастся прочитать
секретные бумаги. Он показался мне достаточно мощным для такого дела.
Этим разговор кончается.
Фильм, к моему ужасу, оказался каким-то гибридом любовной истории со
шпионажем; обоих партнеров убивают у берлинской стены. Кинотрагедия
доходит до моего сознания весьма смутно, отрывочно, потому что все это
время меня занимает трагедия иного порядка, то есть моя собственная.
Трагедия человека перед наглухо закрытым сейфом. Я лишен даже возможности
ознакомиться с обстановкой, поскольку постоянно нахожусь в изолированном
кабинете и могу наблюдать только фигуру своей секретарши. Я не в состоянии
что-либо уловить из случайных разговоров, поскольку они ничего не
содержат. Я не могу сам вызывать кого-либо на разговор - запрещено, не
могу следить за кем бы то ни было - запрещено, не могу делать попытки
пробраться куда-либо - это тем более запрещено. Не могу воспользоваться
имеющейся аппаратурой. Не могу прибегнуть к услугам Эдит, потому что это
слишком рискованно и, по-видимому, бесполезно. И поприжать никого не могу.
Тогда что же я могу? Ходить в кино? Заниматься служебной перепиской?
Развлекаться с женщиной, которая ничего интересного во мне не находит?
Скучать? Трепать себе нервы? Ждать?
- Грустно, правда? - спрашивает Эдит, когда мы выходим из зала.
- Очень! - отвечаю я, думая о своем.
- Хотя довольно правдоподобно.
- Трудно сказать. Не разбираюсь в этих делах.
- Я тоже. Но кажется правдоподобным.
- О да! Поскольку кончается трагически. Трагический конец всегда
похож на правду, потому что в жизни многое кончается трагически.
- Ты так думаешь?
- Что тут думать, когда это очевидно.
- Говорят, будто есть на свете и счастливые...
- Говорят... А ты спроси у того, кто так говорит, где эти счастливые.
Мы медленно идем по Кальверстрат, как всегда, особенно по вечерам,
запруженной народом. Кальверстрат в Амстердаме - царство пешеходов, в эти
отвоеванные ими пределы не может сунуться ни одна машина. Каким-то чудом
обходится без дождя, зато все заволакивает туман, и сквозь его
полупрозрачные рваные завесы освещенный мир улицы являет собой странное
видение. Неоновые огни реклам, светящиеся витрины, силуэты прохожих - все
это проступает так смутно, неясно, как будто на размытом водой рисунке.
- Ты, Морис, вечно какой-то угрюмый, - нарушает молчание Эдит. -
Странно, в тебе столько энергии, ты бы должен быть жизнерадостным.
- Зато ты само веселье.
- Ага, а откуда мне его брать?
- Возвращайся время от времени к воспоминаниям детства, - советую я.
- К воспоминаниям детства? Ничего более грустного в моей жизни не
было.
"Совсем как в моей, - отмечаю про себя. - Только сейчас и мне не до
воспоминаний".
- Твой отец был...
- Ужасно кислый и прижимистый, - беззастенчиво лгу я, поскольку мне
даже не известно, кто был мой отец.
- А мать...
- Плаксивая, пропахшая валерьянкой, - продолжаю лгать, так как не
знаю и матери.
- И все-таки они устраивали тебе елку, дарили подарки...
- Из этих "полезных" и дешевых, что продаются в картонных коробочках,
- пытаюсь я импровизировать. - А тебе так-таки ничего не дарили?
- Кто мне мог дарить? В рождество нас водили на елку, ту, что
устраивало общинное управление, на ней, правда, висели кое-где игрушки, и
каждый из нас надеялся получить подарок, но игрушки с елки никогда не
раздавали, потому что нас было так много, что двух десятков игрушек было
бы слишком мало.
- Ну вот, все же была елка, - примирительно вставляю я.
- Елка... Елка для детей бедняков... Может ли быть что-нибудь более
грустное. Лучше бы их вовсе не устраивали, этих елок для бедных.
Мы выходим на берег канала. Над водой протянулись гирлянды
электрических лампочек, сейчас все они горят, поскольку сегодня суббота, и
это наводит меня на мысль, что спешить нам некуда и мы можем зайти
куда-нибудь посидеть.
