Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/detective/raynovbogumil/emilboev15.jsp Эмиль Боев 1-5 Богумил РАЙНОВ Эмиль Боев 1-5 ГОСПОДИН НИКТО ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ЛУЧШЕ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ? БОЛЬШАЯ СКУКА УМИРАТЬ - В КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ УТРО - ЕЩЕ НЕ ДЕНЬ Богумил РАЙНОВ ГОСПОДИН НИКТО 1 Вечернее небо над Афинами, темно-синее, необъятное, усыпанное трепещущими звездами, поистине сказочно прекрасно. Совсем иным видишь это небо сквозь решетку тюремной камеры. А мне приходится глядеть на него именно так. Блеск южных звезд меня отнюдь не трогает, и если я и просунул нос между железными прутьями, то лишь ради того, чтоб избавиться от тяжелого запаха мочи, которым пропитана камера. - Ты жалкий предатель, и все тут! - слышится хриплый голос у меня за спиной. Я не отвечаю и, прильнув к решетке, жадно вдыхаю ночной холодок. - Мы гибнем по тюрьмам во имя социализма, а предатели вроде тебя бегут от него! - продолжает тот же голос за спиной. - Заткнись, скотина! - бормочу я, не оборачиваясь. - Гнусный жалкий предатель, вот ты кто! - не унимается человек в глубине камеры. Оба мы едва языком ворочаем, потому что обмениваемся подобными репликами с неравными промежутками вот уже пятые сутки. С тех пор как пять дней назад этот тип попал в мою камеру, а у меня хватило ума проговориться, что я бежал из Болгарии, он без конца твердит, что я негодяй и предатель. Македонец откуда-то из-под Салоник, он величает себя крупным революционером, хотя, по-видимому, это обычный провокатор и приставлен ко мне с целью выведать что-нибудь. Меня вовсе не интересует, кто он такой, и я готов даже брань его сносить, постарайся он хоть как-то разнообразить ее. Но когда тебе по сто раз на день, словно испорченная пластинка, повторяют "жалкий предатель", это в конце концов начинает надоедать. Сосед по камере еще раз произносит свой рефрен, но я не отзываюсь. Он затихает. Обернувшись, я направляюсь к дощатому топчану, покрытому вонючей дерюгой, который служит мне кроватью. Чистый воздух подействовал на меня как снотворное, и я вытягиваюсь на топчане, чтобы немного подремать. Потому что, едва заметив, что я уснул, меня торопятся разбудить. Ведут в пустую полутемную комнату, направляют в глаза ослепительный свет настольной лампы и принимаются обстреливать вопросами, всегда одинаковыми, неизменными, как ругань моего соседа: - Кто тебя перебросил через границу? - С кем тебе приказано связаться? - Какие на тебя возложены задачи? На каждый из этих вечных вопросов вечно следует один и тот же ответ. Но ответ всегда вызывает новый вопрос, на который я даю неизменно тот же ответ, затем опять вопрос, и так продолжается часами, до тех пор пока от яркого света у меня перед глазами не поплывут красные круги и от изнеможения не задрожат колени. Иногда ведущий допрос внезапно вскакивает и орет мне в лицо: - А! Прошлый раз ты говорил другое! - Ничего другого я не говорил, - сонно отвечаю я, изо всех сил стараясь не свалиться на пол. - И не мог сказать ничего другого, потому что это сама правда. Частенько у допрашивающего выдержки оказывается меньше, чем у меня, и тогда, чтобы дать волю своим нервам, он отвешивает мне одну-две затрещины. - Дурачить нас задумал, а? Твою мать!.. Теперь ты узнаешь, как здесь допрашивают вралей вроде тебя! Однако, если оставить подобные отклонения в стороне, допрос ведется все тем же способом: одни и те же вопросы, одни и те же ответы, потом опять все сначала, по нескольку часов подряд, стоит мне только задремать на вонючем топчане. Но вот сегодня дела приняли иной оборот. Меня отвели не в пустую комнату, а в другую - поменьше. За письменным столом низкорослый щекастый человек с блестящей лысиной. Знаком отослав стражника, он указывает мне на стул возле письменного стола и предлагает закурить. Первая сигарета за шесть месяцев. Хорошо, что я успеваю сесть. Иначе наверняка свалился бы - так меня шатнуло. Щекастый терпеливо выжидает, пока я сделаю несколько затяжек, потом говорит, добродушно усмехаясь: - Ну, поздравляю вас. Вашим мукам приходит конец. - В каком смысле? - Мы возвращаем вас в Болгарию. Меня охватил такой неподдельный ужас, что человек за столом, будь он даже круглым идиотом, и то, наверно, заметил бы это. Но хотя щекастый наблюдает за мной очень внимательно, он и виду не показывает, что обнаружил во мне какие-то перемены. - Ну и как, вы довольны? Я молчу, силясь подавить испуг, потом машинально делаю затяжку и медленно произношу: - Значит, отсылаете, чтоб меня ликвидировали... Но скажите, ради бога, что вы от этого выиграете?.. - Да будет вам! - успокоительно машет рукой щекастый. - Никто вас не ликвидирует, самое большее - поругают слегка за то, что не выполнили задание. Но вы им объясните, что в Греции дураков нет. Верно? И опять добродушно усмехается. - Послушайте! - восклицаю я взволнованно. - Уверяю вас, что меня ликвидируют! Пожалуйста, не возвращайте меня туда! - И это возможно! - неожиданно соглашается человек за столом. - Но в таком случае вас сгноят в здешних тюрьмах. Мы в болгарских коммунистах не нуждаемся. У нас своих хватает. - Никакой я не коммунист. Иначе зачем бы я бежал. Если находите нужным, отправьте меня в тюрьму, только не отсылайте меня туда! В тюрьме все-таки живешь... - Решено, - весело бросает толстяк. - Хотя там вас ждет такая жизнь, что вы сами предпочтете смерть. Потом вдруг добавляет, уже иным тоном: - Лучше сознайтесь. Сознайтесь, и я торжественно обещаю сразу же вас вернуть. Ничего мы вам не сделаем. Никакого преступления вы совершить не успели, так что получится вроде от ворот поворот... - Но поймите же, ради бога, не в чем мне сознаваться! - кричу я в отчаянии. - Я вам сказал чистую правду: бежал, чтоб пожить на свободе! Бежал, потому что там для меня нет жизни! Бежал, бежал, вы понимаете?! Человек выбрасывает вперед свою пухленькую руку, как бы защищаясь от моей истерии, а другой нажимает кнопку звонка. - Уведите его! Страж выводит меня за дверь, тумаком указывает направление, и я иду по длинному пустому коридору, пытаясь собраться с мыслями. А какой-то смутно знакомый голос издевательски шепчет мне на ухо: "Ступай пожалуйся отцу с матерью!" Это было перед обедом, а сейчас уже вечер, и никто ко мне не приходит. Будто все на свете забыли обо мне, кроме моего соседа, который неукоснительно напоминает каждые пять минут, что я предатель. Обо мне забыли. И все же я уверен: стоит мне попытаться уснуть, как тут же придут меня будить. Постель на топчане отвратительно грязная, насквозь пропитанная человеческим потом. Я лежу на спине, чтоб держать нос подальше от вонючей дерюги, и стараюсь не думать о том, что меня ждет. Все возможные варианты я уже перебрал в уме и решил, как действовать в каждом данном случае, так что с этим покончено. Больше ломать голову не имеет смысла, это только утомляет. Так же, как нападки соседа по камере. - Вставай! Голос идет откуда-то издалека, и я не обращаю на него внимания. - Вставай! Голос становится более ясным, даже осязаемым. Я слышу его и ощущаю пинок в бок. Значит, я не ошибся. Едва успел забыться, как меня уже будят. Открываю глаза. Часовой пинает меня тяжелым сапогом. Рядом с ним - один из моих постоянных допросчиков. - Вставай, ты что, оглох! Меня приводят в ту же комнату, где принимал щекастый. Но сейчас щекастого нет. Вместо него у темного окна стоит спиной к двери стройный седоволосый мужчина в сером костюме безупречного покроя. Мои провожатые удаляются и закрывают за собою дверь. Как бы не заметив моего появления, мужчина еще с минуту напряженно глядит в окно, потом медленно оборачивается и с любопытством разглядывает меня. - Господин Эмиль Бобев? Я киваю утвердительно, несколько удивленный титулом "господин", - пока что меня тут никто не называл господином. - Меня зовут Дуглас. Полковник Дуглас, - объясняет мужчина в сером. Я снова киваю, ожидая, что будет дальше. Это "дальше" выражается в том, что мне подносят пачку "Филипп Морис". - Курите? Я киваю в третий раз, беру сигарету, закуриваю, хватаясь на всякий случай за угол письменного стола. - Садитесь! Я опускаюсь на стул. Седоволосый тоже садится, но не в кресло, а на край стола, глубоко затягивается и снова пристально смотрит на меня своими бесцветными глазами. Он весь какой-то бесцветный, будто облинялый от частого умывания: брови цвета соломы, бледные, почти белые губы, светло-серые глаза. - Превратности судьбы, да? По-болгарски он говорит правильно, но с сильным акцентом. - То есть? - настороженно спрашиваю я. - То есть рвались на свободу, а угодили в тюрьму! - отвечает мужчина в сером и неожиданно разражается смехом, слишком звонким для такого бесцветного человека. - Нечто в этом роде, - бормочу я, впадая в приятный транс от никотинового тумана. - Наша жизнь, господин Бобев, сплошная цепь превратностей, - назидательно произносит седоволосый, обрывая смех. Я молча курю, все еще пребывая в никотиновом трансе. - Значит, все дело в том, чтобы суметь дождаться очередной превратности, которая может оказаться приятнее настоящей. Рассуждения человека банальны, но не лишены логики, и я не вижу оснований прерывать его. Похоже, однако, что он рассчитывает вовлечь меня в разговор. - А могли бы вы спокойно и откровенно рассказать мне о превратностях вашей жизни попросту, как своему другу?.. - Опять? - Я бросаю на него страдальческий взгляд. Седоволосый вскидывает бесцветные брови, словно его удивляет подобная реакция. От этого мое раздражение усиливается. - Послушайте, господин Дуглас, вы говорите о превратностях, но тут дело совсем не в них, а в самом обычном тупоумии. Эти глупцы, которые в течение полугода по три раза в день вызывают меня на допрос, не могут взять в толк, что я не агент болгарской разведки. Я выложил им все как на духу, но эти идиоты... - Ш-ш-ш! - заговорщически останавливает меня человек в сером и, приложив палец к губам, осторожно оглядывается, словно видит притаившегося за стеной слухача. - Плевать мне на них! - раздраженно кричу я. - Пусть себе слушают, если хотят! Пускай знают, что они идиоты... - Да-а-а... - неопределенно тянет полковник. - А как вы отнесетесь к тому, если мы продолжим разговор в более подходящей обстоновке? В более уютной, где вы могли бы успокоиться и прийти в себя... - Я уже не верю в чудеса, - произношу я равнодушно. - Ни во что больше не верю. - Я верну вам эту веру, - ободряюще говорит седоволосый, поднимаясь. - У вас есть друзья, господин Бобев. Друзья, о которых вы даже не подозреваете. Заведение тонет в розовом полумраке. Из угла, где играет оркестр, доносятся протяжные стоны блюза. В молочно-матовом сиянии дансинга движутся силуэты танцующих пар. Я сижу за маленьким столиком и сквозь табачный дым вижу лицо седоволосого, очертания которого расплываются и дрожат, словно отраженные в ручье. Головокружение вызвано у меня не тремя бокалами шампанского и десятком выкуренных сигарет, а переменой, наступившей столь внезапно, что я ее ощутил как зуботычину. Превратности судьбы, сказал бы полковник. События последних трех часов произошли так быстро, что запечатлелись в моей памяти не последовательно, а в хаотическом беспорядке, как снимки, нащелканные неопытным фотографом один на другой. Стремительный бег "шевроле", резкие гудки на крутых виражах, мелькание вечерних панорам незнакомых улиц, уверенная рука на рулевом колесе и отрывистые реплики со знакомым протяжным акцентом: "Вы слишком строги к нашим греческим хозяевам... Их методы, может быть, и грубоваты, но эффективны... Недоверчивость, господин Бобев, качество, достойное уважения..." Роскошная белая лестница. Лифт с зеркалами. И снова голос Дугласа: "Сейчас мы вернем вам человеческий облик... Люблю иметь дело с достойными партнерами". Анфилада богатых апартаментов. Буфет с разноцветными бутылками. Шум льющейся воды, доносящийся, вероятно, из ванной. И опять голос Дугласа: "Немножко виски?.. На здоровье. А сейчас примите ванну и побрейтесь". После первого намыливания вода в снежно-белой ванне становится черной. - Я отчасти в курсе вашей одиссеи, - говорит Дуглас, опершись на дверь. - Потому и решил вмешаться, дабы облегчить вашу участь. Между прочим, за что вас уволили с поста редактора на радио? - За ошибки в тексте передачи, - машинально отвечаю я, намыливаясь вторично. - А именно? - Мелочи: вместо "капитализм" было написано "социализм", вместо "революционно" - "реакционно", и еще два-три ляпа в этом роде. - Значит, вы подшучивали над режимом, используя официальные передачи? - Не собираюсь приписывать себе подобный героизм, - возражаю я, став под душ. - Ошибки допустила машинистка, а я не проверил текст после перепечатки. Виновата, по существу, эта дурочка, но, учтя мое буржуазное происхождение и мое поведение, все свалили на меня. - Ваше поведение... - повторяет полковник. - А каким оно было, ваше поведение? Он пристально следит за мной, пока я моюсь под душем, и этот взгляд, который, по всей вероятности, смущал бы меня шесть месяцев назад, сейчас не производит никакого впечатления. Проживя полгода в скотских условиях, и сам превращаешься в животное. Тем лучше. Я чувствую, что отныне мне придется часто стоять как бы обнаженным под взглядами незнакомых людей. Значит, хорошо, что я вовремя огрубел. - Ваше поведение было вызывающим или?.. - повторяет он свой вопрос. - Таким, наверное, оно им казалось. Хотя, как я уже сказал, я не собираюсь приписывать себе геройство. Просто жил, как мне нравилось, и говорил то, что думал. И поскольку я не желаю, чтоб социализм строили на моем горбу... Намылив голову, я снова подставляю себя под душ. Не успела сползти с лица мыльная пена, как полковник задает новый вопрос: - Ваш отец, если не ошибаюсь, был книготорговцем? - Издателем, - поправляю я, слегка задетый. - Между прочим, он издавал и английских авторов... - Я американец, - суховато уточняет Дуглас. - И американских тоже. "Гонимые ветром", "Бебит", "Американская трагедия"... - Интересно, - бормочет полковник безо всякого интереса. - Вы все же не злоупотребляйте купанием. Отныне вы сможете купаться, когда вам заблагорассудится. Вот в том гардеробе костюмы и белье... Примерьте хотя бы этот, он должен быть вам в самый раз... Чудесно... Еще виски? Чистота собственного тела действует на меня прямо-таки опьяняюще. Как и прохладное прикосновение чистого белья. Костюм пришелся мне точно по мерке. Ботинки, пожалуй, широковаты, но это лучше, чем если бы они жали. - Есть не хотите? Лично я умираю от голода. Опять головокружительный бег "шевроле", клонящиеся к нам фасады при поворотах, рев мотора при форсированной подаче газа и резкое торможение в зеленом ореоле огромного неонового слова "Копакабана". Сейчас лицо полковника расплывается и исчезает в табачном дыму, а я силюсь обрести ясность мысли и постичь смысл слов, произносимых нараспев, с акцентом: - Забыл вам сказать, что я служу не в пехотных войсках, а в разведке... - Не имеет значения... - великодушно машу я рукой и подливаю шампанского, стараясь покрепче держать бутылку. - Значение в том, что, будь я полковником от пехоты, я не смог бы оказать вам помощь, а так могу предложить вам работать на нас. - Готов работать хоть на самого черта, только не возвращайте меня в Болгарию или в тюрьму. - Мы вам предлагаем работать не на черта, а во имя свободы, господин Бобев. - Согласен, буду работать во имя свободы, - примирительно киваю я. - Вообще, я готов на все, только не отсылайте меня обратно. Какое-то время полковник наблюдает за мной молча. Глаза и губы его кажутся до странности белыми, даже в этом розовом полумраке. Ударник и саксофон посылают из угла серебристые молнии и сладостно-тягучие звуки. - Ваши взгляды, поскольку таковые у вас имеются, кажутся мне скорее циничными, - сухо, с бесцветной улыбкой замечает Дуглас. - Пожалуй. Только не играйте в превосходство, потому что ваши взгляды ничем бы не отличались от моих, доведись вам испытать то, что испытал я. - Ладно, ладно, - успокаивающе поднимает руку полковник. - И все-таки что-то побудило вас бежать? - Да, но только не это - не желание бороться за свободу отечества. В моем побуждении сыграл роль Младенов. - Слышал о нем. Вместе с этим человеком вы перешли границу, не так ли? - Вам, очевидно, известно все... - Почти все, - поправляет меня седоволосый. - Тогда почему же вы продолжаете задавать мне вопросы? Потому что все еще не доверяете мне, да? - Видите ли, Бобев, если бы продолжалось недоверие, вы по-прежнему оставались бы в тюремной камере. Так что считайте эту тему исчерпанной. Что же касается меня, то я предпочитаю все услышать из собственых уст. У меня такая привычка: работать без посредников. - Превосходно, - пожимаю я плечами. - Спрашивайте о чем угодно. Я уже привык к любым вопросам. - Речь зашла о Младенове, - напоминает полковник. - Что он за птица?.. Блюзы закончились. Темные пары рассеиваются в розовом полумраке. У нашего столика вырастает кельнер в белом смокинге. - Еще бутылку? - предлагает Дуглас. - Нет, благодарю вас. Все хорошо в меру. - Чудесное правило, - соглашается полковник и жестом руки отсылает кельнера. - Так что он за птица, говорите, этот Младенов? - Важная птица... Я имею в виду его место в среде бывшей оппозиции. Сидел в тюрьме. Потом его выпустили. Мы познакомились случайно, в одном кабачке. Завязалась дружба. Человек он умный, был министром и опустился до положения трактирного политикана. Однажды он сказал мне: "Если мне удастся махнуть за границу, я стану асом парижской эмиграции". - "Это дело можно уладить, - говорю. - Но при одном условии: что ты и меня возьмешь". Так был заключен договор. - А вы откуда узнали про канал? - спрашивает Дуглас, поднося мне пачку "Филипп Морис". - В тот момент я не знал ни о каком канале. Но по материнской линии я выходец из пограничного села. Мне и раньше взбредало в голову воспользоваться услугой друга детства, который мог перевести меня через границу. Но такое случалось со мной, когда, бывало накипит в душе... Я, господин Дуглас, до известной степени человек рассудка и не склонен к фантазерству. Ну, перейду границу, а потом куда я, к черту, подамся? Грузчиком стану в Пирее или что? Я умолкаю и пристально всматриваюсь в полковника, словно он должен ответить на мой вопрос. Лицо его сейчас проступает в табачном дыму четко и ясно. Туман у меня в голове рассеялся. Я отвожу глаза в сторону, и взгляд мой падает на женщину, сидящую за соседним столиком. Минуту назад столик пустовал, я в этом не сомневаюсь, и вот откуда ни возьмись там возникла красавица брюнетка, в строгом темном костюме с серебряными пуговками, стройные ноги, одна высоко закинута на другую. Дуглас перехватывает мой взгляд, но, не показывая виду, напоминает: - Речь шла о Младенове... - Совершенно верно. Но вот когда я подружился с Младеновым, мои мечты о побеге обрели форму реального плана. Младенов и в самом деле стал знаменем части политической эмиграции. В Париже его носили на руках, а при нем и я устроился бы как-нибудь. Притом старик мне очень симпатичен. - Своими идеями или еще чем? - О, идеи!.. Идеи в наше время ничего не стоят, господин Дуглас, и используются разве что в корыстных целях. - Неужели вы лично не придерживаетесь никаких идей? - Никаких, кроме чисто негативных. - Например? Глаза мои снова устремляются к стройным ногам, вызывающе закинутым одна на другую в трех метрах от меня. Может быть, они немного полны в икрах, но изваяны превосходно. Томный взор женщины устремлен куда-то вдаль, за дансинг, на меня она не обращает ни малейшего внимания. - Например, я против социализма, - заявляю я, с трудом перенося взгляд на своего собеседника. - Никто у меня не спрашивал, заинтересован я в построении социализма или нет, и я не желаю, чтобы мне его навязывали. А вот что ему противопоставить, социализму, на этот счет никаких мнений у меня нет, и вообще я пятака не дал бы за подобные великие проблемы. С меня достаточно моих личных дел. Пускай каждый поступает так, как считает нужным. Это лучшая политическая программа. - Значит, вы вроде бы анархист? - Я никто, - бормочу я в ответ, чувствуя, что стройные ноги вновь овладевают моими мыслями, словно навязчивая идея. - А если мое утверждение звучит в ваших ушах как анархизм, тогда считайте меня анархистом. Мне все равно. - А что стало с Младеновым? - возвращает меня к теме разговора полковник, опасаясь, что предмет моего созерцания за соседним столиком снова вызовет у меня рассеянность. - Все случилось так, как я предвидел. Может быть, я слаб по части великих идей, зато в практических делах на меня вполне можно положиться. Вызвав через третье лицо своего приятеля в Софию, я дал ему для поддержания духа некоторую сумму, и мы обо всем договорились. В назначенный час мы с Младеновым очутились в условленном месте. Друг детства оказался опытным проводником, и, не случись у нас небольшой заминки, мы бы благополучно пересекли границу. Впрочем, вам все это, вероятно, уже известно... - В общих чертах да. Но не мешает послушать заново. Я колеблюсь. Не потому, что хочу кое о чем умолчать, нет - как раз в этот момент воздух сотрясает оглушительный твист и площадку снова наводняют пары; они танцуют с таким увлечением, что я начинаю опасаться, как бы при виде этих качающихся задов не заболеть морской болезнью. Наблюдая за мной сквозь табачный дым, Дуглас, кажется, все еще изучает меня. - Произошла заминка. Нас обнаружили и открыли огонь. Может быть, Младенов большой политик, но тут он оказался трусом. Потеряв всякое соображение, он побежал не туда, куда нужно. Прямо на него из зарослей выскочил пограничник с автоматом в руках и, если бы я не выстрелил, отправил бы Младенова к праотцам. Солдат упал. Я потащил Младенова за собой, и мы спустились с обрыва на греческую территорию. Перед нами снова вырастает кельнер в белом смокинге. Я посматриваю на него с досадой - он закрыл собой соседний столик. - Выпьем еще по бокалу? - обращается ко мне Дуглас. - Я тоже умерен в питье, но ради такого вечера можно сделать исключение. Пожимаю плечами с безразличным видом, и Дуглас кивает кельнеру, указав на пустую бутылку. Человек в белом смокинге хватает ведерко с льдом, исчезает как призрак, потом снова появляется, с виртуозной ловкостью откупоривает шампанское, наполняет бокалы, кланяется и опять улетучивается. Дама за соседним столиком медленно описывает полукруг своими темными глазами, затем взгляд ее, транзитом минуя нас, устремляется