Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
...На жаргоне "Зодиака" это означает, что у
Эванса запой. Председатель пускается в разгул редко, и это все стараются
держать в тайне, а как же иначе - сан. Но, поскольку, войдя в раж, Эванс
веселости ради приглашает на виллу и случайных женщин, отзвуки таких
пирушек слышны подчас очень далеко.
- Пожалуй, мы едем не вовремя, - бормочу я. - С опозданием на
денек-полтора.
- Глупости! Ты не знаешь Эванса: для него веселье только начинается.
Хотя началось оно, в сущности, вчера. Сначала решили вспрыснуть сделку с
"Калор". А когда стали пить по третьей, шеф мрачно поглядел на нас и
говорит: "У меня дурное предчувствие!" Вот до чего хорошо соображает!
Исключительный тип этот наш Эванс!
- У меня тоже дурное предчувствие, - все еще с раздражением заявляет
Эдит. - Мы произведем на всех плохое впечатление. Трезвые всегда
производят неприятное впечатление.
- Не бойтесь! - Райман делает небрежный жест рукой. - Уймите ваше
сердце, мадам, и не бойтесь! Разве можете вы произвести плохое
впечатление, даже если бы вы того хотели?.. А потом, вам нечего
стесняться, можете производить такое впечатление, какое вам хочется. Наш
председатель не придирчив... Исключительный человек!
Оставив позади городские улицы, машина катит по шоссе в сторону
Гарлема. Спина шофера, сидящего перед нами за стеклом, могуча и
невозмутима - в стиле "роллс-ройса". Мы сворачиваем на проселок, и за
окнами начинают мелькать деревья, редкие и тоненькие, потом деревьев
становится больше, теперь они уже более крупные, наконец мы въезжаем в
настоящий лес. Здесь царит сумрак и влага. Замедлив ход, машина делает
плановый поворот и останавливается перед широкими железными воротами.
Шофер нажимает на клаксон, ворота бесшумно распахиваются, и "роллс-ройс"
едет по длинной извилистой аллее, образуемой высокими каштанами. Минуту
спустя сквозь листву каштанов проглядывают белые стены двухэтажной виллы в
стиле модерн, и мы останавливаемся перед парадным входом.
Компания разместилась в огромном холле, и напоминает она не столько
подгулявших, сколько чем-то ошеломленных людей. Мужчин здесь только двое -
Эванс и начальник отдела радиоаппаратуры Пауль Франк, невысокий,
плечистый, плотно сбитый субъект с вечно торчащим в углу рта мундштуком.
Женщин вдвое больше, и вид у них такой, будто их доставили сюда прямиком с
улицы. Все сидят в креслах вокруг низенького столика, сплошь заставленного
бутылками и бокалами. Из приемника, откуда-то из глубины комнаты,
доносятся приглушенные звуки танго, но присутствующие глядят в пол и
словно слушают не танцевальную мелодию, а колокольный звон на собственных
похоронах.
Наше появление среди этого траурного уныния воспринимается как второе
пришествие. Эванс торжественно, хотя и немного сутулясь, встает нам
навстречу, целует руку Эдит, благосклонно здоровается со мной и ведет нас
к дивану.
- Разве я не говорил, что Конрад вернется, - самодовольно вещает
Пауль Франк. - Конрад стоящий тип! Конрад не способен выкидывать номера,
хотя и работает в рекламе.
- Кони, миленький! Иди сюда! - лепечет в пьяном умилении красивая
смуглянка.
Райман подсаживается к ней, а мы с Эдит устраиваемся на диване по обе
стороны от Эванса.
- Не стану вам досаждать представлениями, - добродушно говорит шеф. -
Все мы здесь люди свои.
Он и в самом деле не настолько пьян, чтобы потерять самообладание, но
усилие, с каким он контролирует свои движения, говорит о том, что выпил он
изрядно.
- Правильно, ни к чему нас представлять, - подхватывает одна из
женщин, тощая, с бледно подкрашенными губами. - Важнее другое - кто нам
будет наливать.