В частном, уютно помещении находим свободные места. Столиками здесь
служат тщательно отполированные бочонки. На бочонок нам ставят бутылку
красного вина и что-то из еды. Люди негромко беседуют, обстановка
располагает к отдыху. Но вот перед стойкой появляется длинноногий и
длинноволосый юноша с гитарой. "Ну все, - мелькает у меня в голове, -
придется бежать!" Но счастье в этот вечер нам не изменяет - косматый
оказался лиричной натурой; выдав несколько погребальных аккордов, он
начинает петь, и его бархатный голос тотчас же овладевает вниманием всех:
Нет, не обещай мне безоблачных дней,
безбрежной лазури и солнца.
Мне по сердцу дождь, этот серый туман,
не надо, оставь мне плохую погоду.
Затем идут еще несколько куплетов, напоенных влагой и скорбью, за
каждый следует рефрен:
Пускай меня хлещут
и ветер, и дождь.
Что может быть лучше
плохой погоды?
- Полезная мораль, - замечаю я, когда длинноволосый заканчиваю свою
элегию. - Поскольку плохого в жизни куда больше, чем хорошего, не остается
ничего другого, кроме как смириться с ним.
- Примиренческая позиция, - брезгливо морщит нос Эдит. - Ненавижу я
ее. - И добавляет: - А песня хорошая.
"Да и вино неплохое", - готов продолжить и я, чтобы не заниматься
пустыми разговорами, заказываю вторую бутылку.
Наконец мы выходим на улицу. Ночь совсем как в той песне. Моросит
дождь, на ветру мечутся тучи водяной пыли, раскачиваются гирлянды
электрических лампочек, а в канале неслышно струится вода, унося желтые и
лиловые отражения огней. Мы медленно идем по набережной, не обращая
внимания на дождь, совсем как старожилы. Я уже намериваюсь повернуть в
переулок, ведущий к дому, но Эдит ловит меня за руку.
- Пройдемся еще по набережной.
- Ты хочешь сказать - до "Зодиака"?
- Только посмотрим.
- Послушая, Эдит...
- А что в этом особенного, господи! Прогуливаемся, как все люди.
- Тут никогда не бывает прохожих, особенно в такой час. И потом, нам
совсем не по пути.
Все же долг кавалера побуждает меня уступить ей, и мы продолжаем
медленно идти вдоль канала, подталкиваемые мокрым ветром.
- С чего ты взяла, что в помещение можно попасть лишь через кабинет
Эванса? - спрашиваю я как бы ради того, чтобы поддержать разговор.
- Я это знаю.
- Я тоже знаю, но не в это дело. Как ты узнала? Видела сама или
выпытала у кого-нибудь?
- Ох, опять ты за свое, - вздыхает Эдит. - Выпытывать я не
собиралась, можешь быть спокоен. Достаточно заглянуть к секретарше Эванса
да повнимательней приглядеться к фасаду, чтоб в этом убедиться.
- А почему ты думаешь, что там хранится архив, да еще секретный?
- Потому что, когда я однажды копалась в общем архиве и кто-то пришел
за каким-то документом, чиновник сказал: "Это не у нас. Это в архиве
председателя". Значит, если в "Зодиаке" вообще хранятся какие-то бумаги по
части особо секретных сделок, то искать их следует в архиве Эванса, а не в
общем архиве.
- Глупости! Как ты не можешь понять, Эванс в этом учреждении только
для парада.
- В торговых делах - да. Но я полагаю, что у этого человека есть и
другая специальность...
- У каждого есть вторая специальность. Одни в свободное время ходит
на рыбалку, другие собирают почтовые марки, третьи занимаются шпионажем.
Экономическим, конечно.
- Ты просто невыносим.
- Но если у Эванса есть архив, - продолжаю я, стараясь укрыться под
зонтом Эдит, - и если в этом архиве действительно хранятся серьезные вещи,
он бы не стал доверять их местному человеку вроде Ван Альтена.
- Ван Альтен вовсе не местный. Его привезли из Америки, куда он
эмигрировал во время войны.