к входной двери. - Ваше здоровье! - говорит полковник и отпивает из бокала. - Должен вам признаться, господин Бобев, что именно этот инцидент при вашем переходе через границу побудил меня вмешаться в дело и занять вашу сторону. Вы не маленький и, несомненно, догадываетесь, что ваши показания были соответствующим образом проверены. А так как мне свойственно из малого делать большие выводы, я после этого решил, что, как человек сообразительный, хладнокровный и смелый, вы можете быть нам полезны... - О себе мне судить трудно, - говорю я равнодушным тоном. - Думаю только, что Младенов преблагополучно добрался до Парижа. В то время как меня целых шесть месяцев гноят в этой вонючей тюрьме. - А может, что ни делается, все к лучшему, как говорят у вас, - улыбается полковник своими бледными губами. - Лучшее для меня - Париж. - Всему свое время. Попадете и в Париж. Впрочем, судя по вашему взгляду, нечто заманчивое для вас может быть не только в Париже. - Тут другое дело, - отвечаю я, и мои глаза виновато оставляют брюнетку. - Когда полгода не видишь женщину, то и самая затрепанная юбка кажется богиней. - Вы можете располагать любой юбкой, какая вам приглянется, - замечает Дуглас. - Как бы не так! - бросаю я с саркастической усмешкой. - Вы, как видно, забываете, что даже костюм у меня на плечах не принадлежит мне. - Вы имеете в виду сегодняшний день, господин Бобев, а я говорю о завтрашнем. Завтра вы проснетесь в чудесной вилле, с ванной, холлом, садом и прочими вещами, и сможете есть и одеваться по своему вкусу. - А чем еще буду я заниматься на той вилле? - Войдете в курс обязанностей, - неопределенно отвечает полковник, любезно наполняя мой бокал. - Смогу ли я выходить? - подозрительно спрашиваю я. - Пока нет... - Значит, опять тюрьма, только люкс. Дуглас энергично вертит головой. - Ошибаетесь, дружище, ошибаетесь. Не о тюрьме тут речь, а о профессиональной предосторожности. Придет время, будете ходить, где захочется. А до тех пор, чтоб не было скучно, мы абонируем вам какую-нибудь юбку. Он посматривает на меня с хитрецой, широко раскидывая руками. - Выбирайте, господин Бобев! Выбирайте любую! Убедитесь на практике, что полковник Дуглас слов на ветер не бросает. Жест седоволосого охватывает все заведение и многозначительно останавливается на баре, где на высоких стульчиках разместилось полдюжины вакантных красоток. Разметав их всех взглядом, я снова перевожу глаза на брюнетку, сидящую за соседним столиком. - Ясно, - вскидывает руку Дуглас, и опять на его лице проступает бледная улыбка. - Понял, кому отдано предпочтение. Он кивает кельнеру, опять появившемуся в окрестностях, что-то шепчет ему, тот угодливо улыбается и направляется к брюнетке. Подняв бокал, человек в сером заговорщически подмигивает мне, даже не взглянув в сторону соседнего столика. Он знает, что воля полковника Дугласа - закон. Плохо только, что существуют нарушители закона. Дама с безразличным видом выслушивает кельнера, потом презрительно усмехается и говорит что-то, должно быть, не особенно приятное, что тут же доверительно передается седоволосому. Полковник недовольно хмурит свои соломенные брови, отпивает из бокала и смотрит в мою сторону. - Пожалуй, мы промахнулись. Дама утверждает, будто она не из профессиональных, хотя я готов держать пари, что это именно так. Придется вам переключиться на бар. - В этом нет надобности. И вообще не беспокойтесь обо мне. Мысль, что мне будет сервирована дама по заказу, отнюдь меня не соблазняет, и все же я чувствую, что задет отказом брюнетки. Дуглас тоже, очевидно, слегка раздосадован тем, что его всемогущество не сработало. - Ладно, - неожиданно заявляет он. - Вы ее получите, вашу избранницу, пусть даже она и в самом деле не профессионалка. - Ради бога, какая избранница... Оставьте ее в покое, эту надменную шлюху! - пренебрежительно возражаю я полковнику. - Нет, вы ее получите и убедитесь, что полковник Дуглас слов на ветер не бросает. Он слегка поворачивает голову, окидывает брюнетку малоприязненным взглядом и рукой подзывает кельнера: - Счет! Я просыпаюсь в солнечной бледно-зеленой комнате. Купаюсь в ванне, поблескивающей голубой эмалью и никелем. Завтракаю в уютном розовом холле, затем блаженно вытягиваюсь в мягком кресле под оранжевым навесом веранды, позволяющим глазам отдыхать среди пышной зелени сада. Словом, вилла-обещание стала реальностью. Кроме меня, тут живут только двое: садовник и слуга. Они в моем распоряжении, а я в их, потому что им, несомненно, поручили меня охранять. Так и подмывает сказать этим людям: "Занимайтесь своим делом, а я не сумасшеший, чтоб бежать из рая". Но я молчу, пускай стараются изо всех сил. Я вообще редко говорю больше, чем следует. Жизнь научила меня: развяжешь язык - непременно скажешь лишнее, что впоследствии используют против тебя. Поэтому, если тебе не терпится поболтать, болтай про себя. В разговоре человек открывается, а в этом мире чем ты сдержаннее, тем меньше уязвим. Распечатываю сигареты "Филипп Морис", оставленные чьей-то заботливой рукой, закуриваю и снова гляжу в сад. Маслиновые деревца серебрятся, будто выгорели от солнца. Листва апельсиновых деревьев густая и темная, за ними почти черной стеной стоят кипарисы. Рай густо обнесен лесом, чтоб ты не имел никакого представления об окружающей местности. Из-за стены кипарисов доносится урчание автомобиля, который останавливается где-то поблизости. Звенит звонок от калитки, и вскоре за моей спиной в холле слышатся торопливые твердые шаги. Оборачиваюсь. Надо мной нависает полковник Дуглас со своим бледным, бесцветным лицом, словно только полученным из химчистки. - Доброе утро! Как настроение? - протяжно произносит Дуглас. - Благодарю, не плохое, - отвечаю я, поднимаясь с кресла. Полковник не один. Слева от него стоит невзрачный человечек в белой панаме и черных очках. - Господин Гаррис будет вашим учителем, - объясняет седоволосый, представляя нас. - Вы, насколько я мог понять, хорошо владеете французским? Я киваю утвердительно. - Чудесно! Господин Гаррис ознакомит вас с материалом, который неотделим от вашей будущей работы. Что бы вам ни понадобилось, за всем обращайтесь к нему. Я некоторое время не буду вас видеть, но это не значит, что я перестану о вас думать. Всего вам доброго и успеха в занятиях! Полковник с бледной улыбкой пожимает мне руку и уходит. Однако я иду за ним следом и в прихожей останавливаю его: - Господин Дуглас! Только два слова. - Слушаю, - отвечает он с некоторой досадой. - Ради бога, не возвращайте меня туда! - Учту ваше желание, - безучастно говорит полковник. - Только запомните, я не всемогущ. Эти вопросы решают другие люди. - Но если вы вернете меня туда, мне крышка. Вы же обещали послать меня в Париж? Я отлично владею языком. Буду вам полезен. Бесцветные глаза полковника смотрят на меня с нескрываемой досадой. - Видите ли, друг мой, - говорит он кротко, как ребенку, - при случае вы побываете и в Париже, и во многих других местах. Будете жить в уютных коттеджах, вроде этого, посещать роскошные заведения, проводить время в обществе роскошных подружек и вообще будете наслаждаться свободой. Но за все эти удовольствия надо платить напряженной работой и некоторым риском, господин Бобев! Вы не ребенок и должны знать, что в этом мире ничто не дается даром. Он машет мне рукой и, прежде чем я успеваю остановить его, уходит. Впрочем, какой смысл его останавливать? Я действительно не ребенок и понимаю, что судьба моя решена какими-то незнакомыми людьми в незнакомом мне учреждении в ходе разговора, содержание которого мне никогда не узнать. Роскошная вилла и все прочее - блеф для прикрытия жестокого приговора: меня должны перебросить обратно. Когда и с какой целью - пока не известно. Возвращаюсь в холл. Господин Гаррис положил на стол свой небольшой черный портфель и, устроившись на стуле, дремлет за темными очками. - Какие-нибудь неприятности? - любезно спрашивает он, заметив тревогу на моем лице. И, не дожидаясь ответа, добавляет: - Садитесь сюда! Так. Я полагаю, мы можем начать. Вам, надеюсь, известно, что такое криптография. Я молчу, уставившись в персидскую скатерть на столе, и самое последнее, что меня занимает в данный момент, это криптография. - По известному определению Джона Бейли, "криптография - это искусство писать по способу, непонятному для всех тех, кто не владеет ключом используемой системы". Человечек смотрит на меня сквозь темные очки, ожидая, вероятно, что я упаду от изумления, услышав определение Бейли, но я продолжаю разглядывать скатерть, ни во что не ставя этого Бейли и его формулировки. - Криптография находит применение в самых различных областях. А пока что мы с вами займемся так называемым шифром. Надеюсь, что хоть это слово вам знакомо... Господин Гаррис, видимо, заметил наконец что я со своими мыслями слишком далек от проблем шифра, потому что он многозначительно кашлянул и сказал уже другим тоном: - Послушайте, господин Бобев, материал, который нам с вами предстоит пройти, довольно серьезный, да и время наше очень ограничено... Поэтому я прошу быть возможно внимательней. Если у вас есть какие-то свои заботы, то об этом вы мне скажете позже. Господин Гаррис открывает портфель, достает несколько исписанных листов бумаги, затем сменяет темные очки на прозрачные, бросает взгляд на рукопись и протягивает мне листок. - Что вы тут видите? На листке бумаги несколько цифр, написанных через равные интервалы: 85862 70113 48931 66187 34212 42883 76662 18984... - Вижу числа, - неохотно отвечаю я. - Пятизначные числа, - уточняет мистер Гаррис. - Эти пятизначные числа представляют собой зашифрованный текст. Перед вами шифрограмма, которой советская разведка предупредила Сталина о предстоящем нападении гитлеровских армий. Соответствующим образом расшифрованные, эти числа означают: "Дора директору через Тейлора. Гитлер окончательно определил 22 июня как день "Д" атаки против Советского Союза..." Я снова разглядываю цифры на листке бумаги, но они кажутся мне слишком невинными и банальными, чтоб таить в себе столь драматический смысл. - В наше время большинство разведок использует для шифровки пятизначные числа, - продолжает свою лекцию господин Гаррис. - Но каждая разведка шифрует и дешифрует тексты с помощью специального секретного ключа. Впрочем, вам самому предстоит овладеть уменьем выполнять обе эти операции при помощи определенного ключа. Разумеется, мы начнем с чего-нибудь простого... Шесть часов вечера. Я лежу в полном изнеможении, с распухшей головой в холле на кушетке и тупо смотрю в белый потолок. В сущности, белый потолок для меня вовсе не белый - он сплошь усыпан пятизначными числами, которые со сводящим с ума упорством мельтешат у меня перед глазами. Чтобы прогнать их, я опускаю веки, но они и под веками продолжают свой пляс на красном фоне. Два часа занятий до обеда и четыре после обеда - этого оказалось вполне достаточно, чтоб вдохнуть в меня ненависть ко всем видам пятизначных чисел. Где-то там звонят, но я не обращаю внимания, потому что ждать мне некого, по крайней мере до завтрашнего утра, когда снова явится господин Гаррис со своим зловещим портфелем. Дверь холла открывается, слышатся шаги по ковру, и чуть ли не над самой моей головой звучит мягкий женский голос: - Спящий красавец... Спите, спите, не смущайтесь. Открываю глаза. Передо мной стоит брюнетка из "Копакабаны". Заложив руки за спину, она рассматривает меня с легким любопытством, будто пришла в зоологический сад. Стройная фигура незнакомки подана в превосходной оправе: на ней табачного цвета костюм, отделанный по краям бежевым кантом. Этот приглушенный табачный цвет удивительно идет к ее белому лицу и плавным черным волнам прически. - Прошу прощенья, - говорю я. - Единственным извинением мне служит то, что я видел во сне именно вас. - Вы лжец по профессии или просто любитель? - спрашивает брюнетка без тени улыбки. - Не в моей привычке лгать, - сухо отвечаю я. - Когда правда способна мне повредить, я лишь умалчиваю ее. - Ладно, ладно, - успокаивающе кивает гостья. - Пока еще рано говорить о своем характере. Более уместно признаться, как вас зовут. - Эмиль. - Просто Эмиль? - вскидывает она брови (очень красивые и даже не подрисованные, говоря между нами). Потом продолжает напевно: - "Эмиль, или О воспитании"... Бедный Руссо! Будь он с вами знаком, едва ли бы объединил эти две несовместимые вещи в одном заглавии. - Не будем беспокоить классиков, - предлагаю я. Ваше имя, кажется... - Франсуаз. - Чем позволите искупить свою вину? Виски или мартини? - спрашиваю я, приближаясь к буфету, содержимое котрого изучил заранее. Все подобного рода реплики - полнейшая глупость, но, если разговор начался с фальшивой ноты, трудно его изменить, и уйма времени уходит на пустую болтовню. - Я предпочту перно, если таковое найдется, - замечает Франсуаз. Ничего, кроме далеких литературных ассоциаций, это название не порождает у меня в голове. К счастью, брюнетка сама приходит мне на помощь и обнаруживает среди запасов бутылку, на этикетке которой написано "Рикар". Затем, опять же общими усилиями, вытаскиваем из холодильника на кухне кубики льда в нужном количестве, наполняем водой кувшин и размещаем свои находки на столике посреди веранды. Труд сближает людей. Так что, когда мы наконец усаживаемся, каждый против своего бокала, фальшивый тон спадает до терпимых размеров. - Ваш приятель оказался на удивление настойчивым человеком, - доверительно сообщает Франсуаз, закуривая предложенную сигарету и откидываясь на спинку кресла. Не знаю, правда ли, что мою гостью зовут Франсуаз, но, судя по ее произношению, она настоящая француженка. Впрочем, сейчас мое внимание привлекает не столько произношение, сколько вид ее стройных ножек, которые она неосторожно скрестила перед моими глазами. Я пытаюсь отвести взгляд в сторону и неудобно ерзаю в кресле. - Вас что-то беспокоит? - невинно спрашивает гостья. - Вот эти ноги... - Уж не задела ли я вас? - Фигурально выражаясь, да. К тому же сердечную мышцу. - Извините. В следующий раз приду в бальном платье. Их, как вы знаете, по традиции шьют до пят. - Значит, мой приятель оказался дельным человеком? - спрашиваю я, чтобы прервать глупости. - Просто невыносимым. Меня только удивляет, зачем вам понадобилось действовать через него, а не самостоятельно. Вначале я было подумала, что вы глухонемой. - Я стеснительный. Ужасно стеснительный. - Стеснительные не кичатся своей стеснительностью. Впрочем, разберемся и в этом, когда придет время. - А скоро оно придет, это время? Брюнетка стрельнула в меня своими темными глазами, но сказала только: - Я умираю от голода. - Тут есть слуга, хотя не знаю, куда он пропал... - бормочу я в оправдание. - Вы, похоже, знакомы с этим домом не больше, чем я... - Попали в точку, - киваю я. - Я тут едва ли не со вчерашнего вечера. - И по какому случаю? - спрашивает Франсуаз, беря вторую предложенную ей сигарету. Я даю ей закурить, потом закуриваю сам, делаю две глубокие затяжки, и все это ради того, чтоб выиграть какое-то время. Наконец объясняю: - Это довольно невероятная история, дорогая Франсуаз. Вчера вечером, прохладно расставшись с вами, мы решили согреться за покером, и наш общий знакомый проиграл виллу... - В которую вы тут же вселились, - завершает брюнетка. - Для человека, который не любит лгать, неплохо придумано. Неужели это единственное блюдо, которое мне будет подано на ужин? - Боюсь, что да, - сокрушенно отвечаю я. - Разве что приготовим что-нибудь общими усилиями... - "Эмиль, или О воспитании", - с досадой говорит женщина, гасит в пепельнице сигарету и встает со вздохом. - Бедный Руссо. Но так уж и быть. Идите же, чего ждать! Так что мы снова объединяем наши усилия во имя общего дела. Спустя полчаса на столе в холле расставляются холодные закуски: колбасы, отварной цыпленок, рыбные консервы и салат. Недостаток кушаний возмещается несколькими различными по содержанию бутылками. Труд, как уже было сказано, сближает людей. За ужином мы ведем непринужденную беседу. С присущим женщине любопытством вопросы задает преимущественно Франсуаз, а я довольствуюсь тем, что отвечаю на них. За шесть месяцев у меня накопился известный опыт в этом деле. Вполне позволяющий, однако, уловить, что вопросы брюнетки, хоть они и кажутся невинными и случайными, хоть и задаются безразличным тоном, бьют в определенном направлении: мое прошлое, настоящее и возможное будущее. Я последовательно предлагаю ей одну выдумку за другой, импровизируя при этом со смелостью и легкостью человека, который особенно не домогается, чтоб непременно верили каждому его слову. На середине одной такой довольно длинной и сложной нелепицы Франсуаз усталым жестом останавливает меня: - Довольно. У меня есть уже представление о вас. Вы, конечно, лжете без стыда и совести, но вам не мешает помнить, что даже самые заправские врали и те изредка говорят правду. Так что займитесь-ка лучше кофе. Я покорно ухожу на кухню. Женщина идет за мною - проследить за моими действиями. Уместная предосторожность, ибо я в жизни редко пил кофе и никогда не варил его. Обнаруживаю значительные запасы как обычного кофе, так и растворимого. Растворимый мне внушает больше доверия своими солидными этикетками. Я высыпаю в кастрюлю банку кофе, добавляю на глаз побольше сахару, наливаю, тоже на глаз, холодной воды и все это ставлю варить на электрическую плитку. У меня решительный вид, рассчитанный на то, чтоб внушить доверие. Франсуаз, заложив руки за спину, наблюдает за моей стряпней весьма скептически. - Мой бедный друг, вам явно не хватает не только воспитания, но и здравого рассудка, - говорит она и, взяв с плитки кастрюлю, выливает смесь в раковину. После этого сама берется за приготовление кофе. Наконец-то кофе сварен, а чуть позже и выпит. Франсуаз смотрит на часы. - Думаю, что пора положить конец этому затянувшемуся визиту, - замечает она и гасит сигарету. Эта женщина понятия не имеет о бережливости: она то и дело гасит недокуренные сигареты. - Вы шутите? - спрашиваю я, проверяя взглядом, действительно ли она шутит. - Бал едва начался... - Ах да, я чуть было не упустила из виду еще одну мелочь, - отвечает Франсуаз, поднимаясь с кресла. Выйдя на середину холла, она обеими руками поправляет прическу, показывая очертания своего пышного бюста, и говорит с легкой досадой: - Мне самой раздеваться или вы поможете? Я задерживаю на ней пристальный взгляд, потом отвожу глаза в сторону и тоже встаю. - Вы далеконько зашли в своих шутках, - замечаю я безразличным тоном. - Какие шутки? - вскидывает брови женщина. - Разве не для этого вы меня позвали? А теперь, когда я говорю: к вашим услугам, - вы заявляете, что я шучу. - Вы ошибаетесь, - сухо бросаю в ответ. - Я вас не звал как уличную женщину. - Значит, произошло недоразумение. Мне казалось, что вы нуждаетесь именно в этом. У меня нет настроения затевать спор. Женщина это понимает и уходит. Я провожаю ее до выхода. В дверях она оборачивается, окидывает меня беглым взглядом и говорит своим мягким безучастным голосом: - Концовку мы чуточку подпортили... Ничего, это послужит вам уроком: в подобных начинаниях полезно предварительно ознакомиться и с мнением партнера. После этого она машет мне красивой белой рукой и ступает в сумрак, в котором белеет длинная спортивная машина. Я возвращаюсь в холл с настроением, описывать которое сейчас не стану. Если когда-нибудь случай столкнет вас с Гаррисом, советую вам не строить иллюзий насчет его безобидного вида. История, насколько позволяют мне судить мои познания, не знала инквизитора более страшного, чем этот плюгавенький человечек с черным портфелем и в черных очках. Начинив за несколько дней подряд мою голову пятизначными числами и арифметическими действиями, он с дьявольской усмешкой переходит к азбуке Морзе. И не только к самой азбуке, но и к той гимнастике, после которой палец обретает способность запросто посылать знаки Морзе в эфир. Если не считать пыток, которым меня подвергает Гаррис, моя жизнь в вилле течет без всяких потрясений. Садовник и слуга осуществляют надзор надо мной с таким тактом, что я почти не замечаю их присутствия. Свободные от пятизначных чисел и морзянки часы проходят в основном под оранжевым навесом на веранде. Вытянувшись в кресле, я рассеянно гляжу на побелевшую зелень маслин, густо-зеленую - апельсиновых деревьев, а потом на черную стену высоких кипарисов и думаю об ожидающей меня неизвестности. В сущности, эта неизвестность известна достаточно, чтоб вызвать у меня ощущение тяжести в области живота, какое испытываешь, когда слишком много съешь или сильно испугаешься. Об этих вещах я думаю не вообще - ненавижу думать вообще, бесконечно, без всякой пользы перемалывать в голове одно и то же. Мысль моя сосредоточена скорее на действиях, которые могут оказаться необходимыми при возможных изменениях обстановки. Потому что обстановка непременно изменится, и, по всей вероятности, очень скоро, к тому же не в мою пользу. В промежутках между подобными размышлениями я часто вспоминаю Франсуаз. После стольких месяцев одиночества образы, навеянные мне брюнеткой, далеко не способствуют хорошему сну. Чтоб их прогнать, я внушаю себе, что влечет меня никакая не Франсуаз, а всего лишь женская плоть. Но это ложь. И хотя в мире, где мы живем, без лжи не обойтись, очень глупо лгать самому себе. Если бы дело касалось одной плоти, "Копакабана" предлагала мне целую серию женских экземпляров. Но после того как я увидел Франсуаз, эти экземпляры меня уже не привлекали. И все же я доволен, что в тот день не кинулся помогать брюнетке раздеваться. Пускай знает, что мы хоть и бедны, но честны или по крайней мере стараемся походить на таковых. Если кое-какие мои подозрения окажутся основательными, Франсуаз должна снова появиться на горизонте. Если же нет, наша встреча закончилась с ничейным результатом. Проходит целая неделя с момента моего вселения в виллу, пока брюнетка появляется снова. Это случается под вечер - в ту пору, когда одиночество угнетает даже того, кто, в сущности, ничего другого и не знает, кроме одиночества. Едва успеваю сменить пижаму на свежую белую рубашку, как раздается звонок. В момент, когда Франсуаз входит в холл, мои руки заняты повязыванием галстука. - Добрый вечер. Вы что, встаете или собираетесь лечь? - спрашивает она, разглядывая меня со снисходительным интересом. - Ни то ни другое. Просто готовился встретить вас, - скромно отвечаю я. - Какая интуиция!.. Похоже, что любовь делает людей ясновидцами. - Ненависть