Пауль Франк вскакивает и с готовностью перебирает бутылки на столе.
- Что тут наливать, когда все уже выпито... кроме джина. Кому налить
джину?
- Ни в коем случае! - восклицает Эванс. - Употребление джина строго
запрещено! Мы будем пить только легкие напитки.
Он поворачивается к открытой двери и горланит с неожиданной силой:
- Ровольт, дружище! Где же твои прохладительные?
- Все готово, - слышится хриплый голос из соседней комнаты.
В дверях показывается человек по имени Ровольт, он держит огромный
поднос, заставленный бутылками виски, содовой, бокалами, льдом. Вся еда -
маслины на крохотной розетке. Франк отечески обращается к женщинам:
- Уберите-ка со стола, родненькие!
Две рослые дамы с молодыми, но далеко не свежими лицами почти
одновременно встают со своих кресел и не слишком ловко раздвигают посуду
на столе, освобождая место для подноса. Ровольт с ужасающим звоном ставит
свой груз, выпрямляется, и я узнаю его. Это тот самый мужчина с блинным
бледным лицом и в зеркальных очках, что охал тогда в "бьюике". Очки у него
в этот раз не зеркальные, а с дымчатыми стеклами, но выражение лица все
такое же - отсутствующее и оттого страшное своим безучастием.
- Наливай в чистые бокалы, дружище! - подает голос Эванс.
- А я что делаю... - бормочет Ровольт тоном избалованного слуги,
который не привык, чтоб его поучали.
Откупорив бутылку виски, он для удобства сдвинул чистые бокалы в одно
место и стал разливать, не обращая внимания на струйку, стекающую на
поднос. Потом, считая свою миссию законченной, садится в кресло и
закуривает. Во всей компании Ровольт, похоже, единственный непьющий.
Каждый берет по бокалу, очевидно со смутной надеждой, что, может
быть, сейчас все переменится к лучшему. Не будучи большим оптимистом, я
тоже тянусь к подносу. Эванс поднимает свой бокал:
- За наших новых гостей!
Я решил не оставаться в долгу:
- За хозяина!
А сухопарая красотка с белыми губами добавляет:
- И за всех остальных!
- Чудесно! - соглашается Эванс, отпив солидную порцию. - Все тосты
чохом. Это и есть наш стиль: время - деньги.
Покончив с официальной частью, хозяин обращается к моей секретарше и
вполголоса выдает ей комплимент по поводу ее платья. Платье ничем не
примечательное, так же как его банальный комплимент, и на эти пустяки не
стоит обращать внимания, потому что взгляд Эванса, насколько меня не
обманывает мое зрение, прикован к ее коленям, выступающим из-под платья.
Еще комплимент; хотя я и не расслышал, он, по всей вероятности,
должен послужить мостом от мертвой материи платья к живой плоти его
хозяйки.
- Вы заставляете меня краснеть, - смущенно говорит Эдит, отклоняя
любезность, чтобы вызвать очередную; отвратительная женская манера.
Конечно, теперь следует новая словесная ласка. Секретарша смеется,
как будто ее пощекотали.
Эванс на время возвращается к своим обязанностям хозяина и,
приветливо обращается ко мне, поднимает бокал:
- Еще по глоточку, а?
Глоточки у нас с ним на один аршин, потому что оба бокала осушены,
как по команде.
- Вы начинаете мне нравиться, мой мальчик! - признается Эванс, с
одобрением глядя на мой бокал. - Ровольт, открой еще бутылку, дорогой!
Ровольт отрывает взгляд от потолка, лениво встает и, обезглавив
очередную "Королеву Анну", наполняет наши бокалы.
- В сущности, я давно питаю к вам симпатию, мой мальчик! - не
унимается хозяин в приступе сентиментальности и берет свой бокал. - Люблю,
когда люди умеют работать, не поднимая шума. Нет, вы действительно мне
симпатичны. И ваша секретарша мне симпатична. Какое стечение
обстоятельств, не правда ли? Вы оба мне ужасно симпатичны...