- Ты из пальца высосала?
- Случайно узнала, - отвечает женщина.
Мне не терпится возразить на это "случайно", но Эдит, шикнув,
замирает у самого моста.
Прямо перед нами высится темный фасад "Зодиака". В сущности, это
четыре старых узких здания, прижавшихся друг к другу. Внутри их
основательно переоборудовали и соединили коридорами. Здания трехэтажные,
только одно, угловое, имеет четыре этажа. Весь третий этаж в нем занимает
кабинет Эванса с приемной, в которой находится секретарша. Если в приемной
никакой лестницы нет, очевидно, в помещении под кабинетом можно попасть
только через кабинет самого Эванса.
Четвертый этаж, к которому сейчас прикованы наши взгляды, имеет два
окна, и оба плотно закрыты железными ставнями.
- Смотри! - шепчет Эдит.
Сквозь узенькую щелочку под ставне пробивается желтоватый свет.
- Похоже, Ван Альтен еще роется в архиве, если это вообще архив, -
бормочу я.
- А может, ночное дежурство, - высказывает предположение Эдит.
- Пошли, - говорю я, - а то снова пустили душ.
Дождь и в самом деле усилился. Не успели мы тронуться с места, как
хлопнула парадная дверь "Зодиака". Прямо на нас шел человек. Эдит удалось
разглядеть: это был Ван Альтен. Но желтый свет продолжает цедиться сквозь
щелку под ставней четвертого этажа.
Я быстро поворачиваюсь спиной к зданию, обхватываю обеими руками
женщину и долго целую ее. И не знаю, ее ласковые губы тому причина, или
эта дождливая ночь, или рассказ про елку для бедных, но объятия мои вдруг
становятся сильными и страстными и продолжаются до тех пор, пока
проследовавший мимо нас человек не повернул на мост.
- О Морис! Ты еще никогда меня так не целовал, - произносит Эдит
после паузы.
7
Итак шел сентябрь. Остается только добавить, что речь идет о втором.
Уже год, как меня приютил Амстердам и я живу в большом семействе
"Зодиака", а от цели я все так же далеко, настолько далеко, что у меня
даже нет четкого представления, какова она, эта цель.
Я сижу в своем кабинете и просматриваю сегодняшнюю почту. Нависшие
дождевые тучи лениво ползут к морю, и небо от них какое-то лилово-серое.
Иногда между тяжелыми тучами образуется небольшой проем и сквозь него
падает сноп солнечных лучей, ярко освещая какую-нибудь колокольню,
окрашенную в зеленый цвет, или крутую черепичную крышу. Но тучи быстро
смыкаются, и на улице снова делается уныло и сумрачно, как в погребе.
Моя секретарша на месте, то есть целиком в поле моего зрения, всякий
раз как я отрываю взгляд от писем. Она погружена в чтение какой-то книги,
вероятно по истории кино. После "серьезного джаза" это второе увлечение
Эдит, для меня столь же необъяснимое, как и первое. Смотреть фильмы - это
еще куда ни шло, по крайней мере можешь убить время. Но слепнуть над
томищем, чтобы узнать, кто, как и с какой целью делал эти фильмы, такое
уже не укладывается в моем воображении. Я бы легко мирился с этой причудой
моей секретарши, не отвлекай она меня от раздумий своей манерой сидеть,
небрежно закинув нога на ногу.
Было бы несправедливо утверждать, что я пухну от безделья. Напротив,
со сделками все обстоит благополучно, и мы с Карлом Ришаром, как последние
дурачки, радуемся тому, что "Хронос" прочно обосновался на некоторых
рынках и уже прокладывает себе путь на Запад. Среди лежащих передо мной
писем есть довольно пространные. Это свежие заказы, и мне невольно
приходит в голову мысль, если бы и в другом деле все складывалось так же
удачно, можно было бы пуститься в пляс.
Однако с другим делом у меня что-то не клеится. Искусство ждать. И
все-таки ожидание не всегда приближает нас к цели. Можно терпеливо, до
самоотвержения ждать поезда там, где он не проходит. Порой мне начинает
казаться, что я в аналогичном положении. Я обосновался в "Зодиаке" и
воображаю, что совершил бог весть какой подвиг, а, в сущности, у меня нет
никаких доказательств, что "Зодиак" не просто коммерческое предприятие.