тоже. - В таком случае мне, я думаю, разумнее всего уйти. - Позвольте предложить вам хоть чашку кофе. - Неужели вы до такой степени ненавидите меня? Я бы предпочла получить от вас пощечину. - Хорошо, не будем ссориться, - бормочу я примирительно. - Могу предложить вам бокал перно, а кофе будет за вами. Надеваю пиджак и направляюсь к буфету. Вообще я стараюсь ограничиваться чисто деловыми движениями и не смотреть на Франсуаз, потому что сегодня от ее вида просто дух захватывает. Может быть, мое состояние объясняется тем, что образ этой женщины всю неделю не выходил у меня из головы, или всему виной ее умопомрачительный туалет, не знаю, только она вновь овладела мной, словно навязчивая идея. На Франсуаз светло-синий костюм, плотно облегающий округлые формы, и поплиновая блузка с синими и шоколадными цветочками, а уж об очертаниях ее пышного бюста лучше не говорить. Пастельно-голубой фон придает ее черным волосам, взгляду темных глаз на белом лице прямо-таки фантастическую эффектность. Этой женщине идут любые цвета. - Вы, как видно, собирались выходить? - замечает гостья, пока я занимаюсь напитками и бокалами. - Не угадали. Я совсем не выхожу. - В самом деле? Тогда к чему этот изысканный вид? - Так, ради настроения. - Сегодня вы как-то туманно выражаетесь. - Ничего туманного нет, - отвечаю я, опуская в бокалы лед и разливая напиток. - В этот час люди обычно выходят из дому в надежде что-нибудь выпить - либо идут в ресторан, либо встречаются с друзьями. Вот и делаю вид, будто готовлюсь к прогулке. От этого у меня создается иллюзия, что я ничем не хуже других. Женщина со свойственной ей манерой окидывает меня быстрым испытующим взглядом и говорит: - Думаю, что вместо такого вот сеанса самовнушения гораздо проще было бы взять да и выйти, если хочется. - Совершенно верно, - киваю я. - Вы не поможете мне перенести эту груду стекла на веранду? Какое-то время мы сидим под оранжевым навесом, пьем из холодных запотевших бокалов и пускаем в пространство струи табачного дыма. - Вы не ответили на мой вопрос, - напоминает Франсуаз. - Значит, у меня не было желания отвечать. - Это не учтиво... - Почему? Вы тоже многое умалчиваете. - Например? - Например, что вас приводит сюда? Надеюсь, вы не станете меня убеждать, что не можете дышать без меня. - Не беспокойтесь. Я лгу более умеренно, чем вы. - В таком случае? - Мой бедный друг! Сколько лет вам еще надо прожить на свете, чтобы понять такую простую вещь: самое большое удовольствие для женщины - удовлетворять свое любопытство. Вы разбудили мое любопытство. Ваше обращение к содействию посредника, чтоб привести меня сюда, отшельничество в этом доме, который явно вам не принадлежит, не говоря уже о ворохе небылиц, преподнесенных мне, - все это почти загадочно. - Никак не предполагал, что во мне есть что-либо загадочное. Но раз так, постараюсь и впредь держаться в том же духе, чтоб не лишиться такой клиентки, как вы. Франсуаз встает, прохаживается по веранде и останавливается у моего кресла. Маневры эти кажутся заранее продуманными, однако не исключено, что они вызваны простой неловкостью. Я не отношусь к числу забавных собеседников. На сей раз я не в состоянии отвести глаз от стройной, статной фигуры - крупным планом она закрыла передо мной весь горизонт. Словно загипнотизированный, я поднимаюсь перед нею на ноги. - Скажите, Эмиль... - Она умолкает, будто ей трудно было впервые назвать меня по имени. - Что сказать? - спрашиваю я с пересохшим ртом, пытаясь что-нибудь разглядеть во мраке ее глаз. - Скажите... вы действительно любите меня? - Не говорите глупостей. Между такими, как мы, не может существовать любви, - отвечаю я. И плотно обнимаю округлые крепкие плечи. После Морзе наступает очередь тайнописи с ее рецептами, химикалиями и техническими условиями. Господин Гаррис неисчерпаем и непогрешим, как подлинная энциклопедия. Довольно объемистая и полезная энциклопедия, которая едва ли скоро увидит свет, иначе ее пришлось бы озаглавить "Справочник шпиона". Скверно то, что в один из ближайших дней Гаррис унесет свой черный портфель и начнет давать лекции новому дебютанту, а меня пошлют сдавать практический экзамен по шпионажу в страну, из которой мне с трудом удалось выбраться. Скверно и другое. По ходу занятий день ото дня мне становится все яснее, что учение мое близится к концу. Пока что мы вращаемся в области теории. Но еще в Болгарии я слышал немало историй, подобных моей, и знаю, что очень скоро на смену Гаррису явится Дуглас или кто-нибудь другой и предложит мне конкретный план операции, который я должен буду не только выучить назубок, но и выполнять на практике. Единственная моя утеха в эти дни напряженного ожидания - Франсуаз. Мое предположение, что после первой физической близости наступит безразличие или досада, не оправдалось. Может быть, потому, что, как это редко случается, в самом деле очень редко, Франсуаз оказалась женщиной именно в моем вкусе. Мне хочется сказать, что у нее нет ничего общего с теми, о которых говорят "сладкая женщинка". Сладкое всегда в конце концов, а порой и в самом начале начинает горчить. Вы ищите холодный освежающий напиток, а получается липкий сироп нежностей и воркования. С Франсуаз подобные нежности не грозят. После нашей первой бессонной ночи, проведенной в опьянении, она ограничилась тем, что сказала мне сквозь полуоткрытую дверь ванной комнаты: - Ты оказался ужасно изнурительным, первобытным любовником. Хорошо, что не все мужчины похожи на тебя. Ее нежности и в дальнейшем мало чем отличались от этой, что все же лучше, чем если бы она повисла у меня на шее и заныла: "Миленький, скажи, как ты меня любишь!" Особенно если учесть, что рост у нее метр семьдесят два и соответствующий этому вес. Франсуаз обычно приходила под вечер. Программа ее визитов постоянно была одна и та же - умеренное питье, умеренная закуска, самодеятельный ужин и любовь без лишних разговоров. Другой, менее подозрительный человек, вероятно, решил бы на моем месте, что женщина прочно и надежно привязалась к нему. Я же придерживался того мнения, что мы вот-вот услышим друг от друга нечто такое, чего мы всячески стараемся не произносить и что не имеет ничего общего с отношениями двух полов. Но вот в один прекрасный день господин Гаррис сообщил мне, что на этом наши занятия заканчиваются, и безучастным голосом пожелал мне успеха в их практическом применении. Вечером, когда мы с Франсуаз, сидя, как обычно, под оранжевым навесом, употребили привычные дозы алкоголя и обменялись колкими любезностями, я решил, что пора заговорить. Первым всегда вынужден говорить более слабый. Таково правило игры, и тут уж ничего не поделаешь - не я его придумал. - Дорогая Франсуаз, твои остроты, хоть они и проверены временем, довольно однообразны. Что ты скажешь, если мы переменим тему? Эта реплика не выражала ничего примечательного, зато мой взгляд был достаточно красноречив. - А что ты скажешь, если мы переменим место? - вопросом на вопрос отвечает Франсуаз. - Мы с таким упорством сидим под этим навесом, что у меня появилось ощущение, будто я на всю жизнь сделалась оранжевой. Она встает, спускается по трем мраморным ступеням и углубляется в сад, куда мы ни разу не догадались пойти прогуляться. Я следую за ней и, когда мы достигаем темной аллеи вдоль кипарисов, спрашиваю: - По-твоему, нас подслушивают? - А ты как считаешь? - Трудно сказать... - Говори тогда, что у тебя. - Франсуаз, я хочу уехать в Париж! - Ну и валяй. Счастливого пути. - Не могу без тебя. Я хочу сказать - без твоей помощи. - Почему не можешь? - Потому что я в безвыходном положении. Ты единственная можешь меня спасти. - Выходит, дошло до того, что тебя должна спасать какая-то надменная шлюха, как ты изволил меня назвать перед твоим Дугласом? - У тебя изумительно острый слух... По сути дела, даже самый острый слух не смог бы уловить моей реплики среди шума ночного заведения на расстоянии трех метров. Но мне известно, что слух иногда обостряется при помощи специальных устройств. Только в данный момент мне было не до таких деталей. - Франсуаз, ты отлично понимаешь, почему я сижу в этой вилле и чем я тут занимаюсь... - Допустим. А с какой целью? - Меня готовят к тому, чтоб забросить в Болгарию. Едва успел я оттуда бежать полгода назад, как они снова хотят меня туда вернуть... - И ты умираешь от страха. Не так ли? - Дело не только в страхе. Это будет конец всем моим намерениям, всем мечтаниям. Всю жизнь я рвался в Париж... Во Франции воспитывался мой отец... я с детства лелеял эту мысль... - Хорошо, хорошо. Только не заплачь. Сила была на ее стороне, и женщина играла твердо. Плакать я не намеревался, но замолчал, так как почувствовал, что исповедь тут ни к чему и мне надлежит отвечать на вопросы, ставить которые дано другому. Благо, к этому мне не привыкать. В тени кипарисов смутно белеет скамейка, но Франсуаз проходит мимо и останавливается лишь в конце аллеи. Она подает мне знак подойти к ней поближе и говорит полушепотом: - Ты не возражаешь, если мы вернемся к самому началу, а? Мы так и сделали. Женщина мастерски задает вопросы - качество, которое я в ней оценил при первом же нашем водевильном разговоре. Каждый вопрос бьет в одну узловую точку, допрос ведется ловко, держит меня в напряжении, и через каких-нибудь пятнадцать минут Франсуаз вырывает из меня все то, на что греческая полиция расходовала долгие часы. - Случай с Младеновым, возможно, представит для нас известный интерес, - замечает брюнетка по окончании допроса. - Неясно одно - чем ты сам можешь быть для нас полезен... - Послушай, Франсуаз, я выполню любую задачу, которую вы поставите передо мной... Я люблю Францию... Женщина задумчиво глядит на меня своими большими темными глазами, смутно поблескивающими во мраке аллеи. - Человек, который не любит собственную страну, едва ли способен любить другую, Эмиль. Я молчу. Эта кобра знает мое уязвимое место. - Но это не столь важно. Среди таких, как мы, о любви говорить не принято, ты сам сказал. Беда в том, что тобой сейчас владеет страх. Весьма возможно, значит, что он тебя не покинет и завтра. Не думай, что страшно лишь там, в Болгарии. - Франсуаз, я не трус. - Я в этом не уверена. Впрочем, это касается прежде всего тебя: струсишь - сократишь себе жизнь. Пойдем-ка мы обратно. Длительные прогулки всегда вызывают подозрение. - Погоди, - говорю я. - Для меня нет возврата. Моя подготовка сегодня закончилась. Не исключено, что завтра же вечером меня отправят на границу. Уже шагая по аллее, она вдруг замирает на месте при этих словах и оборачивается ко мне: - И ты только сейчас об этом говоришь? Мог бы еще подождать и телеграфировать мне с границы. Что я должна сделать за два часа? - Вырвать меня отсюда. Франсуаз, я уже достаточно знаю тебя и убежден, что ты в состоянии сделать все, если захочешь. Комплимент, сказанный даже такой женщине, как Франсуаз, делает свое дело. Во всяком случае, делает больше, чем разные заклинания вроде "во имя нашей дружбы" и тому подобное. Уставившись глазами в черную стену кипарисов, Франсуаз о чем-то думает. Смутно белеет во мраке ее красивое лицо, а от ее темных, аккуратно уложенных волос исходит легкий аромат, но я не замечаю ее женских чар, потому что вижу перед собой не женщину, а представителя некоего безымянного ведомства, которое в данный момент решает мою судьбу. - Чтоб раздобыть для тебя подходящий документ, у меня нет времени, - бормочет Франсуаз как бы сама себе. Помолчав немного, она вдруг добавляет: - Тем хуже. Попробуем обойтись без документа. Господин Никто, родом Ниоткуда. Национальность: без национальности. Она берет меня под руку, медленно ведет по темной аллее в сторону виллы и тихо говорит: - Я ухожу. Ты меня провожаешь до дверей, пять минут ужинаешь на кухне, гремя при этом посудой, удаляешься в спальню, гасишь свет, делая вид, что ложишься, вылезаешь в окно, перемахиваешь вот здесь, в конце аллеи, через ограду. Прямо перед тобой шоссе. Идешь влево. Я тебя жду за третьим поворотом. Белый "ягуар" летит по шоссе со скоростью, несколько превышающей дозволенную. По обе стороны дороги мерцают во мраке огни афинских пригородов. На темно-синем необъятном афинском небе трепетно сияют крупные звезды. Прекрасное небо, чьей красоты по разным причинам я никак не могу вкусить. Франсуаз, зорко глядя вперед, молча следит за летящей навстречу, освещенной мощными фарами лентой асфальта. Я тоже молчу, пытаясь подавить неприятную дрожь в спине, знакомую преследуемым. По правде говоря, я не верю, чтоб нас преследовали, по крайней мере в данный момент. По выработанному Франсуаз плану все произошло быстро и тихо. Теперь вопрос в том, что нас ждет дальше. Но хоть я и ненавижу двигаться в неизвестность, все же не решаюсь приставать к брюнетке с расспросами и лишь машинально слежу за белой мордой "ягуара", которая подминает под себя ленту шоссе. Огни вдоль дороги становятся все чаще. Машина входит в кварталы Афин. Франсуаз сбавляет скорость - слишком большая роскошь ввязываться в спор с полицией, когда рядом с тобой сидит человек без паспорта. Мы движемся со скоростью семьдесят километров, а кажется, что машина ползет, как черепаха, и это заставляет меня нервничать. Стремление бежать как можно скорее, разумеется, всего лишь глупый пережиток. В наши дни полиция не преследует по пятам, если решила поймать, а неожиданно встает на твоем пути. Время позднее. На перекрестках мигают желтые огни светофоров: проезжай, если хочешь, только гляди в оба. Мне к этому не привыкать. На моем жизненном пути редко встречается зеленый свет. Если не красный, то в лучшем случае желтый. Желтое, предупредительно мигающее око: поезжай, но на свой риск. Бульвар, на который мы выезжаем, мне знаком по вечерней прогулке с полковником. Несколько минут спустя перед нами вспыхивает белый неон отеля "Гранд Бретань", а напротив - зеленые буквы "Копакабаны". Едем еще какое-то время, после чего "ягуар" круто сворачивает в узенькую, плохо освещенную улочку и останавливается. Франсуаз берет ключи от машины и выходит. - Я сбегаю позвоню. Жди меня тут. Подожду, что делать. Проходит более четверти часа, а брюнетки все нет. Значит, не звонить она побежала, а зашла к кому-то - должно быть, к человеку повыше ее рангом. Наконец Франсуаз возвращается, садится в машину, закуривает и, не сказав ни слова, едет дальше. Мы проезжаем по маленьким полутемным улочкам, мимо дощатых заборов и пустырей. Потом снова выходим на широкий, покрытый асфальтом бульвар. По одну сторону бульвара блестят витрины и яркие вывески заведений, по другую темнеют в полумраке корпуса пароходов, трубы и мачты. Должно быть, мы в Пирее. Франсуаз останавливает машину у слабо освещенного тротуара со стороны набережной. - Вылезай и жди меня здесь. Затем, отъехав метров двести вперед, она снова останавливается, на сей раз у противоположного, освещенного витринами тротуара, выходит из машины и ныряет в какое-то заведение. Вскоре я опять вижу ее в сопровождении мужчины в черном, гораздо ниже ее ростом. Они пересекают бульвар и, разговаривая, медленно идут по темному тротуару ко мне. - Вот он, твой пассажир, - говорит Франсуаз, когда они поравнялись со мной. - Эмиль, это Жак. Дальше уже он будет заботиться о тебе. - За мной, - бормочет мужчина, даже не взглянув на меня, и мы идем в сумраке вдоль корпусов пароходов. - Прибыли, - вдруг сообщает он. Перед нами низкое туловище грузового парохода с двумя такими же низкими трубами. На корме отчетливо видна надпись "Этуаль". Мужчина подходит к трапу, взмахом руки прощается с Франсуаз и знАком предлагает мне следовать за ним. - Вы трогаетесь завтра, с зарей, - сообщает мне Франсуаз, провожая до трапа. - Человек, к которому тебя привезут в Париже, будет предупрежден. Ты ему только скажи: "Я Эмиль, меня прислала Франсуаз". - Благодарю, - отвечаю я. - По-настоящему тебя благодарю, хотя и не нахожу подходящих слов... - Не надо, - успокаивает меня Франсуаз. - Ну, ступай, а то мне захотелось спать. Прелесть, а не женщина! Я жму ей руку и ухожу по трапу следом за незнакомцем, но, добравшись до палубы, снова оборачиваюсь и окидываю взглядом широкий приморский бульвар, светлый ряд витрин и заведений, темнеющие вдали массивы зданий. Может быть, где-то там, далеко за теми зданиями, именно в это мгновенье кому-то диктуют приказ о моем аресте. Однако я уже на маленьком, качающемся кусочке французской территории, и преследователи едва ли меня обнаружат. Я бы должен быть счастлив, но чувствую только, как в груди у меня разливается тягостное и разъедающее ощущение пустоты. Ощущение, что я одинок, безнадежно одинок в этой ночи и на этом бульваре, среди теней от зданий и людей, что я поглощен темнотой и тону в пустоте. Франсуаз все еще стоит на набережной. Я пытаюсь ухватиться за этот смутный женский силуэт, чтоб выбраться из пустоты, и поднимаю руку для приветствия. И поскольку лицо Франсуаз затенено, я воображаю, что оно мне улыбается. И слышу мягкий бесстрастный голос: - До свидания, господин Никто! Счастливого плавания. 2 - Я Эмиль. Меня прислала Франсуаз. - А, прекрасно. Хорошо доехали? - спрашивает человек за письменным столом. Мне бы следовало ответить: "Отвратительно. Меня передавали с рук на руки, словно почтовую посылку". Но человеку за столом, должно быть, решительно наплевать на то, как я доехал, поэтому я говорю: - Спасибо. Все было очень хорошо. - Садитесь, - знаком приглашает человек. - Курите? Мне бы следовало сказать: "Да, только не эти, так как я уже знаю вкус этих галуаз бльо". Вместо этого я опять благодарю и с опаской закуриваю забористую папиросу. С полминуты человек за письменным столом наблюдает за мной открыто, по-деловому, в то время как я изучаю его исподтишка. У него острый нос, острый взгляд и горизонтальные, словно созданные для погон, плечи. Смуглое лицо и коротко подстриженные, как щетка, седые волосы дополняют его военно-штатский вид. - Значит, вы Эмиль. А меня зовут Леконт. Что вы можете рассказать о себе, господин Эмиль? Начинаю как попало, уверенный, что монолог мой рассыплется на ответы, разделенные вопросами. Так и происходит. Два часа спустя, когда вопросы исчерпаны, в комнате отчаянно накурено, а меня слегка подташнивает от крепчайшего табака; господин Леконт открывает новую страницу: - Ладно. Все это уже более или менее известно. Нас в данном случае больше всего занимают ваши отношения с Младеновым. Как вам кажется, смогли бы вы стать его доверенным лицом? - Я уже являюсь таковым. - Советую вам не возлагать особых надежд на то, что вы спасли ему жизнь. Человечество, знаете, состоит преимущественно из неблагодарных. - Я стал его доверенным лицом задолго до происшествия на границе. То обстоятельство, что он доверил мне подготовку побега, что-нибудь да значит. И потом, заранее предвидя, что тут не все будут встречать его с цветами в руках, а некоторые усмотрят в его приезде угрозу для собственной карьеры, он говорил мне, что ему наверняка понадобится преданный помощник и этим помощником он сделает меня. - Хорошо, будем надеяться. Предчувствия относительно здешней ситуации не обманули вашего приятеля. Что ни говори, Младенов - солидная политическая фирма, а это как раз и лишает покоя тех, кто боится за свои места. Леконт встает и делает пять шагов в сторону окна, из которого видна почерневшая от сажи, ноздреватая от сырости глухая стена. От этого в комнате царит полумрак, и, хоть сейчас на улице полдень, здесь под запыленным абажуром тускло светит электрическая лампочка. Опираясь костистыми руками на подоконник, Леконт смотрит в окно, будто там есть на что смотреть. Потом неторопливо поворачивается и снова идет ко мне. Я бы тоже не прочь пройтись по комнате, размять онемевшую поясницу, но это неудобно, и я продолжаю сидеть, уставившись глазами в заваленную окурками фаянсовую пепельницу. Сев за стол, Леконт сверлит меня взглядом. - Эмигрантский центр, в котором вам предстоит работать, действует в основном в трех направлениях: пропаганда среди эмигрантов, издание журнала и прочее; сбор информации о положении Болгарии через соотечественников, прибывающих на время в Париж; обработка последних при необходимости, с целью убедить их не возвращаться на родину. Эти виды деятельности, разумеется, представляют для нас известный интерес. Однако больше всего нас интересует деятельность Центра или некоторых его видных представителей в пользу американской разведки. Леконт выдвигает ящик стола с таким озабоченным видом, будто хочет извлечь оттуда некий секретный документ, но вынимает всего лишь новую пачку "галуаз". Медленно вскрыв ее, он подозрительно разглядывает содержимое, как бы желая удостовериться, что сигарет действительно два десятка. - Благодарю. Я накурился. - Курите, пока молоды. В моем возрасте курение уже связано с угрызениями, - бормочет Леконт. Это замечание не мешает ему закурить. Он делает глубокую затяжку и выпускает через ноздри своего острого носа две мощные струи дыма. - Американцы, разумеется, наши союзники, но это не мешает им действовать по своему усмотрению, не считаясь с нами. А нам далеко не безразлично их поведение, особенно на нашей территории. Все это, конечно, относится к области высокой политики, но непосредственно связанные с ней мелкие задачи придется решать нам с вами. А состоят эти задачи в следующем. Леконт снова встает, прислоняется спиной к стене за письменным столом, где висит административная карта Франции, и начинает излагать мои скромные обязанности, для пущей наглядности жестикулирая рукой, держащей сигарету. - Ясно? - спрашивает он. - Ясно. - Повторите, я должен знать, что вы все поняли. Я повторяю. - Хорошо, - кивает Леконт. - Не вижу необходимости подчеркивать, что все ваши действия надлежит держать в полном секрете. В противном случае это может вызвать массу неприятностей для нас, не говоря уже о вас самом. Надеюсь, вы сумеете проявить находчивость в любых обстоятельствах. - Я тоже надеюсь, - скромно отвечаю я. Леконт пронзает меня взглядом. - К примеру, вам предстоит встреча с мсье Пьером. Как вы удостоверитесь, что за вами не следят? - Я быстро оглянусь, сворачивая за какой-нибудь угол. - Хорошо, - кивает Леконт. - А если позади окажется несколько человек, как вы установите, кто из них за вами следит и следит ли на самом деле? - Пройдя еще немного, я круто поверну обратно, будто шел не в том направлении. На следующем углу снова оглянусь, чтобы убедиться, не идет ли кто из них за мной следом. - Очень хорошо, - кивает Леконт. - А установив, что