Тут он неожиданно хохочет, как будто изрек что-то весьма остроумное.
Не понимаю, то ли отупел от выпитого, то ли это состояние вообще присуще
ему. Я вовсе не хочу сказать, что он глуп. Напротив, в каких-то отношениях
он достаточно умен и хитер. Но ведь нередко случается, что, обнаруживая в
своем деле незаурядные познания и опыт, человек, выйдя за рамки своей
профессии, оказывается посредственностью невероятной.
Эванс снова обращается к Эдит, и это вынуждает меня принять облик
скучающего - я чуть заметно позевываю, рассеянно потягивая виски, и глазею
вокруг.
Холл обставлен мебелью, которая сейчас способна ошеломить любого,
хотя через год-два она уже будет казаться устаревшей. Темное дерево с
инкрустацией из красной меди, яркая обивка - все нуждается в чистке,
словно в давно необитаемом доме.
Гости развлекаются кто как может. Райман усадил смуглянку к себе на
колени и, запустив пальцы в ее прическу, смотрит на нее мутным взглядом.
Пауль Франк пытается рассмешить женщину с известковыми губами анекдотом,
но таких анекдотов она, вероятно, знает больше, чем он, поэтому тихо
говорит с притворной наивностью: "Очень забавно" и "Но какой, однако, вы
бесстыдник". Одна из дородных красоток пробует прельстить Ровольта, перед
самым носом у него высоко закидывает ногу на ногу, а другая тем временем
не сводит с меня карих глаз, как бы призывая: "Ну-ка, милый, смелей!"
Легко сказать - смелей. Я чувствую, мне следовало бы удалиться и не
мешать Эвансу секретничать с Эдит, в то же время меня удерживает опасение,
что в мое отсутствие секретарша сделает какую-нибудь глупость. Смелей?
Почему бы и нет. Встав, я направляюсь к подзывающей меня красотке и с
небрежным видом сажусь на спинку ее кресла.
- Как поживаете? - спрашиваю, пробуя свой английский. - Давно мы с
вами не виделись.
- Хватит заливать, - бросает она. - Мы с вами вообще не виделись. Но
это не имеет значения.
- Верно. Абсолютно никакого значения. Вам налить?
- С удовольствием выпью. Только надо пересесть куда-нибудь.
Наполнив бокалы, я помогаю женщине подняться и провожаю ее к кушетке,
в угол, где стоит проигрыватель. Танго кончилось. Взяв первую попавшуюся
пластинку, я ставлю на место прежней. По холлу разносится затасканная
мелодия блюза "Сен-Луи". Мелодия меня захватывает, но не настолько, чтобы
я не замечал, как Эдит издали следит за моими действиями, не оставаясь в
то же время безучастной к ухаживаниям Эванса.
- Давайте-ка заставим их поревновать, - лениво предлагает мне моя
партнерша, возлежа на кушетке.
- Каким образом?
- Обнимите меня этими вот руками, которые остаются у вас без дела, и
попробуйте поцеловать.
- А не слишком ли это для начала? Она, знаете ли, опасна. Меня не
удивит, если она выхватит из сумочки пистолет...
- Да будет вам! - презрительно лепечет женщина. - Подайте-ка мне
бокал.
Я повинуюсь. Женщина отпивает большой глоток, и у нее рождается новая
идея.
- Раз вы не желаете, я подразню своего.
Моя дама, очевидно, полна не только виски, но и самоуверенности. Она
неторопливо встает с кушетки, сладострастно извивается, вращая своими
гигантскими бедрами под звуки очередного блюза, этого гарлемского
ноктюрна, и приступает к исполнению номера, на какой только и способна эта
пьяная гусыня.