Наоборот, наблюдения убеждают меня в том, что это обычная, хотя и весьма
солидная, фирма, поддерживающая деловые отношения чуть ли не со всем миром
и торгующая всевозможными товарами: стиральными машинами и холодильниками,
пылесосами и электрическими плитами, электробритвами и фотоаппаратами,
радиоприемниками и телевизорами и даже часами "Хронос". Короче,
располагающая всем, кроме необходимой мне информации.
Ван Вермескеркен поглощен торговыми операциями. Начальник отдела
вроде меня может войти к исполину в любое время и ничего подозрительного
не обнаружит. Какой отдел ни возьми, шефы корпят над бумажками. Один Адам
Уорнер несколько менее доступен, но и его задачи едва ли выходят за рамки
подбора кадров. Эванс, можно подумать, вообще ничем не занимается, разве
что устраивает приемы, подписывает контракты да время от времени
встречается с приятелями по случаю очередной попойки. А для председателя
такой фирмы, как "Зодиак", это вполне нормально - ничего не делать.
Когда я спросил однажды у Эдит, как ей удалось выведать, что у Эванса
есть вторая специальность, женщина ответила:
- Я и не старалась выведывать. Просто у меня есть глаза.
- Я тоже не слепой.
- Да, но ты бегаешь по коридорам и не роешься в архиве, как я. У
Эванса, который ничего не делает, слишком большой личный персонал.
- Персонал, состоящий из двух человек.
- И еще трех-четырех, что не находятся при нем неотлучно.
Позже я убедился в ее правоте. Только те трое-четверо, что не
находятся при нем неотлучно, скорее всего, выполняют работу прислуги.
Хозяин, пусть он даже дутая величина, не может обходиться без слуг, раз он
владеет роскошным особняком и загородной виллой.
Райман. Во всей задаче пока что это единственное неизвестное, которое
мне удалось найти. Но сколь велика от этого польза? Одно время мой контакт
с Моранди казался мне пределом мечтаний. Сейчас я в контакте даже с его
шефом, и в каком контакте - нас связывает почти дружба. И все-таки мне
кажется, что я осужден вечно дожидаться поезда, который либо вообще не
существует, либо проходит где-то в сотнях километров отсюда.
Эдит вправе упрекать меня в самоуверенности. Иной раз я потрясаю этим
для острастки, однако только мне ведомо, насколько присуща мне
самоуверенность, особенно после года бесплодного ожидания.
Имей я в своем распоряжении людей и необходимую экипировку, Райман
наверняка привел бы меня к следующему звену в цепи. Только это все пустые
мечты, чтобы коротать время. Вся моя команда - это я сам, а согласно
инструкциям, подслушивание и слежка - вне полученных мною правил игры. Не
говоря уже о том, что в данных условиях это трудноосуществимо. Разумеется,
у меня есть некоторая аппаратура - мои глаза и уши, - которая тоже могла
бы выполнять определенную работу, если принять во внимание, что почти
каждый день я встречаюсь с Райманом, чтобы распить бутылочку мартини. Но и
в этих интимных беседах наши откровения ограничиваются общими темами о
погоде, о новых фильмах, о женщинах как таковых, да о проблемах рекламы.
Последний, более серьезный разговор состоялся после того, как меня вызывал
к себе Уорнер.
- Впутались мы в историю, - пробормотал тогда конопатый. - В
сущности, я тебя впутал. Хорошо, что все обошлось благополучно. Прости и
забудь!
Вот и все, если не считать того, что мы съели и выпили.
Не стал я ни прощать, ни забывать, и Райман по-прежнему остается у
меня на примете, но толку от этого пока никакого. Конопатый постоянно
разъезжает - то он в Венеции, то в Женеве, он же устраивает встречи, обеды
в честь того или другого лица, и вся эта суета вполне естественна для
такого бога рекламы, как Райман, но для того, чтобы понять, где кончается
то, что естественно, и начинается нечто другое, надо обладать целым
взводом помощников, и притом не третьеразрядных.
