Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
..., с этим мы всегда успеем. - Председатель изображает
улыбку. - Я хочу сказать, обмен должен быть равноценным и вам следует
что-нибудь добавить со своей стороны.
- Что, например?
- Например, ответить на вопросы, которые перед вами поставил Уорнер.
Я отрицательно качаю головой, но шеф торопится пояснить:
- Я имею в виду не подробности, а необходимые уточнения.
- Видите ли, Эванс, надеюсь вы поняли, кто я такой, и, следовательно,
вам должно быть ясно, что больше того, что я сам пожелаю сказать, от меня
вы не узнаете.
- Да, но и вы должны войти в мое положение. Хотя я и шеф, но
неограниченной властью я не пользуюсь. Неужели вы подумали, что я могу
отпустить вас на глазах у своих помощников, даже не поинтересовавшись
главным?
- Что касается главного, то вам достаточно знать: прибыл я сюда от
Гелена, точнее, от Бауэра, хотя я не имею права говорить об этом. Полагаю,
версия эта вполне вас устраивает, тем более что она в какой-то мере
соответствует истине.
- Будем надеяться, что она нас устроит, - неохотно отвечает Эванс.
- Что касается моего освобождения, то для этого вы всегда найдете
подходящие мотивы: либо это ваша уловка, либо вы сочли нужным продлить
слежку, впрочем, не мне вас учить.
Эванс молчит какое-то время, продолжая массировать свои мысли.
- Да, - соглашается он как бы про себя. - Пожалуй, можно что-нибудь
придумать. - Потом останавливает на мне сосредоточенный взгляд и
спрашивает: - А где гарантия, что, несмотря на мой жест, вы не пустите в
ход ваш пистолет?
- Гарантия диктуется практическим соображениями: после того как мы
узнали, что к чему, нам совсем не интересно, чтоб в "Зодиаке"
производились какие-то трансформации и сменялось начальство.
- Но вы же начнете громить нашу агентуру. Вы тоже, надеюсь, не
рассчитываете, что я приму вашу версию относительно Гелена за чистую
монету?
- Как относиться к версиям - это ваше дело, - пытаюсь я уклониться. -
А вашу агентуру на Востоке убирать не будут. По крайней мере первое время.
Вы в этих вещах хорошо разбираетесь, и вам нет нужды объяснять, что
агентуру, которую только что нащупали, лишь в редких случаях тут же
начинают громить, ее обычно довольно долго держат под наблюдением,
приглядываются.
- Долго? Сколько же это может длиться?
- Дольше, чем вам потребуется, чтобы умыть руки и перейти на другую
работу. У вас большие связи, Эванс, и, надеюсь, по крайней мере о вас-то
мне не придется беспокоиться.
Председатель снова задумывается, потом произносит:
- Ладно. Так тому и быть!
- Надеюсь, это "ладно" не сулит мне пулю в спину за воротами вашей
виллы или чуть подальше?
- Вовсе нет. Но имейте в виду, я не страховое агентство, и если вы и
впредь будете разгуливать по этому городу...
- Хватит. Ясно.
Эванс медленно поднимается и вдруг кричит:
- Ровольт!
Из столовой выскакивает человек в темных очках.
- Проводи господина Роллана до его машины. У него срочное дело, и он
вынужден покинуть нас.
- Пистолет... - вспоминаю я.
- Да. Верни ему пистолет.
Ровольт покорно возвращает мне мой вороненый маузер.
- Проводи господина Роллана через террасу. И без инцидентов!
Эванс великодушно машет мне рукой на прощание, я отвечаю ему тем же и
следую за Ровольтом.
Возле виллы темнеет мой "мерседес". Он, наверно, уже не надеялся
увидеть меня. Пускаю мотор и жду, пока Ровольт пройдет вперед и
распорядится, чтобы открыли ворота. Подъехав к воротам, прибавляю скорость
и вылетаю за ограду. На какую-то долю секунды в световом потоке
вырисовывается силуэт Ровольта, стоящего у ворот, и на какую-то долю
секунды я ощущаю в своих руках неодолимое желание всего чуть-чуть
повернуть руль и бампером смахнуть его с лица земли, но, овладев собой,
качу по лесной дороге.