Номер и в самом деле производит эффект, только не тот, на какой она
рассчитывала. В то время как большая часть аудитории в алкогольном экстазе
исторгает одобрительные возгласы, Эванс поднимается и уводит сконфуженную
Эдит. Толстуха не замечает этого, потому что в данный момент обращена к
ним спиной, зато вижу я. Без глупостей не обошлось. Сейчас моя хитрая
секретарша попытается что-нибудь выудить у хозяина ценою своих прелестей.
Ей даже в голову не придет, что люди, подобные Эвансу, чем больше пьют,
тем крепче замыкаются, у них срабатывает профессиональный рефлекс.
Дородная самка установила, что диван опустел, но делать нечего, и она
продолжает стаскивать с себя одежды, подбадриваемая пьяными криками.
Ровольт, словно загипнотизированный, таращит глаза на жирные телеса
женщины. Пожалуй, пора заняться чем-нибудь полезным.
Я делаю несколько шагов по холлу. Присутствующие - ноль внимания.
Заглядываю в одну дверь: столовая, за ней кухня. Иду дальше. Мраморная
лестница, покрытая бледно-розовой дорожкой, ведет на второй этаж. Пускай,
думаю, ведет. Почему бы мне не побродить здесь - едва ли предоставится
возможность побывать еще на этой вилле. И уж наверняка я не буду
располагать таким безупречным алиби: ревнивец отправился на поиски своей
легкомысленной подруги.
Лестница приводит меня в холл, поменьше первого. Одна из четырех
дверей не представляет интереса, так как выходит на террасу. Пробую
ближайшую: на замке. Может быть, за нею укрылись Эванс с Эдит? Взявшись за
ручку следующей двери, приоткрываю ее.
Вот они где, прелюбодеи. Сидят себе на кушетке, комната нечто вроде
рабочего кабинета или библиотеки - полумрак. Председатель обнимает
женщину, туалет ее не совсем в порядке - стриптиз в первой фазе. Дверь
приоткрылась бесшумно, однако из холла пролился свет, и партнеры
оборачиваются. Лицо Эдит выражает смущение, Эванса - без выражения.
Бывают моменты, когда в тебе может заговорить непрофессиональный
голос. Или голос, рожденный дружбой, человеческой близостью, побуждающий
тебя к действию: хватай-ка ее за руку и уводи от мерзавца. Это опасные
моменты.
- Извините, - говорю я и тихо прикрываю дверь.
Спустившись вниз, иду через холл в прихожую, чтобы взять свой плащ.
За мной следом бросается Райман.
- В чем дело? Что-нибудь случилось? - спрашивает он, сразу
догадавшись, что к чему.
- Ничего особенного.
- Но послушай, Морис: ты культурный человек, надо смотреть на это
проще.
- А я так и делаю. Только опасаюсь последствий.
- Последствий? Какие последствия? Наш Эванс ни слова не скажет.
Кончит пить и на другой день уже ничего не помнит. Однажды мы вот тоже так
собрались, и какой-то тип...
- Ясно, - говорю. - Ступай, тебя зовут.
- Но ты в самом деле хочешь уйти?
- Думаю, так будет лучше. Ступай, тебя зовут!
Из холла слышатся громкие голоса женщин, хотя непонятно, что они
означают. Махнув рукой Райману, я ухожу. Выход справа, но, поскольку внизу
ни души, я иду налево. Уже смеркается. Аллея утопает в тени высоких
каштанов. Пройдя метров двести, останавливаюсь. Здесь аллея образует
большой круг и тянется обратно. За поворотом простирается лужайка, а за
нею встает каменная ограда, обросшая плющом. Пустяк.
Для того чтобы убедиться, что это действительно пустяк, я пересекаю
лужайку и подхожу к самой ограде. В зарослях плюща обнаруживаю небольшую
калитку с железной решеткой. Смотрю сквозь решетку: посреди просторной
поляны стоит старая двухэтажная постройка, вероятно жилище садовника.
Присмотревшись к дому, я прихожу к мысли, что здешний садовник, должно
быть, маньяк. Во всяком случае, в области радиотехники. Высоко над крышей
торчат прутья дипольной антенны. Было бы проще простого закрепить эти
прутья на двух противоположных трубах параллельно коньку крутой крыши.