кто-то за вами действительно следит, как вы от него избавитесь? - Остановлюсь возле первой же витрины, пропущу его вперед, а затем притаюсь за чьей-нибудь парадной дверью. - Отлично, - с удовлетворением кивает Леконт. - Хотя я на вашем месте дал бы ему кулаком в зубы. Да так, чтоб он остался на месте. Глядя на меня с убийственным снисхождением, он гасит в пепельнице сигарету и нажимает кнопку звонка. - Мой бедный друг, теперь вам придется пройти хотя бы самую элементарную выучку. Иначе вы вряд ли сумеете определить даже номер ботинок вашего Младенова. В дверях показывается унтер-офицер в черной форме. - Позовите Мерсье, - приказывает Леконт. Потом снова обращается ко мне: - А что, если вам маленько отдохнуть где-нибудь близ Фонтенбло, на небольшой вилле? Мне не терпится сказать: "У меня уже в печенках ваши виллы", но я молча жду появления упомянутого Мерсье. Рю де Паради [Райская улица] - длинная и мрачная улица, стиснутая громадами однообразных серых зданий. Судя по ее виду, человеку едва ли стоило тысячелетия сетовать на то, что его изгнали из рая. Все же Рю де Паради имеет свою светлую сторону, отличающую ее от сотен других мрачных парижских улиц. В силу необъяснимых обстоятельств, тут скопилась добрая половина городских магазинов, торгующих фарфором. Этих магазинов так много и витрины их до такой степени загромождены хрупким товаром, что в вашем воображении невольно вырастает резвый молодой слон, весело разгуливающий по улице из конца в конец. Ровно в двенадцать я иду по правому тротуару Рю де Паради, глазея на витрины. Внимание мое привлекает не столько лиможский фарфор, сколько унылая темно-зеленая дверь безликого здания за перекрестком. Я прохожу мимо нее до ближайшего переулка и возвращаюсь назад. Еще несколько раз прохаживаюсь по этому маршруту. Наконец зеленая дверь открывается, и на улицу выходит сухопарый человек в широком модном плаще бронзового цвета, словно с чужого плеча. Спешу ему навстречу. Когда я подхожу почти вплотную, человек узнает меня. - Эмиль!.. - Бай [почтительное обращение к старшему по возрасту или по положению мужчине] Марин... Он бросается ко мне и довольно неловко обнимает за плечо. - Что же с тобой стряслось, дружище? Давно ты тут? - Три дня. И все три дня слоняюсь в этих местах. Встретил одного эмигранта, старого знакомого, так вот он мне сказал, что ты живешь где-то на этой улице. - Не живу, тут находится наш Центр. Ну, неважно. А где ты пропадал до сих пор? - Где... В Греции, в тюрьме... Долго рассказывать. - А ведь мне было обещано, что тебя сразу выпустят... Ну ничего, что было, то прошло. Важно, что теперь мы вместе! Держась за мое плечо костлявой рукой, он ведет меня вниз по улице, продолжая бессвязно говорить: - Тут, за углом, кафе, где мы собираемся... Сейчас самый удобный случай познакомить тебя с остальными... Эмиль, мой мальчик, если бы ты только знал, как мне тебя не хватает. Нам с тобой придется изрядно потрудиться. Но об этом после. Вот оно, кафе... Хозяин, представь себе, наш, болгарин... Это оказалось обычное квартальное бистро, слегка модернизированное, с розовым неоном и большими зеркалами за стойкой. Время обеденное, поэтому здесь людно и шумно. Младенов останавливается у лотерейного автомата при входе; какой-то мужчина нещадно колотит кулаком по автомату, а другой наблюдает за ним. - Знакомьтесь, ребята: это Эмиль, тот самый, с которым мы вместе бежали. Это Тони Тенев и Милко Илиев, славные парни, свои люди... Милко с явным неудовольствием прерывает игру, чтоб подать мне руку, и тотчас же снова нажимает на кнопки. Тони проявляет больше радушия, пробует даже заговорить со мной, но Младенов тащит меня дальше. - Потом, потом. Идем, я представлю тебя другим! "Другие" сидят вокруг столика, в углу. Двое из них, видимо, важные персоны, потому что, знакомя меня с ними, Младенов одного называет господин Димов, другого - господин Кралев. Господин Димов, надо полагать, важнее всех. Это заметно по его флегматичному виду и скучающему выражению лица. Он невысок ростом, полный, с бледным, нездорового оттенка лицом. Кралев - брюнет с мрачной физиономией. У него широкие брови, маслянистые черные волосы, облепляющие угловатый череп. Он выглядит небритым, хотя наверняка не меньше двух раз проскреб утром свои щеки. Младенов представляет меня как одного из столпов антикоммунистической оппозиции, напоминая при этом, что я тот самый, кто спас ему жизнь. Невзирая на такую аттестацию, ни Димов, ни Кралев не обращают на меня особого внимания. Первый равнодушно протягивает мне влажную потную руку, другой же лишь бегло кивает лоснящейся головой. За столом сидят еще двое мужчин, не имеющих, по-видимому, большого веса - одного фамильярно именуют Вороном, другого Ужом. Есть среди них и дама, пользующаяся по всем признакам благоволением Димова; сидя рядом с ним, она позволяет себе ласково называть его Борей. На этой женщине могучего телосложения огненно-красное платье, под стать ее напомаженным пурпуром губам. - Мадемуазель Мария Кирова, наша известная артистка, - представляет ее Младенов. - Мери Ламур! - поправляет его известная артистка и великодушно предлагает мне место рядом с собой. Желая показать, что я оценил великодушие Мери Ламур, я мило улыбаюсь ей, хотя от нее разит потом - запах крепких духов не спасает ее. - Гарсон! - восклицает Младенов, делая царственный жест, предвещающий по меньшей мере бутылку шампанского. - Два пива! - Ну как там, в Болгарии? - спрашивает Мери, чтоб поддержать разговор, как приличествует даме. - Очень скверно, - отвечаю я с горестной миной. - Это мы знаем, - бормочет Димов. - В народе недовольство, не хватает товаров, цены растут... При этом он кривит свои толстые губы и все время причмокивает, будто сосет конфету. Короткие толстые пальцы играют ключами от машины, среди которых поблескивает серебряная пластинка с изображенным на ней скорпионом. Шеф, надо полагать, родился под знаком скорпиона. - Мне хотелось отметить другое, - скромно говорю я. Димов смотрит на меня своими сонливыми глазками, словно удивляясь, что я собрался сказать нечто такое, чего он не отметил. - Скверно в том смысле, что коммунисты основательно окопались. На скорые перемены надеяться не приходится... - Извините, но вы видите не дальше своего носа, - мягко замечает Димов, посасывая несуществующую конфету. - Ну что ты, Борис! - добродушно вмешивается Младенов. - Я далек от намерения делать комплименты, но Эмиль Бобев - один из наиболее способных наших журналистов. Коммунисты, будь они малость сообразительней, молились бы на таких, как он, вместо того чтоб увольнять. - Он берет фужер, поданный ему кельнером, и, чокнувшись со мной, добавляет: - Я полагаю, что именно такого человека, как Эмиль, и не хватает нашему журналу. - Чтобы он писал, будто нет никакого способа свергнуть коммунистов, - впервые трубным басом отзывается Кралев. - Ну, что вы! Хватит вам каркать! - заступается за меня Мери Ламур. - Человек говорит то, что думает. А таким я в сто раз скорее отдам предпочтение перед теми, которые льстят вам, чтоб выудить лишний франк, а за спиной показывают язык! - Благодарю вас, госпожица, - говорю я, за что Мери Ламур награждает меня дружеской улыбкой. - Я всегда был достаточно прямолинеен, но хорохориться перед кем бы то ни было мне ни к чему. Да и натерпелся предостаточно от тамошнего режима - нет нужды доказывать, что я его ненавижу. Что касается статей, то мы будем писать их в соответствии с задачами нашей пропаганды. А это вовсе не означает, что собственную пропаганду следует принимать за чистую монету. Чтобы победить противника, надо прежде всего иметь реальное представление о его силах. Эта маленькая лекция по политграмоте прочитана спокойно, но с подобающей твердостью. Эффект такой, какого и следовало ожидать: Кралев хмурит свои густые брови и смотрит на меня с открытой неприязнью. Зато Младенов явно приободрен моей уверенностью. Он демонстративно второй раз чокается со мной и одним духом допивает пиво. Димов занимает среднюю позицию. - Не горячитесь, - примирительно произносит он, сложив губы сердечком, чтоб выплюнуть несуществующую конфету. - Мы люди осведомленные, и нам более или менее знакомо ваше досье. Но именно потому, что нам все известно, мы и советуем вам не поддаваться пораженческим настроениям. В Болгарии вы не могли знать того, что мы знаем тут. Потому я и не виню вас. Недооценивать врага, конечно, легкомысленно, но переоценивать его пагубно. С этими словами шеф подбрасывает вверх и ловит своей пухлой рукой связку ключей с эмблемой скорпиона, как бы давая понять, что ему больше нечего добавить. - Совершенно верно, - соглашаюсь я, и этого оказывается достаточно, чтоб страсти окончательно улеглись. - Тогда пошли обедать, - говорит Димов куда-то в пространство и встает. Встают и остальные. Младенов вынимает из кармана деньги, внимательно отсчитывает несколько монет и кладет их на стол. - Придется и мне пойти с ними, чтобы уладить твои дела, - шепчет он мне. - Вот тебе моя визитная карточка с адресом. Заходи часиков в шесть, потолкуем. Нам с тобой придется изрядно потрудиться. Я сижу за опустевшим столом, на котором стоят в беспорядке чашки из-под кофе и зеленые бутылки из-под перно. В моем распоряжении более пяти часов, и я не знаю, чем мне заняться. За большим, окованным медью прилавком, где торгуют сигаретами, продаются почтовые открытки - цветные виды Парижа с ярко-голубым небом, ослепительно белыми облаками и ярко-зелеными автобусами. Это меня наводит на мысль, что и я мог бы черкнуть несколько открыток друзьям, как делают все порядочные люди, прибывая на новое место. Купив пять-шесть одинаковых видов Эйфелевой башни, как наиболее типичных для Парижа, я снова сажусь за уже убранный стол и начинаю сочинять тексты, обычные для подобных случаев: "Наконец я в Париже", "Большой привет из Парижа" и тому подобное. Откровенно говоря, те, кому я посылаю открытки, не такие уж близкие мне друзья, но самый факт, что я посылаю кому-то открытки, наполняет меня ощущением, что я не совсем одинок в этом мире. - Ели-пили, а тебе платить? - спрашивает подошедший к столу Тони, видимо устав дубасить кулаком по автомату. - Пока нет, - говорю я. - Но и это может случиться. - Что ж, бай Младенов и пообедать не пригласил тебя? - Ничего в таком роде я не слышал. - А деньжат много ли тебе сунул? - Нисколько. - Вот скряга! - возмущается Тони. Придвинув ногой стул, он садится напротив. В тот же миг появляется Милко и тоже подсаживается к столу. - Оставили человека ни с чем, а сами уехали, - объясняет ему Тони. - Вот они какие, шефы, браток. - Затем он снова обращается ко мне: - Как у тебя с деньгами? - Плохо. - Жалко. Значит, не угостишь, - ухмыляется Тони. - Угощу, пусть только устроят меня на работу. Младенов обещал. - И в первый же день накачаешься, верно? Как мы с Милко. Только не вообрази, что у нас денег куры не клюют... Эй, гарсон! Гарсон, который годился бы, пожалуй, Тони в отцы, не спеша подходит к столу. - Перекусим немного, а? - предлагает Тони. И не дожидаясь моего ответа, заказывает: - Три бифштекса с жареной картошкой и бутылку божоле! Да поживей, ладно? - После этого Тони вновь берется за меня: - Ты случайно не по журналистской части? - Что-то в этом роде. - Вот бы тебя назначили! Если журнал перепоручат тебе, у меня гора с плеч. Эти люди рехнулись, не иначе! Мыслимо ли вдвоем делать целый журнал! - А кто второй? - спрашиваю я. - Милко, - отвечает Тони, будто Милко глухонемой. Этому человеку с очень белым лицом и мягкими светло-каштановыми волосами лет под тридцать, другого ничего сказать о нем не могу, так как глаза его все время опущены, да и голоса его я пока не слышал. - Разве других сотрудников у вас нет? - Какие там сотрудники! Есть один от радиостанции "Свободная Европа" - политические обзоры нам готовит, и еще выживший из ума сапожник; этот кропает стихи про великую Болгарию. Вот и весь наш состав... Пожилой гарсон накрывает стол бумажными салфетками, приносит вино и бокалы, потом раскладывает бифштексы в пластмассовые тарелки. Вообще заведение не из шикарных. Какое-то время едим молча. Тони на правах угощающего разливает вино, а в конце обеда заказывает вторую бутылку. Затем следут кофе с коньяком. - Тут, браток, все денежки достаются начальству, а нашему брату перепадают какие-то гроши, - возвращается к исходной мысли Тони, закуривая сигарету. Я тоже закуриваю, но не "синюю". Здесь, похоже, все курят "синие". - В Париже, чтоб загребать деньги, ты должен быть либо шефом, либо чем-то вроде Мери Ламур, - продолжает Тони, у которого от выпитого развязался язык. - Она ведь актриса? - Актриса! Чепуха! Вертела задом в кабаре, пока не пристала к нашему Димову, а теперь знай выкачивает из него денежки. Актриса, как бы не так! - Зря ты так говоришь, - тихо замечает Милко. У него глухой, сипловатый голос. И нечему тут удивляться, если учесть, что он пользуется им так редко. - Почему зря? Может, я вру? - огрызается Тони. - Зря ты так говоришь, - стоит на своем Милко, делая ударение на слове "ты". - Видали его! Почему бы это? Что она мне, кузина или тетка? Милко молчит. Затем подходит к табачному киоску, разменивает деньги и идет к лотерейному автомату. - Помешался он на этих машинках, - доверительно объясняет Тони. - А вообще-то он парень неплохой. Пойдем пройдемся, все равно делать нечего, а? Протухнуть можно в этом кафе. К пяти часам, побывав в нескольких заведениях на Больших Бульварах, мы усаживаемся на террасе "Кардинала". На улице сыро и серо. Ветер волочит но небу темные, как дым, тучи. Мимо столиков густо валит толпа. Движение у перекрестка Ришелье-Друа застопорилось, и, как ни старается полицейский, размахивая, словно ветряная мельница, руками в белых нарукавниках, все напрасно. - Обалдеть можно от этой вечной сутолоки и скуки, - говорит Тони, поправляя пожелтевшими от табака пальцами свои длинные волосы. - Словом перемолвиться не с кем. Милко разговорчив, как рыба. Женщины только утомляют меня да к тому же выуживают деньги. Хочешь, могу тебе уступить какую-нибудь. Есть тут у меня одна блондиночка - вот с такой грудью! Официантка в Либрсервис у Елисейских полей. Если тебе по вкусу, могу перебросить... Тони слегка побледнел от выпитого. Оттого, что он без конца поправляет волосы своими прокуренными пальцами, голова у него взъерошена. Он уже выложил все, что было у него на душе, и сейчас лишь повторяет сказанное. - Два рома, - приказывает Тони кельнеру. - Я предпочел бы кофе, - осмеливаюсь возразить я. - Будет и кофе, - успокаивает Тони. - Успеем. От жажды не помрешь, раз со мной. Я не жмот, как другие. Он и в самом деле не жмот - во всех случаях платит щедро, хотя и жалуется на безденежье. Вообще, как видно, парень он неплохой, если не считать того, что много пьет и не в меру болтлив. Я уже знаю, что он в поисках приключений бежал из Болгарии в пятидесятом году, едва окончив гимназию, "и вот тебе приключения!". Мне доверено также - "только между нами, строго между нами", - что порой он готов вернуться обратно - до того тошно ему становится, но побаивается, как бы его не упекли за решетку. - Погляди на это столпотворение, - говорит Тони, указывая на сутолоку вокруг. - Каждый норовит что-то урвать для себя и дать подножку другому... Потом смотрит на меня остекленелым взглядом и продолжает безо всякой связи: - Будь я помоложе, попытался бы стать сутенером. Это все же лучше, чем самому... - Лучше не быть ни тем ни другим, - осторожно возражаю я. - Верно, но что поделаешь. Мы не настолько богаты, чтоб заботиться о честности. Потому и пишем, что велят, и делаем, что от нас требуют, - авось перепадет какой франк... Порой хочется стукнуть кулаком и уйти, да не нравится мне таскать на горбу ящики с грузом. Я уже отведал. Хватит с меня. Кельнер приносит ром и прерывает эпизод из биографии Тони, с которой я уже основательно знаком. Я сильно под градусом, поэтому отпиваю из рюмки понемногу, лишь ради приличия и смотрю на часы на руке Тони. - Мне пора... - Куда, к Младенову? Оставь ты этого скрягу! - Надо сходить. Я обещал. - Тогда попытайся по крайней мере вытрясти у него из кармана. "Я спас тебе жизнь, скажи, как не совестно скряжничать!" - Скажу, - бормочу я, вставая из-за стола. - Ну, а если расщедрится, дай мне знать. Я научу тебя, как лучше их пропить. Попрощавшись с Тони, я иду по бульвару Осман. Проходя мимо почтового отделения, вспоминаю о том, что надо опустить в ящик открытки с видом Эйфелевой башни. Затем продолжаю свой путь, следуя указаниям Тони насчет того, как его сократить. Либо сам он неплохой парень, либо неплохо справляется с возложенной на него задачей. Даже очень неплохо для такого пьяницы, как он. И виду не показал, что его ко мне приставили, ни одного сомнительного вопроса не задал. Небольшой сеанс, рассчитанный на то, чтоб войти в доверие, и только. К неудовольствию Тони, подобные сеансы могут иметь успех лишь у очень доверчивых. Рю де Прованс, где проживает Младенов, оказалась совсем близко. Названный мне номер значится на старом, почерневшем от копоти четырехэтажном доме, похожем, впрочем, на все окружающие. Лестница содержится в чистоте, но ступени узкие и крутые, и я основательно запыхался, пока достиг четвертого этажа. Открывая мне, Младенов гостеприимно улыбается. Мы проходим через темный вестибюль с закрытыми ставнями, затем он вводит меня в просторный, небрежно прибранный холл, обставленный "под старину". Костлявая фигура хозяина завернута в бежевый халат, сравнительно новый, но уже изукрашенный жирными пятнами. Неаккуратность Младенова во время еды известна мне еще со времен наших с ним дружеских встреч в квартальной корчме. Тогда мне казалось, что виной всему спешка и жадность, с которой он набрасывался на общую закуску, чтоб не отстать от других. Теперь я вижу, что он не может не перепачкаться и когда ест один. - Чем тебя угостить? - радушно спрашивает хозяин, подходя к столу, заставленному бутылками и бокалами. - Ничем. Я уже пил. - Тогда выпьем по чашке кофе. Немножко остыл, но я всегда такой пью. Младенов приносит два стакана, ради приличия проверяет на свет, насколько они чисты, и наливает из большого кофейника жидкость, напоминающую чай. Кофе не только остыл, но, если судить по вкусу, датирован вчерашним числом. Оставив стакан на камине, я закуриваю и удобно усаживаюсь в кресле. Младенов придвигает стул и тоже садится. - Ты явился как нельзя более кстати, мой мальчик. Нам с тобой придется изрядно потрудиться, - в третий раз сегодня доверительно говорит старик. Хотя про себя я всегда называю его "стариком", Младенов в свои шестьдесят лет выглядит довольно бодрым. Он, правда, немного сутулится и костист, но костист скорее как крепкий орех. - Раз предстоит, будем трудиться, - успокаиваю я его. - А как с моим назначением? - Все в порядке. Не сразу далось, но все же уладил. Поначалу ершились, особенно Кралев: не знаю, слышь, что он за птица, да и больно мне нужен этот еж в штанах. Вся Болгария его знает, говорю, разве что кроме вас. Вы тоже знаете не хуже других, только прикидываетесь... Именно такой человек и нужен нам! Уломал-таки под конец. Опершись на кресло, Младенов наклоняется ко мне: - А знаешь, почему они заартачились? Потому что ты мой человек, вот в чем суть. - Может, не только в этом. Тони не отставал от меня до самого вечера. - Тони? Глупости! - презрительно морщится Младенов. - Не обращай внимания на этого пьяницу, он не опасен. И Милко не опасен. Ворон и Уж - тоже мелюзга, холуи и телохранители; кто им платит, тому они и служат. Все зло от этих двоих - от Димова и Кралева. Старик умолкает, задумчиво уставивишись в мутное зеркало над камином. Потом произносит с пафосом: - Подумать только, в чьих руках наши национальные идеалы!.. Младенов политикан старой школы. Он не может решать свои личные дела, не приплетя к ним национальные идеалы. - Ты один тут живешь? - спрашиваю я, чтоб вернуть своего друга к действительности. - Да, я снимаю этот апартамент, хотя он и великоват для меня и за наем дерут безбожно... Охотно взял бы тебя к себе, и расходы делили бы пополам, но не разрешают... - Он снова наклоняется ко мне и шепчет: - От тебя мне нечего таить, но у меня, видишь ли, бывают люди, которых не устраивают посторонние свидетели. Вот и приходится жить одному. - Тебе лучше знать. От меня, бай Марин, все равно толку никакого. Ломаного гроша в кармане нет. Намек довольно прозрачный, хотя и насквозь лжив. Денег у меня в кармане гораздо больше, чем мне сейчас нужно. Другое дело, что я не имею права их тратить, пока не обеспечу себе какие-то доходы от Центра. Младенов, похоже, предвидел подобный поворот в разговоре, потому что он роется в кармане халата и вытаскивает пять стофранковых банкнот. - Не беспокойся, без денег я тебя не оставлю. Я всегда забочусь о своих людях. Возьми-ка вот пока, а как получишь жалованье, вернешь мне. Я наскоро пересчитываю деньги с озабоченностью человека, который помнит, что взятое полагается возвращать, затем кладу их во внутренний карман пиджака. Младенов глядит за моими движениями с нескрываемым сожалением, хотя, видимо, задолго до моего прихода осознал неизбежность этой жертвы и только колебался: десять бумаг мне дать или ограничиться пятью; сначала под наплывом добрых чувств отсчитал было десять, но потом пять попридержал - надо, дескать, приучать человека к бережливости. - Так, значит, нам предстоит основательно потрудиться, а? - возвращаюсь я к теме разговора. - Да, мой мальчик, и притом серьезно. Тебе не мешает знать, что фактически, хотя и негласно, Центр содержат американцы. Здешний народ, конечно, меня ценит и понимает, что какому-то там эмигранту вроде Димова далеко до такого политического лидера, как Младенов. Именно это и не нутру Димову. Вертел, крутил, пока наконец не сумел убедить тех, что я хоть и крупная фигура, но не обладаю деловыми качествами, какие присущи ему. И своего добился: я только вывеска, а фактически всем заправляет он, Димов. - Ну как же так? Это у тебя-то нет деловых качеств? - удивляюсь я, хотя, как мне хорошо известно, деловые качества бай Марина сводятся лишь к умению ловко улизнуть, когда приходит время расплачиваться. - Ну вот же, полюбуйся на этих умников! - восклицает Младенов. - Почему же ты миришься с таким положением? - А кто станет со мной считаться? Однажды я поставил вопрос ребром: "Кто, в конце концов, руководит Центром - я или Димов?" - "Ты, - говорят, - но Димов тоже полезная для нас фигура, и мы не можем им пренебрегать". А сверх того дали мне понять, что обострение отношений между сотрудниками Центра им нежелательно. А в устах тех, кто тебя содержит, слова "нам это нежелательно" звучат как "мы не позволим". - И что же дальше? - Дальше я рассчитываю на тебя. До сих пор я был в одиночестве, некому было довериться, и, пользуясь этим, они просто-напросто изолировали меня. А надо добиться обратного: мы их должны изолировать и показать американцам, что способны руководить делом получше всяких там димовых. Конечно, действовать следует с умом, тактично. На первых порах ты займешься журналом. Он в таком плачевном состоянии, что навести там порядок тебе не составит труда. А это сразу заметят где следует. Потом пролезешь в другой сектор. Тони с Милко мы перетянем на свою сторону. Потом и Димов пойдет на попятный. Он хитер, но мягкотел. Согласится и на вторую скрипку. Кралев самый опасный, по существу. - Как же это получается? Ты служишь ширмой Димову, а Димов - Кралеву... - Да вот примерно так оно и есть. По крайней мере сейчас. Младенов хмурит брови. - А откуда черпает силы Кралев? - Как откуда? Все у него в руках. Димов без Кралева ни на шаг, потому и пляшет под его дудку, не соображая, что в один прекрасный день тот совсем выставит его. - Чем же, собственно, он занимается, этот Кралев? - Сам во всем разберешься. Время будет, - неопределенно отвечает Младенов. Действительно, время есть. Потому я не настаиваю. - Теперь мы найдем способ перекинуться словом, - заявляет бай Марин, посматривая на часы. - Пока что твоя цель - журнал. С него ты начнешь завоевывать авторитет. А потом, когда придет пора, примешься за другое. Он опять смотрит на часы, и я встаю. - Я бы не прочь поужинать вместе где-нибудь, но ко мне придут по делу, так что придется отложить до другого раза... - Не беспокойся, - говорю я в ответ и ухожу. - А где ты остановился? - догадался спросить Младенов, провожая меня по темному вестибюлю до лестницы. - Нигде. Куда без денег сунешься? - А багаж твой? - Багаж? Какой багаж? Я, бай Марин, две недели таскал грузы в Марсельском порту, чтоб заработать на дорогу да на эту ветошь, - отвечаю я, показывая на свой костюм, у которого и в самом деле не блестящий вид. - Ну вот, значит, все же как-то вышел из положения. А что касается гостиницы, то у Сен-Лазера их полным-полно, притом недорогие. - Что это такое, Сен-Лазер? - Да вокзал, отсюда рукой подать. Спроси, любой тебе скажет, как пройти. - Ладно, это пустяки, - равнодушно бросаю я, открывая дверь, но на пороге останавливаюсь и спокойно говорю, глядя старику прямо в глаза: - А относительно всего прочего будь уверен - мы это так не оставим. Все переменится, и даже, может быть, скорее, чем ты думаешь. Ты ведь знаешь, болтать попусту не в моем характере. - Знаю, мой мальчик, знаю, - кивает Младенов. - Не зря же я все эти шесть месяцев о тебе только и думал! И он отечески улыбается мне. Но в его усталых глазах больше сомнения, чем надежды. 