"Видали его! Да ты, оказывается, добрый христианин", - как будто
слышится мне голос Любо.
"Глупости! - отвечаю я. - Наша профессия не позволяет поступать так,
как взбредет в голову".
"Не удивительно, если ты в церковь зачастишь, брат мой", - снова
раздается где-то во мне голос Любо.
"Глупости! - повторяю я. - Что такое Ровольт? Мелкое орудие
организации. Не будь его, нашелся бы другой. Дело не в ровольтах".
"Только не прикидывайся", - тихо говорит Любо, и я замолкаю;
чувствую, что и в самом деле оправдываюсь после того, как с трудом
удержался и не сделал того, что следовало сделать справедливости ради.
Профессия.
Чтобы избавиться от охватившей меня нервной дрожи, я нажимаю на газ,
и "мерседес" стремительно мчится по дороге вдоль молчаливой равнины, по
той самой дороге, по которой не так давно, в сущности совсем недавно, мы
шагали с Эдит. Эдит жаловалась, что не может больше идти, и проклинала
свои высокие каблуки.
Но сейчас мои мысли заняты не столько Эдит, сколько Ван Альтеном. Я
предоставил ему выбор: спасение или гибель. И он выбрал гибель. Почему? От
угрызения, что совершил предательство? Но ведь для людей вроде Ван Альтена
и даже Эванса это слово - пустой звук, кроме разве тех случаев, когда
предательство затрагивает их собственные интересы. Ван Альтен просто
струсил. А может, ему захотелось вопреки моему предубеждению совершить
двойное предательство, чтобы получить вдвое больше. Он поступил, как
Артуро Конти, и кончил, как Артуро Конти. С той лишь разницей, что Ван
Альтен не будет прославлен даже в трескучем посмертном репортаже.
Вот уже и шоссе, но свернуть на него мне не удается, потому что
какой-то идиот своей допотопной колымагой загородил мне дорогу, дав задний
ход на перекрестке. Остановившись, я уже собираюсь высунуться из окна,
чтоб выразить этому олуху свои добрые пожелания, но в двух пядях от моего
носа сверкает дуло пистолета, и я слышу нежный женский голос:
- Глуши мотор, милый!
У "мерседеса" стоит моя верная секретарша Эдит, и револьвер в ее руке
очень похож на пугач.
- Какой сюрприз! И какая перемена! Ведь по этой самой дорожке...
- Да, да, воспоминания... - прерывает меня Эдит.
Из колымаги вылезает худой мужчина, и это, конечно же, седовласый, он
тоже размахивает пистолетом. Не спрашивая разрешения, он устраивается на
заднем сиденье "мерседеса" и упирается оружием в мою спину, а Эдит садится
рядом, чтобы составить мне компанию.
- Включай зажигание! - приказывает секретарша.
- Куда поедем? - спрашиваю, пропустив приказ мимо ушей.
- К Роттердаму. Да поживей!
- Это исключается.
- Слушай, милый! Я бы сразу раскроила тебе голову, не будь у нас
кое-каких общих воспоминаний, однако ты не больно рассчитывай на мои
чувства.
- Тут не до чувств - элементарный разум не позволяет. У меня
неотложное дело в Амстердаме, я должен с ним покончить сегодня вечером,
потому что завтра этот город станет для меня запретной зоной.
- Вот как? Почему?
- Потому что всего полчаса назад я был с шумом выдворен из виллы
Эванса; при этом мне было торжественно заявлено, если я еще раз... И
прочее. Сама можешь представить.
- А причина?
- Нелепые подозрения. Эти типы, как тебе известно, ужасно мнительны.
Как ни старался вести себя прилично...
- Ты и передо мной старался вести себя прилично, да не вышло, -
замечает Эдит.