Куда там: этот горе-садовник установил антенну так, что она пересекает
конек наискосок и ее невидимые объятья направлены на восток-юго-восток.
Судя по устройству антенны, можно предположить, что она обслуживает
радиостанцию типа американской AN/gRC. Не числясь в разрядке сверхмощных,
такие радиостанции способны работать на расстоянии до четырех-пяти тысяч
километров.
Дольше глазеть ни к чему. Я иду обратно и скоро нахожу главный въезд.
Большие железные ворота на запоре, но сбоку есть калитка, открывающаяся
автоматически нажатием кнопки. Выбравшись на лесную дорогу, шагаю в
направлении к городу. Передо мной в сумраке маячит фигура женщины.
- Эдит!
Женщина оборачивается. Я приближаюсь, и мы молча идем рядом. По
асфальту отчетливо стучат ее высокие каблуки.
- Сегодня ты вел себя отвратительно, - говорит наконец секретарша.
- Вот как? Не заметил.
- Зато я все заметила. Ты нарочно увел ту бесстыжую бабу на кушетку и
заставил ее раздеться, чтобы меня разозлить.
- Не фантазируй. И вообще пора тебе отказаться от этой дурацкой
тактики упреками предупреждать упреки. От меня ты даже намека не услышишь.
- Еще бы. Сегодня ты ясно дал понять, что я для тебя ничего не значу.
"Извините"... Только подлец способен сказать в такой момент "извините" и
тут же смыться.
- Давай не будем употреблять крепких слов, - спокойно предлагаю я. -
Потому что и мне ничего не стоит употребить крепкое словцо, и ты знаешь
какое.
- Говори!
- Не желаю. Но имей в виду, что сцену в библиотеке я воспринял как
подлый удар. Из тех, запрещенных, в подложечную область.
- Перестань поясничать. Если уж говорить о каком-то ударе, так это ты
нанес его мне этой комедией в холле.
- Ясно. А чтобы отомстить мне, ты бросилась в объятья Эванса.
- Вздор. Просто у человека хватило такта избавить меня от этой
постыдной сцены...
- И предложить тебе другую, на мой взгляд еще более постыдную, с
твоим благосклонным участием.
- Нет. Он решил показать мне коллекцию старинных драгоценностей.
- Что-то я драгоценностей не заметил. Кроме одной-единственной,
слегка распакованной.
- Надоели мне твои пресные остроты.
- Ладно. Только и ты больше не должна угощать меня своими
побасенками. Любая женщина, даже не настолько опытная, как ты, отлично
понимает, если ей предлагают пойти посмотреть коллекцию...
- Мне хотелось его охмурить...
- С какой целью?
- Думала, удастся что-нибудь узнать про сделку с "Калор". У меня
такое чувство, что эта сделка имеет какие-то секретные условия. В общем, я
решила поводить его за нос, но он оказался слишком прытким... и принял мое
сопротивление за кокетство, потому что разве мыслимо, чтоб какая-то
секретарша стала вырываться из объятий самого председателя, грубить и...
- Хорошо, хорошо. И чем же кончился этот невинный флирт?
- Чем он мог кончиться? Раз человек, от которого ждешь помощи,
ограничивается дурацким "извините", приходится самой выходить из
положения. Вырвалась, бормоча что-то вроде "оставьте меня, я боюсь", - и
бежать. Словом, если это тебя интересует, пощечины я ему не дала. Так что
можешь не бесноваться за свое место.
Отвечать на ее выпад я не считаю нужным, и мы продолжаем брести в
потемках по шоссе. Эдит, как всегда, довольно точно определила
практическую сторону моих опасений. Что касается второй, то о ней она и не
подозревает. Иной раз человек - даже такой, как я, - незаметно для себя
настолько срастается с другим человеком, что чувствует его как часть
самого себя. Физическое влечение тут играет свою роль, или укоренившаяся
привычка, или впечатления детства, сиротского и печального, как твое
собственное, или бог знает что еще, но ты уже не можешь обходиться без
этого человека и напрасно убеждаешь себя, что он тебе нужен лишь постольку
поскольку, напрасно себе внушаешь, что это мимолетная встреча, каких мало
в жизни.