3 Если кто надеется что-нибудь узнать от меня о Париже, советую ему, не теряя времени, купить "Голубой путеводитель". Там обо всем рассказано - может быть несколько скучновато, зато исчерпывающе. Мой Париж не имеет ничего общего с тем, что о нем известно из путеводителя, где фигурируют Эйфелева башня, Обелиск, Пале Бурбон, Мадлена и прочие достопримечательности. Сдавая меблированную мансардную комнату с импозантным названием "студия" с маленькой кухонькой и совсем крохотной ванной, хозяин расхваливал чудесный вид, открывающийся на цинковые крыши города. Девяносто две узенькие полуистертые каменные ступеньки ведут из студии на улицу. Сама улица - два ряда прокопченных до черноты фасадов с магазином ортопедических механизмов на углу. За ней вторая - с булочной, бакалейной лавкой, мясным и винным магазинами. Затем еще две улицы без всяких магазинов. А дальше уже описанная Рю де Паради, кафе "У болгарина", здание, где находится Центр. Вот он каков, мой Париж. Центр занимает огромное помещение из шести полутемных комнат, куда и на час за весь год не проникает солнечный луч. На входной двери латунная табличка с надписью "ИМПЕКС" - анонимное товарищество, но это лишь декорация и адрес для присылки счетов за электричество. У Димова, Кралева и Младенова отдельные кабинеты. В двух комнатах располагается так называемая редакция, сиречь мы с Милко и Тони. Последняя комната нечто среднее между складом и архивом. На кухне хозяйничают Ворон и Уж - варят кофе для начальства и гостей, чистят свои пистолеты и обсуждают события, насколько им доступен смысл заголовков утренних газет. Уж - обыкновенный грубиян с багровой рябой физиономией и запасом бранных слов в обиходе. Ворон мне и вовсе противен. Эта антипатия столь органична, что стоит мне взглянуть на его долговязую фигуру в неизменном черном костюме, как меня начинает тошнить. У него вытянутая, похожая на тыкву голова с жиденькой темной растительностью на макушке, толстый обвислый нос, как бы заглядывающий ему в рот, и желтые конские зубы, постоянно обнажаемые в улыбке, в которой нет ничего веселого. Я возненавидел его с первого взгляда, и, насколько могу судить по его обращению, он отвечает мне полной взаимностью. Что-то вроде любви с первого взгляда, только наоборот. Я состою на службе целый месяц - срок вполне достаточный, чтоб уладить свои личные дела. За фантастическую для меня плату я снял упомянутую "студию". Купил три костюма, готовых разумеется, потому что внешний вид, на мой взгляд, зависит не от покроя костюма, а от твоего собственного покроя, из чего следует, что скроен я недурно. Одну из редакционных комнат я превратил в свою канцелярию, тогда как во второй разместились Тони и Милко, притом без всяких возражений, так как большую часть времени они проводят в кафе. И, наконец, я обзавелся собственным "ягуаром", купленным в рассрочку в комиссионном магазине. Мой "ягуар" вызвал в Центре определенное оживление. Димов не преминул заметить, что каждый прибывающий сюда первым долгом торопится обзавестись машиной, пусть это будет самая последняя колымага. Тони возразил, что "ягуар" отнюдь не колымага, а очень даже славная машина, только в давно прошедшем времени. Ворон удовлетворился тем, что пнул ногой брызговик в порядке испытания его на прочность, отчего чуть не развалил весь кузов. Даже Младенов отечески пожурил меня за легкомыслие - мне следовало-де посоветоваться, прежде чем выбрасывать такие деньги. Но я был вполне доволен своей находкой, принимая во внимание одну маленькую деталь: под старой обшивкой "ягуара" таился новехонький мощный мотор, о чем знали только мы с Леконтом. Если не принимать во внимание насмешек по поводу сделанного мной приобретения, мой престиж в Центре в первый же месяц значительно упрочился, особенно после выхода журнала. Младенов был совершенно прав. Этот журнал делался и оформлялся столь неграмотно, что улучшить его не стоило больших усилий даже при самых скромных познаниях. Книжка, выпущенная под моим руководством, так выгодно отличалась от предыдущих, что вызвала в Центре настоящий фурор. Даже Кралев не нашел к чему придраться и только спросил: - Во что же нам будет обходиться это удовольствие? - Расходы останутся прежними. - Ясно. Сразу видно, что человек знает свое дело, - великодушно признал Димов, подбросив связку ключей с эмблемой скорпиона. А бай Марин лишь хитро подмигнул: дескать, не говорил ли я вам, что это золотой парень? Кроме журнала, я ничем другим не занимаюсь, чтоб раньше времени не выделяться в Центре. И может быть, именно поэтому доверие ко мне постепенно крепнет. Я не сую нос в чужие дела, ни перед кем не заискиваю, не ищу чьей-либо дружбы и даже, если нечто интересное само бросится мне в глаза, делаю вид, что не заметил. Первое время меня удивляло, что в Центре работают всего пять человек, из которых один фактически ничего не делает, а двое других занимаются журнальчиком, распространяемым среди горстки эмигрантов. Потом я понял, что с деятельностью Центра связано гораздо больше лиц. Это были безымянные субъекты, различные по возрасту и материальному положению - насколько можно было судить по их обличью и одежде. В своих посещениях они придерживались какого-то неизвестного мне расписания, принимали их Кралев или Димов, а некоторых - Тони, используя для этого комнату-склад. Визиты были очень коротки, и это навело меня на мысль, что сведения в Центр доставлялись в письменной форме. Выбрав удобный день и час, я проверил свою догадку. И она подтвердилась. На столе пронзительно звонит будильник, и я с трудом удерживаюсь, чтоб не запустить в него подушкой, но вместо этого безропотно поднимаюсь с постели, потому что звонит он по моей воле. Сейчас шесть часов, а работа в Центре начинается в девять, и я мог бы еще часика два поваляться в постели, если бы не кое-какие предстоящие мне дела. Душ, бритье и одевание отнимают у меня ровно двадцать минут. Я иду на кухню, где хранятся сигареты, беру зеленую коробку "житан". Открыв ее, кладу под сигареты несколько аккуратно свернутых листочков тонкой бумаги, исписанных мелким почерком. Моим почерком. Зеленые "житан" значительно мягче синих "галуаз", поэтому я предпочитаю курить зеленые. Кроме того, коробка у них довольно широкая и имеет то преимущество, что не способна распахнуться сама, когда это меньше всего желательно, а открывается как ящик стола. Спускаюсь почти бегом по девяносто двум ступеням лестницы, чтоб согреться, и выхожу на улицу. Этот апрельский день ветреный и солнечный, но убедиться в том, что на улице солнце, можно, только сильно запрокинув голову, потому что здесь, среди домов, постоянно лежит густая тень, как в колодце. Даже не по себе становится, как подумаешь, что эта тень залегла тут еще во времена Второй империи. Улица пустынна. Одиноко раздаются мои шаги. Достигнув угла, сворачиваю за ортопедический магазин. На витрине покрытые толстым слоем пыли две искусственные ноги и рука. Быть может, нуждающиеся видят в этих сооружениях свою заветную мечту, но на меня они производят тягостное впечатление, и мне начинает казаться, что у них ужасающе скрипят суставы. Миновав еще три улицы, тоже пустынные, выхожу к вокзалу Сен-Лазер. Здесь уже довольно оживленно. Я покупаю в киоске "Фигаро" и засовываю в карман. Затем вхожу в одно из больших кафе напротив вокзала, сажусь за столик в глубине зала и подзываю кельнера. - Большой крем и два рожка. Выложив на стол сигареты со спичками, я развертываю газету. Бои во Вьетнаме, пограничные инциденты на израильско-сирийской границе. Ничего особенного. Небольшое повышение цен на свинину. Я свинины не ем. Кельнер приносит мой завтрак. Кладу рядом раскрытую газету и принимаюсь за еду. - Тут свободно? Ко мне обращается пожилой мужчина с заурядной чиновничьей физиономией, держащий в руке потертый коричневый саквояж. Я подтверждаю кивком головы. Незнакомец садится, ставит у своих ног саквояж, достает сигареты, закуривает и кладет коробку на стол. По какому-то совпадению он тоже курит зеленые "житан". - Кофе! - восклицает человек с саквояжем, взмахнув рукой кельнеру. Потом его внимание привлекает раскрытая газета. - Разрешите? Я снова киваю утвердительно. Незнакомец берет газету и погружается в чтение. Покончив с завтраком, я беру зеленую коробку и закуриваю. Это не моя коробка, моя еще не начата, однако я без особых церемоний сую ее себе в карман. Семь часов. На работу еще рано, но я люблю приходить пораньше, когда никого нет и никто мне не надоедает. Вблизи вокзала суетится народ. Некоторые уезжают, но в большинстве это люди, прибывшие из окрестных селений. Иду по улице Шатодюн. Рю де Паради отсюда не особенно далеко, к тому же небольшая прогулка перед началом работы всегда полезна. Подхожу к Центру в половине восьмого. Звоню как полагается, но, так как мне никто не открывает, сам отпираю дверь и вхожу. Открываю комнаты одну за другой. Ни живой души. Кабинеты Кралева и Димова, по обыкновению, заперты. Заглядываю на всякий случай в замочные скважины. Внутри вроде бы пусто. Достаю из кармана ключ и отпираю кабинет Димова, потом запираюсь изнутри и вынимаю ключ. Сегодня суббота. В этот день сводка сведений, собранных за неделю по различным каналам, уже лежит в столе у Димова. Сводка составлена Кралевым, но один только Димов пользуется правом передавать ее кому следует. Каждую субботу. Всегда в субботу. Ящик стола заперт секретным ключом, но у меня имеется довольно удачный дубликат. Сначала я внимательно осматриваю ящик снаружи, желая убедиться, не оставлены ли какие приметы, потом отпираю и, прежде чем вынуть сводку, запоминаю, как она сложена. Я читаю быстро и быстро усваиваю, поэтому чтение отнимает у меня не более десяти минут. Положив листки бумаги на прежнее место, я запираю ящик и, уже собравшись выйти, слышу шаги. Они пока глухие и словно бы вдалеке. Открываются и закрываются двери. Вот шаги становятся отчетливей. Решение принято мною заблаговременно: если кто-либо застанет меня в комнате, единственное место, где можно спрятаться, уголок за пыльной темно-зеленой портьерой. Убежище ненадежное, но другого нет. И поскольку шаги уже совсем рядом, я укрываюсь за бархатной завесой и жду. Если это Димов, то есть надежда, что он посидит здесь немного и, не заметив моего присутствия, выйдет куда-нибудь. А может, это и не Димов. Шаги замирают у самой двери. Кто-то слегка нажимает дверную ручку. И тишина - возможно, человек заглядывает в замочную скважину. Затем шаги удаляются в сторону, щелкает замок, и скрипит дверь кабинета Кралева. Значит, это Кралев. Странно, что он первым делом проверил дверь Димова. Кралеву нечего искать в столе у Димова, так как все, что там лежит, ему хорошо известно. Выходит, он опасается, как бы кто другой не залез сюда в нерабочее время. Все это как-то механически мелькает у меня в голове, потому что в данный момент мне некогда вдаваться в анализ. Надо возможно быстрее выскользнуть отсюда, так как скоро прибудут Ворон с Ужом и вообще наступит такое оживление, что выбраться уже не удастся. Откинув завесу, я бесшумно приближаюсь к двери. Достаю ключ, осторожно вставляю его в замок и потихонечку поворачиваю, стараясь не издать ни малейшего звука. После этого все так же беззвучно открываю дверь, выхожу в коридор, вставляю ключ с другой стороны и запираю дверь. Едва успеваю спрятать ключ в карман, как справа от меня открывается дверь Кралева. В то же мгновение поднимаю руку и стучусь к Димову. Глупо, конечно, но ничего другого мне не остается. - К кому стучишься? - насмешливо спрашивает Кралев. - К Димову, к кому же... Мне нужны болгарские газеты... - Димова еще нет. И ты это знаешь. - Думал, может, он пришел... - А сам ты когда явился? - Минут десять назад. - Скажи пожалуйста! Как же это я тебя не видел? Я прошел по всем комнатам. - Я ходил в туалет. Туалетная комната в самом дальнем углу, и, насколько я мог судить по звуку шагов, Кралев туда не дошел. Черные глаза глядят на меня из-под густых бровей недоверчиво и с неприязнью. Однако я выдерживаю взгляд черномазого без смущения. Моя версия не весьма убедительна, но возможна. Хочешь верь, хочешь нет. - Ты что, допрашивать меня вздумал? - говорю я, делая шаг в его сторону, просто так, чтоб лучше слышать ответ. - А ты что, бить меня собрался, да? - спрашивает Кралев, глядя на меня все так же пронзительно. Я и в самом деле с превеликим удовольствием треснул бы ключом по его угловатой башке, но в данный момент не могу позволить себе такое удовольствие. - Слушай, Кралев: я занимаюсь своим делом, а ты занимайся своим и перестань наседать на меня, а то смотри, как бы в один прекрасный день не испортил тебе настроение... и физиономию, не заботясь о последствиях... Я говорю это так, будто мне ничего не стоит исполнить свою угрозу тут же. Черномазый слушает, не моргнув глазом, но это еще не значит, что он не верит сказанному. Не дожидаясь ответа, я поворачиваюсь к нему спиной и ухожу к себе. Иной раз нелишне дать понять, что с тобой шутки плохи. Кралев чувствует свою силу, потому что за спиной у него эмигранты и американцы, тогда как за мной один только Младенов, который не замедлит отречься от меня, если это будет в его интересах. И все же остаться с глазу на глаз с отчаянным человеком, даже если он одинок, не очень-то приятно. Какой толк, что за спиной у тебя американцы, если тот, что перед тобой, способен превратить тебя в отбивную котлету? Из тактических соображений мне не имеет смысла проявлять неприязнь к Кралеву, потому что это заставит его насторожиться. Но так как он и без того все время начеку, ходит за мной по пятам и ненавидит так, что дальше некуда, то особого вреда от этого не будет. К девяти один за другим приходят сотрудники, и Центр начинает жить обычной жизнью. Я занимаюсь подготовкой следующего номера и в то же время напряженно прислушиваюсь к происходящему вокруг, стараясь понять, не готовит ли Кралев какую-либо каверзу против меня. Однако все идет нормально. У входа время от времени звонят безыменные посетители, которых Ворон провожает к Димову или к Кралеву. Уж варит кофе на кухне для начальства и гостей. За стеной Тони и Милко лениво просматривают утренние газеты. Перед обедом ко мне в комнату входит Димов. - Ну? Номер продвигается? Он окидывает беглым взглядом разбросанные по столу рукописи, не давая себе труда протянуть к ним руку. Выражение его лица обычное. Он машинально подбрасывает ключи с эмблемой скорпиона. - Продвигается потихоньку. - Значит, продвигается, да? - снова спрашивает Димов с видом человека, которому хочется что-то сказать и нечего. С некоторых пор он принял по отношению ко мне позу великодушного доброжелателя. - Да, - киваю я. - Большая часть материала уже готова. Остается передовица и... - Хорошо, хорошо, это как раз то, что мне хотелось услышать, - прерывает он меня и удаляется. В час с чем-то я иду в кафе "У болгарина". Все эмигранты называют это кафе "У болгарина", как будто сами они австралийцы. Тони и Милко, как всегда, возятся у автомата. Обедаем втроем, и, поскольку сегодня суббота и после обеда делать нечего, мы начинаем пьянствовать. Один кельнер болен, другой пошел отдохнуть до вечера, поэтому нас обслуживает сам хозяин. Это неуклюжий человек с покатыми, как у женщины, плечами; его неподвижное лицо с отвислыми щеками странно контрастирует с живыми хитрыми глазками. - Ешьте и пейте побольше, ребята! Профитируйте, пока я тут: я пурбуаров не беру! - подбадривает он нас, примешивая по своему обыкновению французские слова с болгарскими окончаниями. - Обращайтесь к Эмилю, - рекомендует Тони. - Он сегодня угощает. Я не возражаю, хотя и не обязывался угощать. И вообще начальству следовало бы брать пример с нас, потому что у нас троих никогда не возникает историй из-за денег. - Ты слишком стараешься, браток, - в третий раз говорит мне Тони, когда хозяин приносит очередную бутылку божоле. - Если надеешься таким способом завоевать симпатию Кралева, то ты глубоко ошибаешься. Он увидит в тебе соперника и возненавидит еще сильнее. Лучше делай, как я или Милко. Пусть ругают, зато терпят, раз ты безопасная булавка... Я не возражаю. Мне противно говорить. Милко тоже молчит, как всегда. Это обеспечивает широкое поле деятельности для Тони, который болтает без умолку, переходя от взаимоотношений в Центре к взаимоотношению полов. - Как это ты обходишься без мадамы, а? Я начинаю сомневаться в тебе... - снова принимается он за меня. - Я недостаточно богат для этого вида спорта. - При чем тут богатство? Нельзя, что ли, по дешевке? Подбросить тебе ту, мою блондинку?.. - Ты мерзавец, - замечает хриплым баском Милко. - Почему мерзавец? Разве я виноват, что она мне опротивела? Транжирит твои денежки, а ты рискуй. Если пронюхает ее муж, мне во всем Париже места не найти. - Ты побольше болтай, раз не хочешь, чтоб он пронюхал, - советую я ему. - И все-таки, браток, я начинаю в тебе сомневаться... Больше месяца без мадамы... - Тебя к телефону, - сообщает мне хозяин. Я иду к кабине, а он тем временем говорит Тони: - Ты уже три часа парлекаешь. Как только язык не устанет?! В трубке звучит голос Младенова: "Это ты, Эмиль?.. Тут вот только что прибыла моя дочка из Болгарии... Одним словом, у меня радость... Не мог бы ты ко мне заглянуть?.. Вот именно, сейчас, сразу". Вот тебе и мадама. Мадама, как видно, уже нашла время переодеться и освежиться после дороги, потому что вид у нее довольно привлекательный. Я смутно знал, что у Младенова есть дочь от жены, с которой он давно развелся. С его стороны были намеки, что она помышляет в составе группы туристов бежать за границу. Однако я не предполагал, что дочь у него столь привлекательна - может быть, потому, что у меня всегда была перед глазами физиономия отца. - Вот она, моя Лида, - говорит Младенов, вводя меня в знакомый и, как всегда, неприбранный холл. - Познакомьтесь. Мы знакомимся. Лида садится, закуривает сигарету, вынув ее из помятой полупустой коробки "солнце", и кладет ногу на ногу так, что видны ее бедра выше чулок. Бедра у нее красивые, но нарочитость поступка раздражает. Сказав, что дочка привлекательна, я несколько преувеличил. У этой девушки или молодой женщины стройная фигура с тонкой талией и красивое лицо с большими карими глазами, но есть в ней и что-то отталкивающее, и в этом меня убедил номер с бедрами. Отталкивающее впечатление производят и ее слишком щедро накрашенные губы, и не в меру, до наглости прямой взгляд, и чересчур высоко поднятые с помощью специального бюстгальтера груди, которые и без этого постамента достаточно велики, да и весь ее вид, как бы говорящий, что мы уже прошли сквозь огонь и воду, нас ничем не удивишь и мы на все готовы. Я не моралист, и меня эти вещи совсем не трогают, но если козырять тем, что нам все нипочем, то не исключено, что на вершине общественной иерархии окажется шлюха. Вот почему дочка Младенова не только не обольщает меня своим видом, а даже охлаждает, и я без колебаний заношу ее в графу тех еще зеленых нимфоманок из кафе, которые смотрят на любовь примерно как на рюмку коньяку. Это, в сущности, нимало меня не волнует, так как жениться на ней я не собираюсь. Младенов не ждет, пока уляжется трепет первого знакомства, и быстро переходит к деловой стороне вопроса: ему очень хочется показать Лиде картинки ночного Парижа, но, как назло, именно сегодня ему предстоит важная встреча, и ввиду этого, не буду ли я столь любезен сопровождать гостью. - Ну, папа, какой ты!.. - восклицает Лида без всякого волнения и, видимо, только ради приличия. - Почему бы нет? Мне будет очень приятно, - отвечаю