- Знаю, ты тоже не лучше. Разреши мне все же отогнать машину. А то я
не удивлюсь, если сюда в любую минуту пожалуют люди Эванса.
- Поезжай к Роттердаму!
- Эдит, перестань размахивать пистолетом и злить меня своим
упрямством, - меняю я тон. - Должен тебе сказать, попасть в Амстердам
сейчас столь же важно для меня, сколь и для тебя.
Эдит резко оборачивается назад, где сидит седовласый молчальник,
упершись в мою спину пистолетом. Низкий голос с довольно сильным акцентом
произносит:
- Пускай едет в Амстердам.
Включив зажигание, выбираюсь на шоссе и еду потихоньку, со скоростью
порядка тридцати километров.
- Не ройся в кармане! - кричит секретарша.
- Сигареты...
- Сама достану.
Она извлекает из моего кармана пачку "Кента", бесцеремонно сует мне в
рот полусмятую сигарету и щелкает зажигалкой.
- Еще что-нибудь нужно?
- Мерси.
- Джазовой музыки?
- У меня от нее голова болит.
- Тогда драматический диалог?
Эдит снова оглядывается назад, и вдруг в машине раздается мой
собственный голос:
"Помогайте мне, чтоб нам поскорее закончить".
И голос Ван Альтена:
"Неужто вы собираетесь снимать все подряд?"
И так далее, вплоть до прощального торга.
- Надеюсь, тебе ясно, о чем идет речь? - произносит Эдит, давая
молчальнику знак остановить магнитофон.
- О долларах и чеках, если не ослышался.
- Нет, о снимках секретной документации. Нам нужны эти снимки. После
этого ты свободен.
- И зачем они вам понадобились, те снимки?
- Так. Для семейного альбома.
- А куда ты ухитрилась сунуть микрофончик?
- Зашила его в подкладку твоего пиджака, милый.
- Так вот почему твой приятель поджидал меня внизу.
- Ты догадался. Только не надо зубы заговаривать. Слышал, я сказала:
нам нужны снимки!
- Видишь ли, Эдит, те снимки, они вам ни к чему.
- Это мы сами посмотрим.
- Те снимки имеют одно-единственное предназначение: их следует
передать Гелену.
- Наконец-то ты говоришь правду. Только мы не желаем, чтоб они попали
к Гелену. Ясно?
- Но пойми, милая, в этом и заключается смысл игры: чтобы эти снимки
попали именно Гелену.
- Каждый видит в игре свой интерес...
- Но в данном случае наши интересы, твои и мои, совпадают.
- Я не убеждена.
- Потому что ты не знаешь того, что знаю я, дорогая Дорис Хольт.
Они обмениваются молниеносными взглядами. И снова ее вопрос:
- Что ты сказал?
- Именно то, что ты слышала, дорогая Дорис Хольт из братской ГДР.
Опять их взгляды встречаются. Паузу нарушаю я:
- При первой же возможности вам следует навести справки относительно
меня; не исключено, что вы просто не успели получить последние материалы.
Нам нечего играть в жмурки. Я здесь от болгарского Центра.
- Тогда почему же ты решил передать снимки Гелену?
- Потому что заснятые документы фальшивые. Насквозь фальшивые. Нам
они ни к чему. Нам нужны подлинные.
Вот это ливень! Ветер выхлестывает мне в спину целые ведра воды, так
что, пока я дохожу по темному переулку, где остался мой "мерседес", до
кафе на углу, успеваю вымокнуть до последней нитки.
Полночь - и вокруг ни души. Незаметно вхожу в неосвященную парадную,
нащупываю почтовый ящик Питера Грота. Утром я договорился с Питером, что
он оставит здесь ключ от своего ателье, которым я смогу воспользоваться
для интимной встречи - от всевидящей Эдит укрыться не так-то просто. Ключ
на месте, и я бесшумно поднимаюсь по лестнице в мансарду.