- И долго мы будет так идти? - спрашивает Эдит. - Из-за этих туфель я
останусь без ног.
- А я тебя не заставлял выбирать обувь с такими каблуками. У тебя и
без того рост дай боже.
- Мне хотелось сравняться с тобой.
- А может, с Эвансом решила сравняться?..
- Перестань... Ох, не могу больше!
- Нам бы добраться до шоссе. Там мы остановим какую-нибудь машину.
- До шоссе? А где оно? Когда ехали, мне казалось совсем близко...
- Недалеко, - утешаю я ее. - Еще два-три километра.
Выходим из лесу, и, как следовало ожидать, начинается дождь.
- Только этого не хватало... - вздыхает Эдит.
- Вот именно. Таким, как мы, только этого не хватает для полного
удовольствия.
Пускай меня хлещут
и ветер и дождь.
Что может быть лучше
плохой погоды?
- Не ожидала, что у тебя такая память, - смеется Эдит, несмотря на
боль в ногах. - Особенно на такие глупости, как ты скажешь.
Дождь начинает робко, будто пробует, что получится. Потом усиливается
и вовсю стегает нас по спинам бесчисленными плетьми. Вокруг простирается
черная равнина. В каком-то смутном лиловом сиянии угадываются тучи. Далеко
впереди проносятся огоньки. Где-то там шоссе.
- Нет, мне придется снять эти туфли, - стонет Эдит. - Без них будет
лучше.
- Какая дикость. Ты что, будешь топать босиком в такой дождь? Тогда
мне придется тащить тебя на спине.
Она опять смеется:
- Меня тащить на спине? Бедняжка! И сколько же метров ты сможешь меня
протащить?
- Пока не выйдем на шоссе.
- Мы говорим об этом шоссе, словно о какой-то обетованной земле, -
замечает Эдит. - И совсем забываем, что никакая машина нас там не ждет. Не
представляю, как мы доберемся домой.
- Сперва стремись достигнуть близкой цели, а уж тогда более далекой.
- Ты весь соткан из узкого практицизма. Удивляюсь, как ты запомнил
эту песню.
- И здесь сказался мой практицизм: чтоб не покупать пластинку.
Упоминание о пластинке вызывает у меня кое-какие ассоциации, и я уже
готов погрузиться в свои мысли, но Эдит отвлекает меня:
- Тогда был чудесный вечер. Ты не забыл?
Нет, не забыл. Потому что все началось с того проклятого поцелуя на
мосту и с той ночи, когда я впервые ощутил в Эдит не просто женщину, а
нечто большее. Потом эта история с елкой. К рождеству я притащил елку,
ведь рождественский подарок принято класть под елку, а когда Эдит вечером
вернулась домой, на зеленых ветках мягко мерцали разноцветные лампочки;
женщина замерла перед деревцем и беззвучно глотает слезы. Я не поверил
своим глазам - Эдит способна плакать. Плакала она, конечно, не из-за моей
елки, а оттого, что вспомнила о чем-то сокровенном; впрочем, она даже на
плакала, а сдерживала слезы, но это в конце концов одно и то же, и обнял я
ее, чтобы утешить, а она вцепилась в меня и шепчет: "О Морис, зачем ты
заставляешь меня плакать, это первая елка в моей жизни, первый теплячок" и
тому подобные слова. А потом были и другие знаки внимания, не столь
заметные среди мелочной повседневности, о которых не стоит и говорить.
- Славный был вечер, - согласно киваю я в ответ. - Особенно если
учесть, что до дома было рукой подать.
- Перестань, - говорит она. - Хватит того, что я от туфель страдаю.