и я ради приличия, догадываясь, что старый хитрец решил сэкономить за мой счет несколько франков. Оказывается, в силу какой-то случайности Лида уже готова к походу. Так что мы предоставляем папаше возможность спокойно обдумывать важность предстоящей встречи и по узкой лестнице спускаемся вниз. Соотечественница слегка разочарована жалким видом моего "ягуара", зато с изумлением следит за тем, как мы ловко и быстро пробираемся сквозь лавину машин. Временами Лида невольно хватается за мое плечо, боясь, что мы вот-вот столкнемся с кем-нибудь и разлетимся в пух и прах, но постепенно привыкает и успокаивается. - Вы водите машину, как настоящий виртуоз! - замечает она, когда мы пронеслись на волоске от блестящего "кадиллака" и с высокомерным видом оставили его позади. Боясь услышать еще более восторженные оценки, вроде: "Вы чародей!" или "Вы знаменитость!", спешу ответить: - Тут каждый вынужден ездить так, если не хочет, чтоб его крыли со всех сторон и величали черепахой. - Отец говорил, что вы безудержно смелый человек. С того дня, как вы спасли ему жизнь, он считает вас настоящим героем... - Ваш отец перебарщивает, - прерываю я ее, круто сворачивая в переулок. - И вообще героизм, как кто-то сказал, всего лишь яма, в которую человек сваливается по неосмотрительности. - Это что, скромность или скептицизм? - Скорее реализм, если придерживаться словаря иностранных слов. Куда бы вам хотелось пойти? - Вы едете с такой бешеной скоростью даже не зная куда? - искренне удивляется Лида. - Я всегда еду напропалую. Фраза тоже выхвачена напропалую и поэтому звучит довольно фальшиво, но девушка цепляется за нее: - Вы говорите в буквальном или в переносном смысле? - И в том и в другом, - продолжаю я фальшивить. - Я не допускала, что человек может действовать напропалую. Хочу сказать, умный человек вроде вас. - Умный был человек или глупый - об этом обычно судят после его смерти, - замечаю я и снова делаю резкий поворот, невольно отбрасывая свою спутницу на другой край сиденья. Мы на площади Клиши. Тут образовался затор. Далеко впереди мерцает красный светофор. Подъезжаю впритык к передней машине и выключаю скорость. - Раз вы не привыкли действовать напропалую, как же вы очутились здесь? - возвращаюсь я к прежней теме, глядя перед собой в ожидании зеленого света. - Здесь мой отец... - Ну и что из этого? Ваша мать в Болгарии... - Не могла я там больше вытерпеть... Если держишься свободно и живешь, как хочется, на тебя начинают указывать пальцем... Будто ты бог весть какая... Потом еще этот побег отца... Впереди вспыхивает зеленый огонек. В ожидании, пока тронутся передние машины, включаю малую скорость. - Я вас понимаю, - говорю. - Это уже объяснение. Невольно приходишь к мысли, что и вы, стремясь вырваться из каких-то условий, решили действовать напропалую. Так же, как и я. Машины перед нами медленно катят вперед, и мы вместе с ними. Не доехав до угла, останавливаемся - загорается красный свет. - Вы к кому сюда приехали? - спрашивает Лида. - Ни к кому. - Вы ни к кому, а я к отцу, вот в чем разница, - замечает она с некоторым раздражением в голосе. - Вы и раньше жили при нем? - спрашиваю я как бы без всякой связи. - Никогда я при нем не жила. Я жила с матерью. "Вот теперь-то ты узнаешь, в чем она, разница, - отвечаю я про себя. - Быть может, я ошибаюсь, но скоро, сдается мне, ты будешь проклинать последними словами своего любимого папашу". - А почему вы спросили, где я жила? - Просто так. Вы меня заинтересовали, - объясняю я и снова включаю первую. На сей раз нам удается пересечь площадь и свернуть на бульвар, в сторону площади Пигаль. - Раз уж я вас заинтересовала, поедемте куда-нибудь ужинать. Я умираю с голоду. - Именно об этом я и думаю, только не знаю, куда нам податься. А, вспомнил! Мы поедем в хороший тихий ресторанчик на Монмартре. Вначале я хотел было препроводить ее в какое-нибудь кафе на бульваре и накормить обычным шукрутом или бифштексом с картофелем. Но потом отказался от своего намерения. В конце концов она не виновата в скаредности отца, и с какой стати мстить ей за это. Миновав Пигаль, я еду по Рошешуар и сворачиваю вправо, на довольно крутую улочку. Еще немного, и мы у ресторана. Ресторан - второе разочарование после "ягуара". Это неприглядное заведеньице с садиком, замкнутым двумя глухими прокопченными стенами. Ни малейшего признака роскоши, которая мерещилась девушке, повторявшей про себя: "Первый вечер в Париже!" Мне ничего не стоило окунуть ее и в роскошь, благо мой карман оттягивает огромная пачка банкнот, но у меня нет никакого желания изображать себя сказочным принцем. И потом, в этом скромном на вид ресторанчике кормят довольно хорошо. Вкусная еда и три бокала белого бургундского до некоторой степени сглаживают разочарование Лиды. Мы выпиваем кофе с шартрезом, и я расплачиваюсь. - Мы уже уходим? - спрашивает девушка, явно ожидая, что я скажу "нет". Я называю ее девушкой, потому что, насколько мне известно, она не замужем. Иначе такое обращение ей совсем не подходит. "Уходим, конечно, а как же?" - хочется мне ответить, но чувство снисхождения снова берет верх. - Можно еще куда-нибудь пойти, - говорю. - Что бы вам хотелось посмотреть? - Стриптиз! - отвечает она с задором. - Ладно. А я-то думал, что стриптиз интересует только мужчин. - Почему только мужчин? - Потому что раздеваются женщины. - А вот меня тоже интересует. Считайте меня извращенной. - Я ничего такого не говорю, - успокаивающе бормочу я и веду ее к дремлющему на улице "ягуару". Я мог бы показать ей "Лидо", и она со своими провинциальными вкусами наверняка пришла бы в восторг от цветных прожекторов и розовых перьев на танцующих, но это не входит в мои расчеты: я, повторяю, не собираюсь корчить из себя сказочного принца. Мы входим в пропахшую потом и мастикой дыру близ площади Пигаль, где в течение полусуток показывают "стриптиз перманан" - на тесные подмостки одна за другой выходят истощенные женщины и, словно автоматы, оперируют своими туалетами, превратившимися в тряпицы от того, что их без конца надевают и снимают. Первой появляется некая перезрелая красотка с отвислыми телесами и трясет грудями так, что приклеенные к ним кисточки вращаются по кругу слева направо, потом справа налево. В этом состоит ее номер, и он столь же вульгарен, как вульгарна и отталкивающа сама исполнительница, однако Лида терпеливо ждет, полагая, что потом покажут нечто интересное. Затем выходит не то турчанка, не то арабка, словом, представительница Ближнего Востока, которую кормит подвижность ее тазовых частей и живота. За ней следуют еще несколько красоток с уродливыми фигурами и глупыми рожами, которые трясут бюстами и раскорячиваются без особой, впрочем, надежды вызвать какой-либо другой эффект, кроме скуки и омерзения. - И это все? - с унылым видом спрашивает Лида в момент, когда вспыхивает свет. - Ага. Нравится? - Отвратительно. - Тогда можем ехать. Тут короткий антракт, и опять все сначала. Мы выходим на улицу. После духоты убогонького зала пропитанный бензиновым перегаром воздух напоминает мне свежее дуновение весны. - Пройдемся немного, если хотите? - предлагаю я. Она безразлично пожимает плечами. После третьего разочарования любопытство ее сходит на нет. Идем медленно и напропалую - в соответствии с моей привычкой. Выходим на улицу Бланш. В мутном зеленоватом и розовом сиянии баров караулят женщины с выкрашенными и обесцвеченными волосами, в узких коротких платьях, с сумочками под мышкой. - А это случайно не... - ...проститутки, - заканчиваю я, кивая головой. - Как все мерзко! Мечтаешь о чем-то красивом, а видишь свинство. - Поэтому не надо мечтать. - Но как же тогда жить? - Очень просто: мучаешься от досады, зато без разочарований. Хотите, выпьем по чашке кофе? Она снова безразлично пожимает плечами. Мы заворачиваем в ближайший бар и занимаем отдельный кабинет. Бар почти пуст, если не считать двух пар, разместившихся по кабинетам, и женщин-профессионалок, сидящих у стойки на табуретах. Кельнер выполняет наш заказ без всякого энтузиазма. Сюда не принято приводить женщину со стороны. Иначе куда деваться этим, что сидят у стойки? - Надеюсь, не все в Париже так убого, как то, что вы показали мне сегодня? - грубо спрашивает Лида, закуривая предложенную сигарету. - Нет, конечно. Если иметь в виду фасад. Иначе всюду можно видеть убожество, и в Париже, и вне Парижа. - Не знаю только, что вы разумеете под словом "убожество". - Именно то, что это слово означает. - Для меня убожество - тот неуютный ресторанчик, дешевые скатерки, выщербленные приборы, запах тесного зала, уродливость и бесстыдство женщин... - Ясно, - прерываю я ее. - Вам бросилось в глаза убожество, видимое с фасада. Но настоящее убожество обычно за фасадом. Если продажная женщина не безобразна, а красива, и в заведении, где она продает себя, пахнет не потом, а дорогими духами, от этого картина не меняется. Выпив в два глотка кофе, Лида смотрит на меня с раздражением. - Вы много философствуете. Быть может, то, что вы говорите, и умно, только я не люблю философов. Осточертела мне философия... Кстати сказать, я тоже не люблю философов. От излишней болтовни мне становится так же скверно, как от объедения. И вообще, зачем я трачу столько времени с этой молодой дурой? - Прекрасно вас понял, - киваю я ей. - В следующий раз ищите себе компаньона поинтересней. - Так и сделаю, - бросает она в ответ. - Найду такого, который более скуп на мудрые изречения и более щедр на деньги. Бедняжка. Она воображает, что таких людей тут можно встретить на каждом шагу, достаточно только иметь внушительный бюст. - Можем идти, - сухо предлагаю я. Мы поднимаемся и выходим. Лида как будто хочет что-то сказать, чтобы сгладить свою грубость, но я, не глядя на нее, тороплюсь открыть дверцу "ягуара". Захлопнув, перехожу на другую сторону, сажусь за руль, и машина устремляется вперед. Бешеная гонка по опустевшим улицам кончается на Рю де Прованс. Вылезаю и с той же холодной учтивостью помогаю даме выбраться из машины, провожаю до парадной двери и подаю руку. Лида задерживает мою руку в своей, несмотря на то, что я не проявляю ни малейшего желания интимничать с нею. - Я вела себя ужасно, - неожиданно заявляет она и смотрит на меня с мольбой. "Только не заплачь!" - внушаю ей про себя. - Я не хотела вас обидеть... "Да и не смогла", - мысленно успокаиваю я ее. - Просто я все это представляла себе иначе... Совсем, совсем иначе... - Мы всегда представляем вещи иначе, - заявляю я, рискуя снова быть причисленным к философам. - Быть может, вся беда в том, что у меня не оказалось достаточно денег. Вы меня простите, не хочется быть грубым, но я не располагаю доходами вашего отца... - Извините... - тихо говорит она, приближаясь ко мне на шаг и продолжая пожимать мою руку. Видимо, это означает, что и мне следует придвинуться на шаг и запечатлеть поцелуй на ее цикламеновых устах. Только все хорошо в меру. Милый папочка, вожделенный Париж и сверх того новый любовник - не многовато ли будет для одного вечера? Вот почему я ограничиваюсь тем, что, высвободив свою руку, вскидываю ее на прощанье: - Не волнуйтесь. Я не обидчив. Считайте, что ничего не случилось. "Все же надо было ее поцеловать", - думаю я, медленно продвигаясь в своей таратайке по пустынным улицам. Франсуаз избаловала меня. Я здесь только месяц, а уже начинаю чувствовать одиночество, хотя мне едва ли знакомо еще что-нибудь, кроме одиночества. "Все же надо было ее поцеловать", - говорю я себе, делая большие крюки и сложные маневры, чтобы, обогнув улицы с односторонним движением, добраться до своего дома. Она, похоже, не так испорчена, как старается изобразить. И потом, какая бы она ни была, с нею мне все же приятней, чем в обществе Тони. Иметь молодую приятельницу, да еще с такой статью, это уже что-нибудь да значит для человека, не избалованного судьбой, вроде меня. "Ее поцеловать? С какой радости? - возражаю я себе, подкатив наконец к дому. - Она, видите ли, разочаровалась. Все представляла себе иначе. Я тоже многое представлял иначе, но других в этом не виню, и если уж сетовать, то лишь на собственную глупость. Вот пройдешь, милая девушка, через все разочарования, ежели ты на это способна, а тогда, милости просим, поговорим. Тогда, может, и поцелую, если это все еще будет тебе приятно". Я нажимаю на кнопку у парадной двери, и на лестнице загорается свет. Медленно поднявшись на девяносто вторую ступеньку, отпираю дверь и вхожу в свою жалкую "студию". Щелкает выключатель. В комнате ждут меня, разместившись в креслах и на моей кровати, люди из Центра. Все в полном сборе: Димов, Кралев, Младенов, Тони, Ворон и Уж. Одного Милко недостает. Вероятно, не успели сообщить ему о готовящемся судебном заседании. Потому что предстоит, несомненно, судебное заседание. Может быть, даже экзекуция. - О, какой сюрприз! - восклицаю я с необыкновенным радушием. - И почему же вы так вот, в темноте? - Помалкивай! - мрачно предупреждает меня Кралев. - Будешь отвечать только на вопросы. - И это можно, - соглашаюсь я, опершись на дверь. - Мне не привыкать. - Бобев, ты, собственно, на кого работаешь? - мягко, почти ласково спрашивает Димов, смачно причмокивая своими полными губами. У меня вдруг появляется непреодолимое желание хлопнуть его по толстой щеке, чтобы он выплюнул наконец свою несуществующую конфету. - На вас работаю. - На кого работаешь? - повторяет Димов более раздельно, но все так же мягко, пристально глядя на меня своими сонными глазками. - Ты, надеюсь, понимаешь, что я имею в виду. - Если вы имеете в виду что-то помимо журнала, то должен сказать, что ничего не понимаю... Может, вас разыграл кто-нибудь... Иначе как объяснить это ваше ночное посещение... На кого я могу работать?.. - Помолчи! - снова рычит Кралев. - Сейчас мы задаем вопросы. - Ну-ка перестань ершиться, - говорю я, переходя на свой обычный тон. - Это ты решил их разыграть? Кралев готов мне ответить, но Димов останавливает его взмахом своей пухлой руки. - Вот что, Бобев, не трать время на пустые увертки, сперва выслушай, что мы знаем, а потом, если у тебя есть хоть какая-то смекалка, сам расскажешь нам, что ты знаешь. - Да что с ним толковать? - неожиданно подает голос Ворон. - Давайте я отведу его в ванную, и дело с концом. - Помолчи, - обрывает его Димов. - Ну-ка, Кралев, объясни этому юноше что к чему. Мне уже под сорок, и, когда Димов говорит "юноше" он намекает не на возраст, а на мою неопытность и самонадеянность, позволившую мне вмешаться в игру солидных людей. И я в данном случае не вижу, чем мне крыть. - Этот тип с самого начала показался мне сомнительным, - заявляет Кралев трубным басом. - Разве только тебе? - не выдерживает Ворон. - Помолчи! - снова обрывает его Димов. - Вмешаешься еще раз - сосчитаешь ступеньки до самого низа. Ворон обиженно усмехается, обнажая крупные желтые зубы, и окидывает меня хищным взглядом: я, мол, тут дождусь, не внизу, будь спокоен. - Он с первого взгляда показался мне подозрительным, поэтому я сразу же взял его под наблюдение, - продолжает Кралев. - Чересчур уж он любопытен, хотя и прикидывается дурачком, - вот что бросилось мне в глаза. Дай-ка, думаю, предупрежу швейцара, чтобы следил, когда этот голубчик появляется и уходит. И тут выяснилось, что приходит он на работу ни свет ни заря, притом в определенные дни. А сегодня и я пришел пораньше. И поймал его на месте преступления... - Я постучался в вашу дверь, - объясняю я Димову. - Вот в чем мое преступление. - Не в этом дело, не хитри, - тяжело выговаривает Кралев. - Я бы мог тебя накрыть при выходе из кабинета, но не разглядел через замочную скважину и не догадался, что ты прячешься за портьерой. Прямо испарился куда-то. Только вот погляди на эту штуку. - Он вытаскивает из кармана небольшой клочок темной бумаги и показывает мне. - Это, к твоему сведению, фотобумага. В темноте мы положили ее на дно того самого ящика и в темноте вынули оттуда. И тем не менее бумага оказалась засвеченной. Теперь ты понял? - Какого ящика? - сердито спрашиваю я. - Меня в комнате не было. О каком ящике, о какой бумаге ты болтаешь? - Обшарьте его! - мягким голоском приказывает Димов, нетерпеливо подбрасывая на руке ключи от машины. Ворон и Уж дружно бросаются ко мне и, толкаясь, немилосердно дергая за одежду, быстро и старательно обыскивают меня. Ключи мои, разумеется, не в кармане. Может, я и новичок, но не ребенок. - Откуда у тебя столько денег? - спрашивает Димов, тщательно пересчитав своими короткими пухлыми пальцами вынутые из бумажника банкноты. - Вы же только что выплатили мне жалованье! - После "только что" прошло пять суток. Что же, ты ничего не тратил за это время? - Да только сегодня он выложил по счету шестьдесят франков, - сообщает Тони, избегая глядеть мне в глаза. Младенов, до сих пор хранивший молчание, неудобно ерзает в кресле. - И дочку Младенова сейчас водил по ресторанам, - дополняет Димов. - Откуда у него такие деньги? - Бай Марин на этот вечер дал мне, - отвечаю я. - Даже больше, чем я истратил. - Бай Марин ему дал! Да еще больше, чем надо! - презрительно рычит Кралев. Младенов, который до последнего момента выступал в роли статиста, тяжело повернулся в кресле. - Ну, дал я ему, что особенного? Дочка моя приехала. Как не дать ради такого случая? Старик врет с бОльшим усердием, чем можно было ожидать. - Если хотите, я точно объясню, сколько истратил и сколько осталось, - уверенно заявляю я, так как обычно стараюсь не носить при себе больших сумм, способных вызвать подозрение. - Но вот этого тебе не объяснить! - гремит Кралев, помахивая клочком темной бумаги. - Сам объясняй! Я фотографией не занимаюсь и в чужих ящиках не роюсь. Может, кто и лазил в ящик, но какое ты имеешь право утверждать, что сделал это я? - Слушай, Бобев, - жестом останавливает меня Димов. - Твои увертки бесполезны. Мы все тут друг друга знаем. Тебя только не сразу разгадали. Но теперь и ты раскрылся. В ящик лазил ты, и никто другой. Значит, с этим вопросом покончено. Тебе остается признаться, на кого ты работаешь. - Мне не в чем признаваться. Раз вы решили воспользоваться версией... - Дело твое. Не скажешь, тем хуже для тебя. Разумеется, твоя судьба решится в зависимости от того, на кого ты работаешь. Может, мы просто выставим тебя из Центра. А может, и ликвидируем. Димов выжидающе смотрит на меня маленькими сонными глазками. "Дождешься!" - говорю я про себя, тоже глядя на него в упор. - Раз молчишь, значит, предпочитаешь второе, - вздыхает Димов и бросает взгляд на часы. Затем обращается к Ворону: - Все готово? - Все чин чином, шеф, - ухмыляется тот, обнажая свои лошадиные зубы. - Постойте-ка, так с бухты-барахты дело не делается! - подает голос Младенов, снова перемещаясь в кресле. - Чего тут ждать? Новых побасенок? Да его вранью конца не будет! - рычит Кралев. В тот же миг Димов делает своей пухлой рукой, держащей ключи, едва заметное движение. Уж с Вороном набрасываются на меня. Один скручивает за спиной руки, другой заталкивает мне в рот свой грязный платок. Руки у этих двоих как железные клещи. - И без всякого шума, как условились! - предупреждает Димов. - Какой может быть шум?! Сначала головой в ванну, а потом в Сену. Докажи попробуй, что не утонул, раз ты утонул, - ухмыляется мне в лицо Ворон, обдавая гнилым запахом. Димов повторяет короткий равнодушный жест. Меня ведут в ванную. "Конец! - говорю я себе, так как ничего ободряющего не приходит мне на ум. - Иди теперь, жалуйся отцу с матушкой". В ванной и в самом деле все уже подготовлено: ванна наполнена водой, а в сторонке валяется черный пластмассовый мешок, предназначенный, как видно, для моего тела. Будто сквозь сон слышу возражения Младенова: "Не торопитесь", "Так нельзя" - и, как во сне, соображаю, что вряд ли это поможет. - Надень ему наручники! - приказывает Ворон. В тот же миг на моих руках, скрученных сзади, щелкает железо. - Пришел и твой черед, - цедит сквозь зубы Ворон, едва не оторвав мне ухо своей пятерней. - Эх, с каким бы удовольствием я расквасил тебе морду... Да вот шеф возражает, не велит оставлять следов... Как бы я тебя разукрасил... В разгар его мечтаний раздается пронзительный звонок у входа и кто-то колотит кулаком в дверь. - Отворяйте, полиция! - ясно слышу я, и этот обычно зловещий приказ звучит в моем израненном ухе как "Лазарь, встань!". - Не смейте отворять! - предупреждает Кралев. И тут же слышится мягкий голос шефа: - Тони, открой! В ванную заглядывает человек в штатском, у него за спиной три жандарма в черной форме, вооруженные автоматами. Штатский пристально изучает обстановку, потом действующих лиц, несколько дольше останавливает взгляд на мне и, обращаясь к Ворону и Ужу, приказывает властным жестом: - А ну, марш отсюда! И вот Центр снова в полном составе в моей "студии", на сей раз в присутствии четырех представителей местной власти. - Документы! - коротко требует штатский. Все покорно достают свои бумаги, за исключением меня, так как я все еще в наручниках - Ворон только платок успел вынуть у меня изо рта. Штатский, переходя от одного к другому, просматривает документы и небрежным жестом возвращает их по принадлежности. - Кто главарь банды? - Мы не бандиты, - без пафоса возражает Димов. - А, значит, вы главарь! - кивает штатский. - Не будете ли так любезны объяснить, что это за экзекуцию вы тут затеяли? - Какую экзекуцию? - удивленно разевает рот Димов, а у меня мелькает надежда: может, вывалится наконец его конфета. - Видите ли, господин, я не запомнил вашего имени, мы не из церковного хора, а из полиции. Человек с кляпом во рту и в наручниках, полная ванна воды, пластмассовый мешок плюс эта парочка с рожами и ухватками наемных убийц - этого для нас предостаточно, чтоб задержать вашу компанию и начать следствие в связи с попыткой совершить убийство. Ежели у вас хватит изобретательности измыслить другое объяснение всей этой пантомимы, извольте выплюнуть его! - Это просто шутка, - кротко объясняет Димов, тупо глядя на инспектора своими сонными глазами. Штатский вопросительно смотрит на меня. Я не говорю ни "да", ни "нет". Пускай малость попотеют эти удальцы. Надо хоть чем-нибудь им отплатить. - Говорите же, я жду! - поторапливает инспектор. - Нельзя ли сперва освободить мне руки? - Кто запирал наручники? - спрашивает инспектор, окидывая взглядом весь синедрион. Уж угодливо протягивает ключ штатскому, и тот собственноручно освобождает меня. - Ну? Я медленно оглядываю публику и с удовольствием констатирую, что все следят за мной с предельным напряжением - вот-вот глаза вылезут из орбит, потом оборачиваюсь к инспектору: - Это и впрямь была шутка. Хотя довольно глупая. - Так и быть! - пожимает он плечами. - В таком случае наше появление здесь тоже может сойти за шутку. Но предупреждаю вас, господа: если вы попытаетесь повторить подобного рода шутку, мы повторим свою в такой форме, что от вашего Центра не останется и следа. И не воображайте, что кто-то сможет за вас заступиться. Вы во Франции и обязаны подчиняться французским законам. Больше предупреждать не будем! Штатский делает знак жандармам и вместе с ними покидает "студию", не взглянув на нас. - Извини меня, Кралев, за прямоту, но ты все же скотина! - мягко говорит Димов, вставая на ноги. На меня эти слова действуют как бальзам, хотя мне пока не ясно, за что именно Кралев удостоен такого комплимента. 