Задуманная операция вопреки тому, что совершаться она должна,
безусловно, над уровнем моря, не имеет ничего общего с прогулкой по горам
под ласковыми лучами майского солнышка: проклятый дождь осложняет мою
задачу, хотя без него она была бы вовсе неразрешима.
В тусклом свете, идущем от окна, я развязываю сверток, достаю тонкую
крепкую веревку и опоясываюсь одним ее концом. К другому концу веревки
привязан солидный крюк, тщательно обмотанный шпагатом, чтоб не издавал
стука при падении. В карманы я кладу необходимый инструмент, ставлю на
стол табурет, взбираюсь на это нехитрое сооружение и через слуховое окно
вылезаю на крышу.
На меня обрушивается такой потоп, что я тороплюсь скорее закрыть
стеклянную крышу, иначе ателье Питера может превратиться в аквариум.
Передо мной две крутые крыши, прижавшиеся одна к другой. Мне предстоит
преодолеть шесть таких склонов. Забрасываю крюк на конек ближайшей крыши,
разумеется, неудачно. "Ничего. У меня впереди целая ночь, и вообще я
владелец плохой погоды", - успокаиваю я себя. Две-три попытки, и цель
достигнута. Собираю веревку и шаг за шагом взбираюсь по скользкой крыше.
Крыша не только скользкая, но и ужасно крутая, а под ударами дождя и
ветра, которые так и норовят сбросить меня на мостовую, она кажется мне
еще круче.
Достигнув конька и преодолев искушение передохнуть, начинаю спуск.
Спуск оказывается более неприятным, нежели подъем, потому что приходится
пятиться назад. Темно, как в могиле, хотя прочих ее преимуществ, как-то:
безветрие и относительно сухости, не наблюдается. Постепенно я свыкаюсь с
мраком и уже различаю под ногами черепицы. Первая крыша преодолена, но
руки и ноги у меня дрожат от напряжения. Чтобы расслабить мускулы, я на
минуту склоняюсь на крышу. Плащ только бы связывал мои движения, поэтому я
оставил его в ателье, а без него до такой степени вымок, что дождь мне
теперь нипочем. Размахнувшись, лихо бросаю крюк на следующий конек. И
конечо же, опять неудачно. "Что может быть лучше плохой погоды, когда ты
принялся за такое упражнение", - утешаю я себя и снова бросаю крюк.
Начинается восхождение на вторую крышу.
Проходит не менее часа, пока я добираюсь до последнего здания. От
веревки у меня не ладони, а живое мясо, ноги подкашиваются. Дальнейшее
продвижение отнимает у меня значительно больше времени. Наконец мне
удается вскарабкаться до слухового окна. Оно заделано железным щитом и для
пущей надежности забрано железной решеткой. Полагаю, что прикосновение к
этим устройствам при нормальных условиях привело бы в действие
сигнализацию и по всему зданию раздался бы адский звон. Но условия не
совсем нормальны, после обеда я успел вынуть предохранитель на щитке под
столом Доры Босх.
Пуская в ход скудный запас подручных средств, чтобы вскрыть окно, я
впервые не в шутку, а всерьез готов поверить: "Что может быть лучше плохой
погоды?" Не знаю, когда сооружался этот блиндаж, но хронические
амстердамские дожди настолько разъели петли, что я отделяю их без особого
труда.
На чердаке непроглядный мрак. Снова закрыв слуховое окно, зажигаю
карманный фонарь. Чердачное помещение окутано копотью и паутиной, а
потолок такой низкий, что встать во весь рост невозможно. Лаз, позволяющий
спуститься вниз, не заколочен, вопреки утверждению Ван Альтена, а только
закрыт на засов, хотя, будь он заколочен, я бы тоже не стал с ним
церемониться. Чтобы крышка не упала и чтобы потом можно было водворить ее
на место, я сперва привинчиваю к ней приготовленную заранее ручку и только
тогда осторожно открываю лаз. Осветив на мгновенье помещение подо мною, я
убеждаюсь, что это нечто вроде коридорчика без окон. Зацепив крюк за край
лаза, спускаюсь по веревке. Две двери. Эта, в туалет, мне не интересует.