Наконец мы вышли на шоссе. Но что толку? Редкие машины одна за другой
проносятся мимо, обдавая нас фонтанами воды. Никто не обращает внимания на
мою поднятую руку, если ее вообще и замечают. Дождь льет без малейших
признаков усталости. Косые струи воды хлещут нас по спине и с мягким,
ровным шумом стелются по асфальту.
- Никакого смысла торчать тут. Давай добираться до Мюйдена.
Женщина бросает на меня сокрушенный взгляд, и мы молча бредем вдоль
шоссе по песчаной тропке. Эдит как будто не теряет присутствия духа, но
ноги переставляет она с великим трудом.
- Держись за меня, - предлагаю я ей.
- Не думаю, что от этого мне станет легче, - пытается шутить женщина,
опираясь на мою руку.
В сотне метров от нас темнеет двухэтажное строение. Одно из окон
первого этажа бросает на улицу широкий светлый луч. Подходим к живой
изгороди, и я не без интереса заглядываю во двор.
- Подожди здесь.
Тихо открыв низкую деревянную калитку, я направляюсь к навесу у дома.
Немного погодя возвращаюсь на шоссе, ведя велосипед, правда довольно
подержанный. Благословенная страна, в которой на каждого гражданина
приходится по велосипеду.
- Морис! Никогда бы не подумала, что ты опустишься до уровня
вульгарного воришки.
- Ради тебя я готов совершить убийство. И потом, почему
"вульгарного"? Я положил в почтовый ящик два банкнота.
- Выдержит ли он нас? Ведь он совсем дряхлый... Однако велосипед
оказывается выносливым. Именно потому, что он старый. Новые изделия, как
известно, прочностью не отличаются.
И вот мы летим по краю шоссе с "молниеносной" скоростью - двадцать
километров в час, подхлестываемые дождем и подгоняемые ветром; после того
как мы столько брели пешком, это беззаботное скольжение даже приятно. Сидя
на раме, Эдит прижимается спиной к моей груди, она вся в моих объятиях, и
я вдыхаю запах ее волос с таким чувством, будто стремлюсь не к дому, что
стоит где-то там, в чужом городе, а к чему-то гораздо более прекрасному,
что находится по ту сторону темного туннеля ночи.
Эдит, вероятно, испытывает то же самое или нечто похожее, потому что
то и дело прикасается щекой к моему лицу, но у нее есть то положительное
свойство, что она не говорят, когда лучше помолчать, и мы все так же
мчимся под легкий шелест шин и плеск дождя, пока не въезжаем на опустевшие
улицы Амстердама и не останавливаемся у нашего дома.
С подобающей галантностью я провожаю Эдит до верхнего этажа и,
оставаясь кавалером до конца, захожу на минутку к ней. Бывают, правда,
минутки, которые длятся довольно долго.
Чудесная ночь может кончиться не так уж чудесно. Утром моя секретарша
поднялась с температурой.
- Простудилась. Ложись в постель.
Она пытается возражать, но, поскольку ноги ее явно не держат,
послушно возвращается в постель. Вскипятив ей чай и сбегав в аптеку за
лекарствами, я отправляюсь в "Зодиак". Эванс, вероятно, еще в запое или
приходит в себя, потому что его "роллс-ройса" не видно на обычном месте.
Все намеченные на это утро дела откладываю в сторону, в обед навещаю Эдит
и возвращаюсь на службу, потому что дел у меня сегодня невпроворот, но
одно из них буквально не дает мне покоя.
Два открытия, сделанные на вилле Эванса - Ровольт и радиостанция, -
конечно, чистая случайность, но случайность эту я ждал больше года.
Счастливая случайность не в счастье, а в конце ожидания: она всегда
придет, если ты умеешь ждать. Гипотеза "Зодиак" плюс Центральное
разведывательное управление нашла сразу два подтверждения: убийца Любо -
один из телохранителей Эванса. Радиосвязь с агентурами в наших странах
осуществляется людьми Эванса. Занимаясь коммерческой
...Закладка в соц.сетях