4 С нависшего неба падают длинные струи проливного серо-зеленоватого дождя. Мы ютимся под навесом буфета в городском парке; с трех сторон дождь льет такой густой и обильный, что мне кажется, будто мы ограждены какими-то блестящими полупрозрачными завесами. Уже два понедельника подряд я прихожу на это условленное место, заказываю неизменный кофе и достаю зеленые "житан", но человек с заурядным лицом, которого я про себя называю банальным именем "мсье Пьер", не приходит, чтобы произнести свое: "Разрешите?" - и тоже достать сигареты. А сегодня вот появляется другой, садится, ни о чем не спрашивая, и вместо зеленых "житан" достает измятую пачку "галуаз". Мы сидим, огражденные завесой ливня, и военная физиономия мсье Леконта столь мрачна, что я предпочитаю смотреть на мутные потоки дождя. - Кто-нибудь шел за вами следом? - Какой-то тип, чье лицо я вроде бы смутно припоминаю. Должно быть, из эмигрантов. Оторвался от него на площади Республики. - Вы уверены, что он был один? - Вполне. - Впрочем, это уже не имеет особого значения, - безучастно заявляет мсье Леконт. - Мы считаем вашу миссию законченной, и пришел я на свидание лишь с целью сказать вам об этом. - Меня упрекать не в чем, - оправдываюсь я. - Сделал что мог. - Не спорю, - сухо отвечает мсье Леконт. - Все дело в том, что вы уже вышли из игры. Мы не дали ликвидировать вас, но вы теперь вне игры. - Я продолжаю работать в Центре... - Да, но они терпят вас только потому, что не хотят иметь дела с нашей полицией. Отныне не вы за ними будете следить, а они за вами. Вы амортизированы, если вам понятен смысл этого слова. Очень даже понятен. Я понимаю и то, что, не будь проливного дождя, мсье Леконт, наверное, ушел бы с этими словами, оставив меня одного. Для него я уже не существую. Бракованная деталь механизма, снятая и выброшенная в железный лом. Завтра меня выбросят и из Центра, лишь только пронюхают, что французские органы мною больше не интересуются. Иди вешайся. Или ворочай мешки с картофелем на овощных рынках. - У меня есть дельное соображение, - бросаю я наудачу. - Хочу предложить радикальное решение задачи. Разумеется, самое радикальное решение - закрыть Центр, однако я уверен, что это не понравится не только американцам, но и французам. Эмигрантский Центр всегда может пригодиться. - Что ж, говорите, - бормочет мсье Леконт. Ему явно наплевать на мои соображения, но раз дождь не утихает, почему бы не выслушать меня? - Вы совершенно правы, что я больше не в состоянии выполнять задачи, подобные тем, какие выполнял до сих пор. Но мне трудно согласиться с тем, что я уже вне игры, пока в моих руках есть такой козырь, как Младенов. - Если вам мнится, что ваш Младенов может сойти за какой-то козырь... - кисло усмехается мсье Леконт. - Послушайте, мсье Леконт, я вовсе не претендую на то, чтоб знать больше, чем полагается знать пешке вроде меня, но не считаете ли вы, что для вас было бы гораздо удобней самому руководить Центром вместо того, чтоб с такими трудностями следить за происходящим там? - Каким это образом? - резко спрашивает француз. - А вот каким: отстранить Димова и Кралева, а во главе Центра поставить кого-нибудь вроде Младенова, который будет действовать по моей, то есть по вашей, указке. - Мерси за совет, - снова криво усмехается мсье Леконт. - Если бы могли запросто распоряжаться Центром, то будьте уверены, не стали бы прибегать к вашим услугам. У нас есть ряд соображений - излагать их перед вами нет надобности, - в силу которых наше прямое вмешательство исключается. Если в тот вечер наши люди маленько поприжали банду, чтоб выручить вас, то это чистейший блеф, осторожное предупреждение, чтоб они не слишком усердствовали... Леконт умолкает, так как из павильона вышел кельнер, желая, очевидно, напомнить своим присутствием, что занимать зря столики в заведении неприлично. В эту пору и в такой дождь на террасе мы единственные клиенты. - Что возьмете? - спрашивает мой собеседник. - То же, что и вы. Так по крайней мере будет больше уверенности, что вы не закажете для меня отраву. - Два кофе и два перно, - говорит Леконт кельнеру. И, выждав пока тот исчезнет, продолжает: - Ни заказывать, ни рекомендовать вам отраву я не собираюсь. Просто перемените профессию и радуйтесь тому, что спасли свою шкуру. Это все же что-нибудь да значит. - Простите, - говорю я, - но мы, видимо, не поняли друг друга. Когда я упомянул о том, что Димов и Кралев должны быть устранены, я, в сущности, имел в виду, что они самоустранятся. - То есть? - Я уже две недели ломаю голову над этим вопросом и, как мне кажется, нащупал правильное решение. В соответствии с созревшим у меня планом в Центре должна разгореться такая междоусобица, что и Димов, и Кралев, да и все прочие, если хотите, сами устранят друг друга, после чего мы с Младеновым сможем взять руководство на себя. Вам ничего делать не придется, понимаете? Они сами устранятся, убрав друг друга. Мсье Леконт задумчиво смотрит в парк, как бы оценивая, есть ли в моем предложении хоть малая толика здравого смысла. Дождь слабеет. Вместо ливневых струй ветер бросает тучи мелкой водяной пыли, и перед нами в сырой мгле открывается густая зелень Бют-Шомона с пологими травянистыми склонами, искусственными бетонными скалами и озером, полным застоявшейся темно-зеленой воды. Кельнер приносит заказ, окидывает недовольным взглядом небо и бормочет: "Какая ужасная погода", - но, убедившись, что нас погода не волнует, возвращается в павильон. Мсье Леконт отпивает кофе и закуривает забористую "галуаз". Потом посматривает на меня, внимательно и несколько удивленно, будто лишь сейчас заметив мое присутствие. - Что ж, верно. Это идея. Я пока ничего определенного не говорю, - он предупредительно поднимает руку, - но это идея. Чтоб как-то о ней судить, надо знать, какие имеются реальные возможности для ее осуществления. Расскажите мне более подробно о вашем плане. "Горизонт слегка проясняется", - объявляю я себе, хотя именно в этот момент дождь снова припускает, и полупрозрачные завесы из струй опять опускаются вокруг нас, с мягким шумом и плеском падая в траву. Я закуриваю "зеленые", думая с некоторой горечью о том, что даже сигареты для меня выбирают другие люди. Возвращаясь к действительности, начинаю излагать свой план. - Это идея, - повторяет мсье Леконт, внимательно выслушав меня. - Больше пока я ничего не говорю и вообще в данный момент не могу ответить вам ни "да", ни "нет". Дождь снова заметно утих. Француз смотрит в небе, потом переводит глаза на мою разочарованную физиономию. - Пошли? Он вынимает из кармашка измятую банкноту и оставляет ее на столе. Мы неторопливо идем по мокрой гальке аллеи, поднимающейся на холм. Добравшись до его вершины, останавливаемся ненадолго под высокими деревьями, с которых сцеживаются зеленоватые тени и капли воды. Перед нами по другую сторону холма, в низине у наших ног вьется среди унылых пригородов желоб железной дороги. Рядом с икусственным оазисом - бедняцкие кварталы. Рельсы, бурые насыпи, черные от сажи стены строений. Здесь берет начало жизнь. - Ладно, - кивает мсье Леконт как бы в ответ на мои невысказанные слова. - Если ваш проект будет принят, вам дадут точные инструкции. Если же нет, считайте, что мы никогда не были знакомы. - Ясно. Как мне узнать ваш ответ? - Об этом не беспокойтесь. Найдем способ связаться с вами. Вам куда? Потому что мне в обратном направлении. - Мне все равно. - Хорошо. Тогда я спускаюсь. Кивнув мне, он шагает вниз по аллее, а я продолжаю глядеть на линию железной дороги, врезающуюся в темные массивы пригородных зданий, над которыми снова хлещет дождь. - Вы изверг! - говорит она, с трудом удерживаясь, чтобы не влепить мне пощечину. - Возможно, - отвечаю я, - но тут не место обмениваться характеристиками. Пройдем хотя бы вон в кафе напротив. - Вы изверг! - повторяет она. - Знать вас не желаю. - Раз так... Пожав плечами, я поворачиваюсь и ухожу. - Постойте! - кричит мне вслед Лида, готовая расплакаться со зла. - Доставьте меня домой! Такая досада, у меня нет денег даже на такси. - Не могу же я привезти вас к отцу в таком виде. Давайте зайдем в кафе. Разговор этот происходит в восемь часов утра у заднего входа в Оперу, который, как это известно сведущим людям, ведет не в кулуары театра, а в тот подвал, куда приводят задержанных ночью проституток. Выражаясь профессиональным языком, это та самая "Большая клетка", из которой только что выпустили Лиду под мое поручительство. Я пытаюсь взять непокорную под руку. Она грубо вырывается, но все-таки идет со мной. Мы пересекаем запруженную машинами улицу и входим в кафе. Указав Лиде на туалетную, я сажусь за стол и заказываю обильный завтрак, сиречь две большие порции взбитых сливок и целую гору сдоб. Через несколько минут молодая женщина возвращается. Теперь у нее куда более человеческий вид: она умылась, поправила прическу, на губах у нее свежая помада. Мы молча завтракаем, после чего я ее угощаю сигаретой и тихо говорю: - А теперь расскажите, что все-таки произошло. - Ничего я рассказывать не стану. Отвезите меня домой. - Хорошо, как вам будет угодно. Но поверьте, я никак не пойму, в чем моя вина. - Ах, вы даже не догадываетесь? А кто назначил встречу со мной на Рю де Прованс? Разве не вы? А кто из нас не пришел? Не вы? - Погодите, погодите! Давайте по порядку: Рю де Прованс - это, если я не ошибаюсь, улица, где вы живете... - А вы в Париже новичок и не знаете, что в этом месте сходятся проститутки... - Вот об этом я, признаться, совсем забыл. Заботился о том, чтобы вам было ближе, а подниматься по вашей лестнице у меня пороху не хватает... - Вот именно. Вы так печетесь о себе, что и вовсе не удосужились прийти. - Неправда. Я опоздал на каких-нибудь пять минут, и только потому, что на Осман и Лафайет образовались пробки, и я вынужден был подолгу ждать... - Да. А в это время полицейские вталкивали меня в фургон вместе с теми женщинами. Боже, какой ужас! Никогда бы не поверила, что мне придется вытерпеть такой срам. Всю ночь просидела, как проститутка, вместе с этими падшими женщинами!.. Она опять готова разреветься. - Погодите, - говорю я. - В этом тоже не стоит винить меня. На Рю де Прованс бывает столько порядочных женщин, и никому в голову не приходит принимать их за проституток, поскольку они по виду не смахивают на них... - А я похожа, да? По лицу видно... - Насчет лица не знаю. Человек не сам выбирает себе лицо. Но вот грима у вас, простите меня, многовато. И потом, где вы раскопали это сногсшибательное платье, не говоря уже о сумке... - Вы изверг! Это несколько напоминает мне рефрен моего бывшего соседа по камере: "Ты жалкий предатель", но я продолжаю проявлять терпение. - Слушайте, Лида, не исключено, что я и в самом деле изверг, но не слишком любезно с вашей стороны повторять это после того, как я, всю ночь разъезжая по городу, искал вас в участках и пунктах "Скорой помощи". - Какие жертвы! Пришли бы лучше вовремя... - А еще бы лучше не выряжаться вам вот так по советам Мери Ламур... - Мери Ламур тут ни при чем. Интересно, как бы вы стали одеваться на те жалкие гроши, которые с таким трудом отрывает от сердца мой отец... Господи, и это называется Париж, парижская жизнь! - Не плачьте, повремените с истериками до критического возраста. Но я запоздал со своим предупреждением. Лида глухо всхлипывает, потом закрывает руками лицо и горько плачет на виду у равнодушных прохожих, движущихся густой толпой мимо витрины. Мы сидим вдвоем с Тони в кафе "У болгарина", перед каждым из нас обеденный аперитив - рюмка мартини с ломтиком лимона. Впрочем, Тони пьет уже четвертый мартини, не считая выпитого до моего прихода, потому что нередко он принимается за обеденный аперитив с самого утра. Ворон и Уж - люди попроще, они пьют вино за соседним столом. Начиная с того памятного вечера, когда была устроена экзекуция, эти двое неотступно вертятся возле меня, когда я нахожусь в районе Центра. Стоит мне удалиться, как заботу обо мне берут на себя другие эмигранты, большинство которых я уже знаю в лицо. Порой я покорно закрываю на это глаза - пускай следят, а иногда для разнообразия выкидываю на виду у своих ангелов-хранителей разные номера. Номера отличаются один от другого в зависимости от того, пешком я передвигаюсь или на своем "ягуаре", но и в том и в другом случае эффект одинаковый; внезапно и безвозвратно потеряв меня из виду среди человеческого муравейника, мои преследователи оторопело таращат глаза, словно обезьяны. Так что уроки в Фонтенбло приносят пользу, хотя и с опозданием. Однако теперь, когда мне уже нечего и не от кого скрывать, все эти шутки не больше как детская забава. Все же они поддерживают мой престиж, давая основание людям из Центра подозревать, что я все еще состою на службе у французов. Именно в этом и кроется вся фальшь моего положения: я нарочно делаю вид, будто развиваю бурную конспиративную деятельность, стараясь скрыть, что провожу время в полном бездействии. Заметив, что у витрины мелькнула импозантная фигура Мери Ламур, я тихо обращаюсь к Тони: - Только что на тебе задержала взгляд Мери Ламур. - Не говори глупостей, - машет рукой Тони. - Такие, как мы с тобой, ее не интересуют. - Почему? Мы что, уроды? - Нужна ей твоя красота! Не красота ее заботит, а совсем другое. - А ведь, должен тебе заметить, баба она не плохая... Хотя и тяжеловата. Тони, против обыкновения, воздерживается от оценок. - Ты не пробовал счастья с нею? - настаиваю я на затронутой теме. - Я не сошел с ума. Мне, браток, жизнь еще не надоела. С того момента, как разговор коснулся Мери, Тони заметно понизил голос, хоть его уже основательно развезло, и то и дело косится на стол, за которым сидят Ворон и Уж. - Что ты хочешь этим сказать? - недоумеваю я. - Хочу сказать, что если ты вздумаешь приволокнуться за Мери и об этом пронюхает Димов, то тебя и французская полиция не спасет. Мимо нас проходит пожилой гарсон с пустым подносом, и Тони рукой преграждает ему дорогу. - Ворон, вы еще выпьете по одной? - Можно, при условии, что ты угостишь, - хмуро отвечает тот. - Два мартини и два бокала вина! - приказывает Тони кельнеру. Затем он облокачивается на стол и смотрит на меня помутневшими глазами. - Ты меня, браток, не охмуряй: толкуешь о Мери, а сам за другой бегаешь. - Ничего подобного. - Скажи еще кому-нибудь об этом. Во всяком случае, вкус у тебя неплохой: дочка у старика что надо... - Что от них толку - одна обуза. - Насчет обузы ты прав. Хлопот с ними не оберешься. Как это у тебя получается, что ты все с Кралевым схлестываешься, милый человек? - При чем тут Кралев? - То есть как при чем? При том же, что и ты. Он тоже волочится за Лидой. Дважды уже приглашал ее на ужин... - Потише, - говорю я. - Младенов... Младенов и в самом деле входит в сопровождении Кралева и Димова. Все трое устраиваются за угловым столом, где обычно сидят гости хозяина. Если принять во внимание, что у входа колотит по автомату Милко, Центр в полном составе. - Центр в полном составе, - замечаю я. - Восемь человек нас... Ничего, скоро останется семь, - бормочет Тони, расчесывая волосы желтыми от табака пальцами. - Хотя семь плохое число. - Кто вылетит? Я, что ли? - А кто же еще?.. И не по моей вине, разумеется. - Не прикидывайся ягненком, ты тоже помог основательно. "Только сегодня выложил шестьдесят франков по счету", - напоминаю реплику, которую он бросил в тот вечер. - Что мне велели, то я и сказал, - объясняет Тони. - Ты на моем месте поступил бы точно так же. Подходит кельнер с переполненным подносом и, оставив два мартини, идет дальше. - Ты с самого начала прицепился ко мне как репей, - припоминаю я с безучастным видом. - Все твои излияния были не чем иным, как дурацкими уловками. - Говорил то, что было велено, - повторяет Тони. - И если ты попался на удочку, не моя вина. - Почему это я попался? - Потому что попался! Тони выливает остатки из рюмки себе в рот, закуривает сигарету и усмехается своей мокрой усмешкой: - Ты пишешь про ловкачей, и, может случиться, сам со временем станешь ловкачом, однако еще не стал. Когда кто-нибудь прилипнет к тебе и начнет болтать против начальства да угрожать, что вернется обратно, что тебе остается? Ясно, одно из трех: либо согласиться с ним, либо молчать, либо пойти и доложить. Верно, ты не согласился, потому что не предатель, но и докладывать не пошел. А должен был это сделать, будь ты ловкач. И тогда бы ты прошел проверку. - Зато ты настоящий ловкач, - замечаю я, отпивая из рюмки. - Если бы я доложил, знаешь, чем бы все это кончилось? Кралев постарался бы тебя настрополить, чтоб ты все отрицал и доказывал, будто говорил я сам, а теперь приписываю тебе. Так что во всех трех случаях меня ждало одно и то же, потому что Кралев заранее решил мою судьбу. Я нарочно дважды повторяю имя Кралева, чтоб заметить реакцию Тони. Но никакой реакции нет. Тони уже изрядно выпил и утратил способность отрицать свою связь с Кралевым. Если, спохватившись, он все же отрицает, то совсем другое: - Чудак ты человек, ну зачем ему заранее решать твою судьбу? Кому ты стал поперек дороги? - Никому, разумеется. Я мелкая сошка. Но поскольку они имеют зуб против Младенова, а я считаюсь его человеком, все шишки сыплются на меня. - Не принимай близко к сердцу, - успокаивает меня Тони. - Парень ты башковитый. Без дела не останешься. Только вот двух маток сосать тебе не придется. - А вы что? Уж не одной ли маткой довольствуетесь? Все вы... - Ш-ш-ш! - прерывает меня Тони, поднеся к губам пожелтевший палец. - Слово - серебро, молчание - золото! Соси хоть десять маток, только умеючи... Ничего, время есть, научишься... - Ты, я вижу, опять накачался... - равнодушно замечает подсаживающийся к столу Милко, устав, вероятно, колотить по лотерейному барабану. - С горя, браток... Страдаю, опять останемся без редактора. Милко не реагирует. Он ищет глазами кельнера и, обнаружив его, делает заказ, молча показывая пальцем на рюмку Тони. Милко, как видно, тоже в курсе дела. Похоже, что все в курсе, кроме меня. - Возьмете еще по одной? - спрашивает молчальник, когда гарсон приносит ему рюмку мартини. - Почему по одной? Нам по одной мало, - с готовностью отвечает Тони. - Заказывай бутылку, хватит забавляться рюмками. - Тебе только бутылки недостает, - бормочет Милко. И приказывает кельнеру: - Еще две того же самого. Мне, однако, не суждено воспользоваться угощением. В глубине поднимается из-за стола Младенов и, неуклюже пробираясь между столиками, направляется к нам. - Эмиль, ты отвезешь меня домой? Поднимаюсь и иду за ним. Предстоящий разговор мне уже известен. Поэтому меня даже несколько удивляет, когда бай Марин, едва тронулась машина, принимается совсем за другую тему: - Скажи, ты в своем уме? Зачем тебе понадобилось дразнить Лиду? - Как это дразнить? - Не так одета, в таких, мол, нарядах одни потаскухи появляются... Что, по-твоему, Эмиль, у меня денег куры не клюют, да? - Погоди, бай Марин, я ей говорил не про деньги, а про то, что надо иметь приличный вид. Она может одеваться еще дешевле и выглядеть прилично. - И я ей говорил то же самое. Купи, говорю, себе платьице в уцененных товарах, как делают скромные женщины. Так нет, Мери Ламур послушалась и накупила этих страшил. А теперь, извольте радоваться, давай денег на новые туалеты. Можно подумать, что я лопатой их загребаю, эти деньги. - Кое-кто и лопатой загребает, - вставляю я. - Взять хотя бы Димова. - Знаю, сколько он получает, Димов. Тоже не бог весть как процветает, особенно допустив к карману такую мотовку, как эта Мери. Младенов замолкает и окидывает меня беглым взглядом. - Не гони. Нам спешить некуда. Хочется поговорить с тобой и о другом... Значит, приближаемся к главной теме. Я и так еду совсем не быстро, потому что в эти часы на бульварах такое скопище машин, что, если бы и захотел, не сможешь прибавить скорость. Но дело в том, что от Центра до Рю де Прованс слишком близко, чтоб заводить разговор о серьезных вещах. - Уже два-три раза эта пара заводила речь о тебе. Я все стараюсь оттянуть, но они не унимаются: требуют твоего увольнения. Трогать его, говорят, мы больше не будем, может жить спокойно, только пускай убирается с глаз. Мы не нуждаемся в надзирателях. - Хорошо, бай Марин. Если надо, я уйду. Младенов бросает на меня оторопелый взгляд, его очень удивило, что я так вот, сразу, отступил. Я всматриваюсь вперед, стараясь протиснуться между старым "ситроеном" и огромным блестящим "бьюиком". - Я, конечно, тебя не оставлю. Сделаю все, что можно. Кое-где я позондировал почву и должен тебе сказать, что дела не так уж плохи. Можешь устроиться и в "Свободной Европе", и в других местах - была бы охота. Наши эмигранты, к сожалению, в большинстве тупицы изрядные, а тут нужны подготовленные ребята, вроде тебя. - Обо мне не беспокойся, - говорю я, чтоб несколько охладить его. - Как-нибудь сам справлюсь. Младенов снова испытующе смотрит на меня, но как раз в этот момент я пробираюсь между двумя машинами, и мне некогда разговаривать и глядеть по сторонам. Чтоб избежать столкновения, "ситроен" немного отодвигается влево, что позволяет мне обогнать "бьюика", покрыв его позором и тучей синего бензинового дыма. - Эмиль, ты не должен на меня сердиться, а если сердишься, то несправедливо. Учти, я реагировал предельно остро, но эти вещи зависят не только от меня. Круто повернув, я выкатываю на Рю де Прованс. Теперь другая забота - где найти местечко для моего "ягуара" среди длинного ряда стоящих впритык машин. Пока мы медленно ползем вдоль цепочки застывших у тротуара машин, одна из них выбирается из ряда и уезжает. "Ягуару" тут слишком тесно, однако после нескольких манипуляций мне все же удается пристать к