Вторая заперта, но мой инструмент заготовлен именно для подобных случаев.
Мне даже не приходится выталкивать ключ, оставленный в замочной скважине,
я отпираю дверь ключом, захватив конец его соответствующим
приспособлением.
Вот и секретная комната, ярко освещенная и пустая, с темнеющим сейфом
в глубине. Для вящей элегантности натягиваю тонкие резиновые перчатки...
Принимаюсь за ключи. Снабдив меня этими ключами - не станем упоминать, за
какую цену, - Фурман-сын доказал, что в области частного сыска он
нисколько не уступает Фурману-отцу. Он не только сумел отыскать фирму,
изготовившую сейф, но и раздобыл дубликаты ключей. Можно не сомневаться,
старик снабдил бы меня и комбинацией, если бы секрет ее не хранился у
самого владельца фирмы. Только комбинация мне уже известна, и я берусь
терпеливо набирать ее: три интервала - М - два интервала - О - один
интервал и так далее, пока тихий, но отчетливый щелк не дает мне знать,
что неприступный сейф, неумолимый сейф "Зодиака", готов открыться.
Вынув досье - настоящее, - приступаю к работе. Сведения об агентах
имеют два индекса. Одна сеть постоянно действующая, другая - глубоко
законсервированная, созданная для того, чтобы вступить в действие при
исключительных обстоятельствах, в случае войны. Нити от них тянутся по
всему социалистическому лагерю, насаждалась эта агентура долгие годы. Вот
почему сейф "Зодиака" был таким неприступным. Вот почему пришлось столько
времени терпеливо ждать, чтобы получить возможность бросить взгляд на эти
досье.
Три часа. Съемочные работы закончены, но дел еще много. Необходимо
убрать все видимые и невидимые следы, водворить на место крышки и
совершить обратный путь по крышам, не говоря уже о том, что до наступления
рассвета негативы должны оказаться в надежном месте.
В затуманенном от напряжения мозгу всплывают воспоминания: вот я
собираю какой-то тряпкой воду, нахлынувшую в ателье Питера, а затем шарю
израненными руками в кладовке - мой еще не притупившийся нюх подсказывает
мне, что там должно быть виски...
Все это произошло в ту дождливую ночь, когда я посетил Ван Альтена на
его барже.
И эта - нынешняя - ночь уже на исходе, когда мы с Эдит устраиваемся
наконец в "мерседесе" и катим к Айндгофену. Седовласый исчез. Этот человек
с самого начала и до конца был так молчалив, что казался призрачным; не
ощущай я прикосновения его пистолета к своей спине, можно было бы
подумать, что это плод моего воображения.
Шоссе освещено неярким светом люминесцентных ламп. И от этого в
силуэтах домов видится что-то бесконечно унылое, особенно если ты глаз не
сомкнул в течение всей ночи. Негативы, предназначавшиеся Бауэру, переданы
час назад. Мне в этом городе больше не на что рассчитывать, разве что пулю
кто всадит в спину.
- Подумать только, взяли б билеты на самолет - к обеду были бы
дома... - вздыхает Эдит.
- Не стоит расстраиваться. Лучше внушай себе, что кратчайший путь не
самый близкий. К тому же самолеты плохи тем, что предлагают тебе множество
формальностей, столько раз указываешь фамилию, расписываешься.
- Но ехать поездом до того долго...
- Долго ехать - значит много спать. Страсть как хочется долго ехать.
В Айндгофене мы с Эдит должны сесть в поезд. Два незнакомых друг
другу пассажира на незнакомой станции сядут каждый в свой поезд и уедут в
разные стороны. Одиноко и скучно, зато надежно. Потому что, хотя все ходы
были тщательно продуманы, с того момента, как негативы перешли в другие
руки, на сколько-нибудь верную защиту надеяться не приходится. Между
прочим, Эванс отпустил меня и для того, чтобы я мог передать негативы. Это
отчасти оправдывает его поступок перед коллегами. Раз уж неприятель так
или иначе сумел заглянуть в святая святых "Зодиака", единственный способ
защиты - направить этого неприятеля по ложному пути, подсунув ему
фальшивое досье.