Я уже заканчиваю просмотр корреспонденции, во время которого позволяю
себе заниматься обдумыванием вещей вроде тех, о которых только что шла
речь, как в коридоре раздается мелодичный и многообещающий звонок: сегодня
пятница, конец рабочего дня, конец рабочей недели. Эдит отрывает глаза от
книги и смотрит на меня, но, так как я все еще занимаюсь письмами, она
снова погружается в чтение. Это мне нравится в ней: чиновничьи замашки ей
не присущи.
Едва замолчал звонок в коридоре, зазвенел телефон. Секретарша отлично
знает, кто мне может звонить, поэтому нажимает на кнопку, и я поднимаю
трубку.
- Морис, зайдем выпьем по стаканчику или ты торопишься домой, мой
мальчик?
- Я не против, при условии, что угощаю я.
- Чудесно. Через пять минут в кафе.
Вручив папку с корреспонденцией Эдит, я встаю.
- Мы с Райманом заглянем в кафе на углу. Пойдем, если хочешь.
- Ну нет, мерси. Только смотри, чтоб он тебя не потащил по всяким там
стриптизам. Мы приглашены на вечер к Питеру.
Еще одна положительная черта в характере моей секретарши: она
способна предоставлять свободу, не следует тенью, как ревнивая жена.
Раймана я застаю за столиком у самого окна. Столики здесь маленькие,
потому что и само кафе невелико; кокетливое заведеньице, отделанное
пластиком, с неоновым светом, с зеркалами, рассчитано на пять-шесть
человек, хотя здесь находят приют добрых три десятка детей "Зодиака".
- Давай возьмем целую бутылку, а? - предлагает конопатый, когда я
усаживаюсь напротив него. - Надо пожалеть официанта, смотри, какое
столпотворение.
Целая бутылка мартини - многовато для скромного аперитива, однако
опасность не столь велика, если учесть, что мой партнер опрокидывает рюмки
как в прорву. Нам приносят ведерко со льдом, бутылку и газированную воду,
и Райман с видом профессора, готовящегося к ответственной лекции,
наполняет бокалы. У него всегда серьезный вид, особенно перед большой
выпивкой. Пропускаем по глотку мартини, чтобы определить его температуру.
Потом следует вступительный вопрос:
- Ну, что нового?
И мой неизменный ответ:
- Если не считать очередных сделок, ничего.
В трех шагах от нас, возле бара, пьет и ведет беседы низший персонал.
До меня долетают обрывки фраз. Ничего существенного. Всегда ничего
существенного. За окном размеренным шагом проходят Ван Альтен с поникшей
головой.
- Подобные типы - для меня загадка, - говорит Райман, завидев
архивариуса.
- Для меня тоже. Особенно этот. Но об этом лучше помалкивать.
- Я ни разу не видел, чтобы он зашел в кафе...
- Вероятно, ему не хватает денег.
- И он не в состоянии расстаться со своей траурной маской.
- А может, страдает печенью.
- Возможно. А что касается денег, то я с этим не могу согласиться. Я
и сам вынужден считать деньги, однако это не мешает мне жить
по-человечески.
- На избыток денег никто никогда не жалуется, - философски замечаю я.
Райман задумчиво смотрит на меня, потом говорит почти шепетом:
- Если бы наш дорогой Адам не совал всюду свой нос, у нас их было бы
куда больше, и у меня, и у тебя.
- Ты думаешь?
- Я в этом уверен.
- К сожалению, у этого Уорнера достаточно длинный нос.
- Не такой уж он и длинный. Тут, скорее, виновата моя наивность. Этот
человек так умеет заморочить тебе голову своими вопросами, что, сам того
не ведая, можешь обронить что-то, что можно было бы и не выкладывать. Но
это послужит мне уроком. В конце концов, мы боремся за дело свободного
мира, а не ради выгоды. Верно?
- По правде сказать, Конрад, дела свободного мира мало меня
интересуют, если они не приносят мне выгоды. Может, это покажется тебе
м
...Закладка в соц.сетях