- Едва ли Эванс убежден, что негативы попадут к Гелену, - замечает
Эдит.
В этом отрицательная сторона продолжительного знакомства с одним
человеком - он начинает читать твои мысли. Такие, как мы, не должны
поддерживать связь друг с другом длительное время.
- Нет, конечно, - соглашаюсь я. - Если бы дело касалось только
Гелена, шеф вряд ли стал бы тратить столько времени на изготовление
фальшивых досье. Готов биться об заклад, эти досье лишь отчасти фальшивы.
В них фигурируют реальные лица, с которыми в свое время пробовали иметь
дело, но безуспешно; теперь они видят смысл держать этих людей под
наблюдением и подозрением - тем спокойнее будет работать настоящим
агентам.
Пригороды остаются позади, люминесцентные лампы исчезли, и мрак
вокруг нас сгущается еще больше. Энергичней нажимаю на газ, и "мерседес"
стремительно бежит по желобку из света собственных фар.
- Значит, Эванс должен быть доволен, - как бы про себя говорит Эдит.
- Вся это история сложилась так, что все остались довольны. Эванс
доволен, что спас свое реноме и свое состояние, его хозяева - что
подсунули сведения, которые доставят нам много хлопот и вызовут сплошные
разочарования. Бауэр - что добрался до секретного архива и раскрыл тайну,
которая не давала ему покоя. Удивительно то, что даже мы с тобой должны
быть довольны.
- Лично я не вижу особых оснований для радости.
- Оставь. Ты прекрасно понимаешь свои заслуги. Так что не надо
напрашиваться на комплименты. Презираю тот час, когда люди начинают делить
заслуги...
- Дело не в заслугах, - прерывает меня Эдит. - Я не могу себе
простить, что позволила тебе столько времени водить себя за нос.
- Напрасные угрызения. Удовольствие было взаимным.
Впереди появилась светлая полоска горизонта.
- День будет хороший, - замечаю я, чтобы переменить тему разговора.
- Вероятно. У меня такое чувство, что стоит нам уехать отсюда - и
дождь сразу прекратится.
- Сомневаюсь. В этой стране до того паршивая погода, что наше
отсутствие едва ли повлияет на нее.
- Я мечтаю о солнышке... о настоящем теплом солнце и настоящем
голубом небе...
- Ты забыла песенку...
- О, песенка... Неужели тебе не хочется очутиться в светлом городе, в
спокойном летнем городе, и пойти гулять по его улицам, не делать вид, что
ты гуляешь, а гулять по-настоящему, чувствовать себя беззаботно и легко,
не думать ни о микрофонах, ни о глазах, подстерегающих тебя, ни о
вероятных засадах...
- Нет, - говорю, - подобная глупость никогда не приходила мне в
голову.
- Значит, твоя профессия уже искалечила тебя.
- Возможно. Но в мире, где столько искалеченных людей, это не
особенно бросается в глаза.
- Ты просто привык двигаться свободно, свободно говорить, настолько
привык, что не испытываешь надобности в этом.
- Ошибаешься. Я говорю совершенно свободно, но только про себя.
Говорю со своим начальством, спорю сам с собой, болтаю с мертвыми
друзьями.
Она хочет что-то возразить, но воздерживается. Я тоже молчу. Что
пользы пускаться в рассуждения, когда мы в действительности ничего не
говорим друг другу, ничего не говорим из того, что сказали бы, если бы не
привыкли молчать обо всем, касающемся лично нас. Странно, пока мы лгали
друг другу, мы кое в чем были более искренними, потому что искренность
была частью игры. А сейчас между нами встала какая-то неловкость,
условности, противные и ненужные, как неестественное поведение в нашей
работе.
Высоко над нами медленно светлеет небо, безоблачное и похожее на
ярко-голубой дельфтский фарфор. День и в самом деле обещает быть хорошим.
Ну и что?
"Мерседес" въезжает на пустынные улицы Айндгофена, когда уже совсем
рассвело. Я оставляю машину в каком-то закоулке. Суждено ей было
осиротеть. Правда, в отличие от людей, машины недолго остаются сиротами.
Открываю дверцу своей спутнице; мы берем по маленькому чемоданчику и идем
на вокзал. Поезд Эдит отправляется через час. Мой - несколько позже.
Вокзал представляет собой огромный стальной ангар, в котором страшно
сквозит, и, купив билет, мы уходим в буфет согреться и позавтракать. Время
течет медленно, и, чтобы его заполнить, мы выпиваем еще по чашке кофе и
болтаем о всяких пустяках, о которых говорят только на вокзалах.
Наконец поезд Эдит прибывает. Я устраиваю ее в пустом купе и ломаю
голову над тем, что мне делать в этом купе еще целых десять минут, но Эдит
выручает меня - выходит со мной на перрон. Я закуриваю и отдаю пачку с
сигаретами женщине, но она отказывается, не хочется ей курить, и я убираю
сигареты в карман. И опять мы молчим, я переступаю с ноги на ногу, потому
что мне холодно и потому что не знаю, что сказать. Молчание нарушает Эдит:
- Как только подумаю, Морис, что мы больше никогда не увидимся...
Она продолжает называть меня Морис, а я ее - Эдит, хотя знаем, что
имена эти придуманы, но мы привыкли к этим именам, привыкли жить жизнью
придуманных людей; в жизни много придуманного, а что - не придумано, это
еще неясно.
- Не увидимся? Почему не увидимся?
Она не отвечает, потому что мысли ее заняты другим и потому что не
видит смысла спорить с таким чурбаном, как я.
- Ты помнишь тот вечер... когда я ревела, глядя на твою елку?
Я что-то мычу невнятное.
- А тот, другой вечер, когда мы украли велосипед?
- Ну конечно.
- А тот вечер, когда ты под дождем поцеловал меня на мосту?
- Да, - отвечаю. - Жуткий был дождь.
- Ты невозможный.
- Не я, а вся наша история. Невозможная история. Считай, что она
придумана. Так будет лучше.
- Но ведь она не придумана. Я не хочу, чтоб она была придумана.
- Я хочу, ты хочешь...
Слышится свисток дежурного. Эдит пятится к вагону, не отрывая взгляда
от моего лица. Она совсем расстроена, и я удивляюсь, что замечаю это
только сейчас.
Не стой, как чурбан, говорю я себе, разве не видишь, в каком она
состоянии. Ну и что, может, я тоже расстроен, но я здесь не затем, чтобы
изливать свои чувства, и вообще все это ни к чему; надо потерпеть, как в
кресле зубного врача, пока пройдут эти мучительные минуты.
Так будет лучше. И все же мне хочется сказать ей последнее "прощай,
моя радость", но для этого необходимо сделать два шага вперед и хотя бы
положить ей руку на плечо, потому что такие речи не должны быть достоянием
многих. И вот мы неожиданно заключаем друг друга в объятья, сперва вполне
прилично, а потом с полным безрассудством, и я запускаю пальцы в ее пышные
каштановые волосы и ощущаю на своем лице ласку милых губ, и объятья наши
становятся все более лихорадочными, это уже не объятья, а какое-то
судорожное отчаяние, и мы оглупели до такой степени, что стали похожи на
нормальных людей, и я целую ее совсем как в тот вечер на мосту - хотя и
говорят, что хорошее не повторяется, - а поезд уже ползет по рельсам, и
Эдит пропускает свой вагон и едва успевает ухватиться за поручень
следующего; она стоит на ступеньках и глядит на меня, и я тоже стою и
гляжу вслед поезду воспаленными от ветра и бессонницы глазами.
...Закладка в соц.сетях