тротуару. - Готово, - объявляю я старику, продолжая сидеть на месте. - Я, конечно, мог бы путем всяких проволочек и ухищрений отодвинуть твой уход, но от этого ты ничего не выиграешь, а для меня один урон. Если ты перейдешь на другую работу, моя позиция в Центре укрепится. - Прежде ты, кажется, утверждал обратное. - Прежде условия были одни, а теперь другие. Поэтому вина не моя. - Понимаю, моя вина, - примирительно киваю я. - Потому-то я и не стану больше докучать тебе. Должен, однако, тебя предупредить, что с моим уходом твоя позиция не укрепится. Им сейчас невтерпеж избавиться от меня, чтоб потом и с тобой разделаться. Разве что предоставят тебе роль обыкновенного статиста. - Никогда Младенов не был статистом! - с достоинством возражает старик. - Не спорю. А вот они не прочь видеть тебя в этой роли. Ну ладно. Это меня не касается. Раз, по-твоему, так будет лучше, завтра же исчезну. - Э, погоди! Никто не говорит о завтрашнем дне. Заканчивай свою работу, выйдет номер из печати, а тогда можешь уходить. С них достаточно, если они от меня узнают о твоем согласии уйти добровольно. - Скажи им, что я согласен. - И пойми, что если я этого добиваюсь от тебя, то не ради своего личного спокойствия, а ради того великого, во имя чего мы работаем. - Ты имеешь в виду американцев? - Эмиль, я запрещаю подобные шутки. Ты знаешь, что я имею в виду. - А, верно: национальные идеалы. Только те двое продают национальные идеалы куда выгоднее, чем ты. - Что ты болтаешь! - Видишь ли, в чем дело, бай Марин! - Я доверительно склоняюсь к старику, собравшемуся вылезать из машины, и заглядываю ему в глаза. - Я говорил об их желании превратить тебя в статиста, но, сказать по правде, ты в этом Центре довольствуешься положением статиста с самого начала... - Я глава Центра, - возмущенно прерывает меня Младенов. - Во всяком случае, в такой же мере, как Димов. - Ошибаешься. Кто из вас глава и кто статист, можно определить лишь по одному признаку - кому сколько платят. Ты не получаешь и одной десятой того, что получает Димов. - А ты откуда знаешь, кто сколько получает? - резко спрашивает Младенов. - Сходи в банк, убедишься, - говорю я, с усмешкой глядя на старика. Тот смотрит на меня и отвечает такой же усмешкой: - Тебе и невдомек, что я это уже сделал? Останавливаюсь перед первым попавшимся кафе на улице Лафайет, потому что только тут нашлось место для стоянки. Ем безвкусный, жилистый бифштекс с остывшим и мягким картофелем, способным на долгое время вызвать отвращение ко всякой еде. В виде гарнира к этому отвратительному обеду в голове у меня копошатся всякие неприятные мысли, с некоторых пор не покидающие меня ни на минуту. Поначалу, только еще берясь за поставленные Леконтом задачи, я и в самом деле видел себя неким господином Никто, неуловимым и неуязвимым, тайно и ловко следящим за действиями других. А сейчас я двигаюсь с чувством человека, попавшего под вражеский прожектор, пойманного и плененного снопом холодного ослепительного света, такого ослепительного и въедливого, что он проникает в самые сокровенные твои мысли. Каждое мое движение фиксируется заранее, каждый ход парируется в зародыше, каждый удар оборачивается против меня самого. Друг, на которого я рассчитывал, первым от меня отказался. Ожидаемый радушный прием вообще не состоялся. Вместо того чтоб окружить меня доверием, мне сразу же подстраивают ловушку. Моя служба у Леконта заончилась, едва успев начаться. Да и наиновейший мой план идет насмарку, прежде чем я взялся его исполнять. Устало пересчитав девяносто две ступени, я возвращаюсь в свою "студию". Приняв холодный душ, закутываюсь в купальный халат и ложусь в постель. Мне бы расслабиться, забыться, уснуть. Но это мне не удается, потому что приходится кое о чем поразмыслить, а ум мой не привык засыпать, когда есть над чем работать. Поэтому я намечаю ходы, прикидывая в голове, что может последовать в ответ, и меня все время не оставляет неприятное чувство, что даже и сейчас не перестают следить за мной, за моими мыслями. С полной уверенностью я, конечно, не могу утверждать, что и за моими мыслями установлена слежка. Существуют ли такого рода аппараты, я не знаю. Но что меня подслушивают в моей собственной квартире, в этом я больше чем уверен. В двух шагах от кровати, за тонким плинтусом, на паркете толщиной с волосок тянется проволочка, замеченная мною еще при вселении. Уроки на вилле в Фонтенбло пригодились. Именно памятуя те уроки, я не стал срывать проводок, а лишь отметил его наличие. Значит, каждый мой разговор будет подслушан. Пускай. Я буду крайне удивлен, если они что-нибудь услышат, потому что если я и говорю порой, то только сам с собой. Все это немного неприятно, по крайней мере до тех пор, пока не свыкнешься с мыслью, что иначе и быть не может. У каждой живой твари свои условия жизни. Карпу не дано разгуливать по саду - ему всю жизнь приходится мокнуть в болоте. А вот мне не разрешается жить, как живут все прочие люди, только и всего. В то время как другие, шагая по улице, разглядывают витрины или женские ноги, мне приходится смотреть за тем, кто идет впереди меня, кто позади, и соображать, случайно идет или не случайно. Многие люди сперва говорят, а потом уже обдумывают сказанное, мне приходится заранее взвешивать каждое свое слово. Любой и каждый может вообразить себе, что у него есть личная жизнь, мне же доверена горькая истина, что у меня нет личной жизни. Самое смешное, что, хотя меня ни на минуту не оставляют одного, я все время испытываю разъедающее чувство одиночества. Вероятно, нечто подобное ощущает циркач на трапеции в тот момент, когда он готовится совершить смертельный прыжок на головы двух тысяч человек. Увлеченный такими размышлениями, я, вероятно, уснул, потому что внезапный резкий звонок заставил меня вздрогнуть, и я едва не запустил в будильник подушкой. Однако будильник тут не виноват. Звон идет от входной двери. Встав и завернувшись в еще влажный халат, я иду посмотреть, кто там пришел. - Мсье Бобев? За дверью стоит рыжеватый человек с веснушчатым лицом. Говорит он с неприятным акцентом. - Что вам угодно? - Можно войти? - Зависит... - Я от полковника Дугласа. Неохотно посторонившись, впускаю незнакомца. Он проходит ко мне в "студию" уверенной походкой, как в собственный дом, снимает свой черный плащ и, небрежно бросив его на стул, садится, не дожидаясь приглашения. - Вы нас обманули, мсье Бобев. - Лично с вами я не знаком, - бормочу я в ответ, беря с камина коробку "житан". - Вы обманули полковника Дугласа. - Если следовать порядку, то полковник Дуглас первым обманул меня, - уточняю я, ища глазами спички. Рыжеватый достает из кармана зажигалку и четким движением зажигает ее у меня под носом. Я закуриваю, не предлагая сигареты гостю. Пусть не воображает, что мы можем тут болтать до вечера. - Я говорил полковнику Дугласу о своем желании уехать в Париж. Он мне ответил, что я и на это могу рассчитывать. Но вместо того чтоб сдержать обещание, меня заперли на вилле и стали готовить к возврату на родину. Извините, но, как у всякого живого существа, у меня есть инстинкт самосохранения. - Вы нас обманули, мсье Бобев, - повторяет незнакомец со своим неприятным американским акцентом. - Нет. Я лишь спас себе жизнь. - Вы пытались сбежать от нас, - продолжает рыжий, не обращая внимания на мои слова. - Вы, как видно, не понимаете, что от нас сбежать нельзя. У нас могучая организация, мсье Бобев, и она в состоянии наложить на вас руку, где бы вы ни находились. - Ну хорошо. Только не пугайте меня. Вы наложили на меня руку. Что дальше? - Дальше? Это зависит от вас: если вы вернетесь к исполнению своих обязанностей, то пока будем считать инцидент исчерпанным. В противном случае будем вынуждены совершить нечто нежелательное, но необходимое. - Только не пугайте меня. Для меня нет ничего страшнее, чем вернуться назад. Так что, если вы имеете в виду именно это, говоря о моем возвращении к своим обязанностям, то должен вам сказать, я ни за что не соглашусь. Любой работник, даже самый скромный, имеет право ставить определенные условия... - Вы лишены такого права, мсье Бобев. Условия ставим мы. - Ставьте их кому-нибудь другому. Я свободный человек. Рыжий непродолжительно смеется, издавая при этом что-то вроде рычания. - Свободным вы можете стать разве что на том свете. - Что ж, я и на это согласен. Мне ничего не остается, кроме как пожелать и вам провалиться в тартарары! - В порядке очередности, - спокойно отвечает рыжий. - Боюсь только, что ваша очередь где-то совсем близко. Не считая нужным отвечать, я внимательно слежу за движениями незнакомца. - Не бойтесь, - снова смеется он, поймав мой взгляд. - Я не выдаю паспортов на тот свет. Но у нас есть люди и для этого дела. Он неторопливо надевает плащ и направляется к выходу, однако у самой двери останавливается и заявляет: - Я не вполне убежден, что вы меня правильно поняли. Мы в самом деле уберем вас, мсье Бобев. Уберем по чисто техническим соображениям: нет иного способа заставить вас забыть то, что вы узнали от нас. - Ясно. Я вас прекрасно понял. - В таком случае запомните следующий телефон. - Человек медленно и членораздельно произносит три буквы и четыре цифры. - Сегодня у нас четверг, даю вам срок на размышление до воскресенья. Звоните вечером, только вечером. Он кивает мне отрывисто, словно голова его качнулась под влиянием чего-то постороннего, и исчезает. Я достаю авторучку и на всякий случай записываю номер телефона на коробке сигарет, хотя я его и так уже помню. Сегодня в самом деле четверг, и под вечер мне предстоит выполнить задачу совершенно частного порядка - уладить отношения с Лидой. Наши с ней отношения зашли в такой же тупик, как и все остальные мои дела. Все развивается крайне скверно, хотя случай с Лидой меня особенно не волнует. Встреча назначена на семь часов в весьма добропорядочном заведении, и я приезжаю туда на полчаса раньше. Это дает мне возможность немного проветриться на свежем бензиновом воздухе Елисейских полей и рассеяться после разговора с рыжеволосым. Усевшись на террасе перед Колизеем, я заказываю рикар. Анисовый запах желтого напитка пробуждает во мне тоску по Франсуаз. Я так сейчас сожалею, что мне предстоит встреча с Лидой, а не с Франсуаз. Просто ненавижу таких женщин, которые воображают, что все на свете для них, а они постоянно нуждаются в чьей-либо защите. Защищай ее, и все тут, будто мне делать больше нечего. Закуриваю сигарету и посматриваю на бульвар, вспоминая террасу с оранжевым навесом и остроты, которыми мы обменивались с Франсуаз вот в такую же несколько грустную пору ранних сумерек. Глядя в сторону бульвара, я неожиданно обнаруживаю Франсуаз. Она идет прямо ко мне, на ней строгий серый костюм в талию и черная кружевная блузка. Какая женщина! Ей идут любые цвета. - Бесценное видение! - бормочу я. - Только без кривляний, - бросает мне Франсуаз. - Придвинь лучше стул. Эти туфли ужасно неудобны. - У тебя нет ни капли человеческого чувства, - вздыхаю я, беря стул у соседнего стола. - Хотя бы сказала: "Какая неожиданность" - или что-нибудь в этом роде. - Какая там неожиданность, когда я пришла за тобой, - отвечает брюнетка. - Закажи и на мою долю один рикар. Выполнив распоряжение, я снова впиваюсь глазами в Франсуаз. Какая женщина! И какие формы! Она тоже несколько мгновений меня пристально разглядывает. - Немного пополнел. Ничего, тебе идет полнота. Прежде ты был слишком утонченным. Утонченность и ты... это, понимаешь, не очень вяжется. - Понимаю, понимаю. Точно так же, как я и воспитание. Только не надо держать меня в напряжении. - Спокойно, - тихо замечает Франсуаз, снимая перчатки. - Дай мне сигарету. Зачем куришь этот мусор? - Тебе какие? - спрашиваю я, так как было бы слишком долго объяснять, почему я курю этот мусор. Подзываю мальчика с сигаретами, и Франсуаз, как и следовало ожидать, берет пачку "синих". К этому моменту подоспевает и заказанный рикар. Закурив, Франсуаз опускает в бокал кубик льда. Прозрачная жидкость медленно мутнеет. - Я пришла к тебе от нашего общего знакомого, - тихо говорит Франсуаз, терпеливо наблюдая за тем, как белеет содержимое бокала. - Твое предложение принято. Будешь поддерживать связь со мной. И инструкции будешь получать через меня. Больше никаких контактов. Сентиментальная связь, и только. - Сентиментальная связь с тобой! Не смеши меня. Отпив немного уже окончательно побелевшего напитка, она делает затяжку и молча посматривает на меня. - А те знают о том, что ты помогла мне бежать из Афин? - Ничего они не знают. Да и ты тоже не старайся знать больше, чем нужно. Хватит тебя какая-нибудь мозговая лихорадка, и что мне тогда с тобой делать? - Верно, - киваю я. - Психические заболевания от общения с тобой вовсе не исключаются. Когда же я получу инструкции? - Сегодня. - Слушай, Франсуаз. Через пять минут сюда придет одна девушка. У меня с нею встреча. - Тогда плати, и пойдем. - Франсуаз, прошу тебя: по некоторым соображениям мне не хотелось бы, чтоб эта встреча сорвалась. - Соображения вполне понятны, - соглашается Франсуаз. - Я-то считала тебя более серьезным. - Нет, в самом деле прошу тебя: если есть какая-то возможность, давай отложим на более позднее время. Франсуаз смотрит на меня с сожалением, потом вздыхает с легкой досадой. - Интересно, как бы ты стал капризничать, если бы вместо меня прислали кого-нибудь другого. Но так и быть. Уступлю на сей раз. Куда ты пойдешь отсюда? - Да вот поужинаем в "Жур э нюи", потом можем пойти в кино, с одиннадцати будем в "Крейзи хорст сало" и к трем часам вернусь к себе. - Какая программа! Ты сам ее придумал? Домой-то, надеюсь, один вернешься? - Разумеется. Все обстоит совсем не так, как ты вообразила... - Меня это не интересует. Ладно. Адрес твой я знаю. Вообще, сумею тебя найти. Допив свой рикар, она гасит сигарету и встает. Как раз вовремя, потому что из-за угла уже показывается Лида. Но я до того пропащий тип, что смотрю не столько в ее сторону, сколько на удаляющуюся стройную фигуру, обтянутую изящным серым костюмом. - Вы давно ждете? - спрашивает девушка и садится на место Франсуаз. - Довольно давно, только не по вашей вине. Я нарочно пришел пораньше, чтоб подышать воздухом. - И это воздух... - морщит нос Лида. - С тех пор как я приехала, у меня не перестает болеть голова от этого бензина. - Привыкнете, - успокаиваю я ее. - Я хочу сказать, привыкнете к головной боли. Что будете брать? - То, что вы пьете. Заказываю еще два рикара. - Ну как, уже нашли себе компанию? - спрашиваю я. - Где ее найдешь? Мери Ламур - вот и вся моя компания. - А Кралев? - Не говорите мне о нем. - Что, поссорились? - Мы не ссорились. Я просто не выношу его. Есть, знаете, люди, которых я просто не выношу. Он из их числа. У меня мурашки ползают по спине при виде его. - Я дам вам один совет: не сообщайте ему об этом. Кралев опасный человек. Значит, только с Мери Ламур ладите? - В том-то и дело, что и с нею не очень ладим. - Почему? Она тоже рассыпает мурашки вокруг себя? - Она не настолько неприятна. Только слишком уж цинична. - Несет похабщину или... - Похабщина - пустяки. Просто у нее циничное отношение к жизни. - Ну, а у кого оно не такое? У всех одинаковое отношение, только одни скрывают его ради приличия, а другие более непосредственны. - Это неверно! - возражает она со знакомой уже мне сварливой ноткой. Я не отвечаю, потому что как раз в этот момент кельнер приносит напитки. Положив в бокалы лед, я наливаю Лиде воды. - Вроде мастики [мастика - болгарская анисовая водка], - говорит девушка, отпив немного. - Только хуже. - Дело вкуса. - Нет, хуже! - настаивает Лида. - Ладно, - бормочу я. - Для вас хуже, а для меня лучше. Дело вкуса. - И сигареты у них хуже, - говорит девушка, закуривая мои. - Тогда не курите их. - Меня просто бесит, когда наши болгары стараются подражать французам. Отец мой и тот напялил на себя коротенький плащ и гарсоньетку, как двадцатилетний мальчишка. - Да и вы в тот день выглядели не столь уж блестяще, - напоминаю я. - Но сейчас вид у вас куда более сносный. На ней дешевенькое поплиновое платье, купленное, может быть, час назад в уцененных товарах, зато без всяких претензий. А поскольку сама Лида недурно скроена, платье сидит на ней вполне прилично. - Я вовсе не ради вас меняла свой вид, - вызывающе бросает она. - Мне и в голову ничего подобного не пришло. Она, конечно, лжет. А я прикидываюсь, будто верю ей. Губы ее лишь слегка подкрашены, а черные и синие черточки у глаз совсем исчезли. Она, как видно, вняла моим советам. - Что будем делать? - спрашивает Лида, разглядывая через мое плечо толпу на бульваре. Я знакомлю ее с программой, делая короткие замечания относительно заведений, которые нам предстоит посетить. - Вы решили сегодня взять реванш... - Нет. Просто-напросто у меня больше денег. - Тут все говорят только о деньгах. Это ужасно. - А где говорят о другом? - Да, но всему должна быть мера. - Такая у нас профессия, - поясняю. - Мы ведь коммерсанты. - А я-то думала, что вы боретесь за идеи. - Идеи? Какие идеи? - Вам лучше знать. Вы же работаете в эмигрантском Центре. - А вы бывали в Центре? - Да вот была на днях. Зашла за папой. - А вывеску на дверях видели? - ИМПЕКС или что-то в этом роде. - Правильно. В этом и состоит наша работа: экспортируем диверсантов и импортируем секретные сведения. Импорт - экспорт. Торговля. - Вы ужасный человек. - Не хуже вашего отца. Разница в том, что я не говорю о национальных иделах. - Своим цинизмом вы превосходите и Мери Ламур. - Приятно слышать это от вас. Возьмем еще по одной? - Мерси, я не люблю мастики. Особенно такой вот... А может, нам лучше уйти? У нее, как видно, и в самом деле испорчено настроение, несмотря на пышно начертанную программу. - Погодите, - говорю. - Теперь нас ждет приятный вечер. Приятный вечер близится к концу. Точнее говоря, нас окутывает сине-розовый полумрак "Крейзи хорст салон", программа давно исчерпана, и мы вертимся в ритме старого танго посреди небольшого дансинга. - Выходит, вы можете, если захотите, быть очень милы в обращении с людьми, - замечает Лида, глядя на меня своими большими карими глазами. - Не со всеми людьми. - Я и не жажду, чтоб вы были милы со всеми, - многозначительно говорит девушка. Ужин прошел довольно хорошо. Фильм - какая-то драма с большой любовью - тоже оказался во вкусе Лиды. Номера с раздеванием в кабаре ловко сочетались с юмористическими скетчами, к тому же артистки, красивые как куклы, не забыли хорошо надушиться. В общем, все шло куда лучше, чем вначале. - Мне кажется, я могла бы привыкнуть к здешней жизни, будь со мной по-настоящему близкий человек, - возвращается Лида к прежнему разговору, покорно повинуясь мне в ритме танго. - У вас есть отец. - Я говорю о человеке по-настоящему близком. - Понимаю. То, чего вам хочется, каждый норовит найти и не находит. Париж - это большой базар. Как только вы свыкнетесь с мыслью, что надо продаваться, жизнь сразу покажется вам более легкой и сносной. - Надоели вы с вашим цинизмом. Не портите мне хоть этот вечер. - Ладно, ладно, - соглашаюсь я и плотнее прижимаю девушку к себе, ощущая ее тело под простым поплиновым платьем, которое, к счастью, в полумраке не очень бросается в глаза. Танец кончается, и мы возвращаемся за маленький столик. - Еще одно виски? - Мерси. Я предпочитаю что-нибудь прохладительное. - Два швепса! - говорю я проходящему кельнеру. - И один скотч! - слышится у меня за спиной мягкий женский голос. Я оборачиваюсь. У стола в бледно-розовом, кружевном платье для коктейля стоит Франсуаз. Какая женщина! Все цвета ей идут. Но в данный момент это не производит на меня никакого впечатления. Вернее, полностью отравляет все. - Что, ты даже не пригласишь меня сесть? - спрашивает Франсуаз. - Или забыл, что назначил мне свиданье? - На завтра, - поправляю я, бросая на нее убийственный взгляд. - На сегодня, а не на завтра, - настаивает Франсуаз, пододвигая стул и устраиваясь за столом. - Многочисленные связи, дорогой мой Эмиль, порождают хаос в личной жизни. Об этом я уже не раз говорила тебе. Она посматривает на Лиду, точнее, на ее жалкое платьице с тем презрительным сожалением, на какое способны только женщины, и добавляет: - Но раз уж ты все спутал, то сохраняй хоть хладнокровие. Познакомил бы нас! Знакомя их, я с ужасом замечаю, что Лида готова заплакать. - Вы как будто чем-то расстроены, - говорит Франсуаз, снова разглядывая ее. - Он того не стоит. Берите пример с меня: не слишком принимайте его всерьез, и все будет в порядке. Кельнер приносит напитки и удаляется. - Пожалуй, мне лучше уйти, - шепчет Лида, едва сдерживая слезы. - Я тебя провожу, - говорю я. - Мы вместе проводим ее, - поправляет Франсуаз, - хотя мне сегодня до смерти хочется потанцевать. Отпив из бокала, она опять переводит взгляд на Лиду: - Мы вас проводим, не беспокойтесь. На улице стоит моя машина. Дайте только перевести дух и выкурить сигарету. - Ты садись сзади, - распоряжается брюнетка, когда мы выходим вскоре на улицу и останавливаемся возле ее нового "ситроена". Я подчиняюсь и, пока машина летит по ночным улицам, рассеянно смотрю на роскошную высокую прическу Франсуаз, с трудом сдерживая желание схватить ее за эту прическу и оттрепать как следует. Лида сидит с нею рядом ни жива ни мертва. Машина останавливается на Рю де Прованс, и я выхожу, чтоб проводить девушку, но она шепчет даже без всякой злобы, с какой-то апатией: - Ступайте себе. Я не желаю вас видеть. Дождавшись, пока она ушла, я возвращаюсь в "ситроен". - Франсуаз, ты настоящее чудовище! - говорю я в момент, когда машина стремительно срывается с места. - Оставь свои любовные признания, - прерывает она меня. - Я просто забочусь о деле. В отличие от тебя. - К делу это не имеет никакого отношения. - Напротив, это часть дела. Иначе зачем бы я стала связываться? После такого скандальчика наша связь приобретет широкую известность, которая послужит для нас лучшим прикрытием. Она ведет машину быстро и сноровисто, зорко глядя вперед. Это не мешает ей наблюдать и за мной. - Ты и в самом деле взгрустнул, - замечает брюнетка почти с удивлением. - А ты только сейчас обнаруживаешь, что человек может иметь и какие-то человеческие чувства. - Только человек не нашей профессии, - возражает Франсуаз. Потом сухо добавляет: - Я должна сегодня же ознакомить тебя с инструкциями. С завтрашнего дня ты начинаешь действовать. 5 Вот наконец и солнце, и притом не плавающее во мгле, а ясное и теплое. И в самый раз, если учесть, что уже май. Я не фермер, и погода для меня особого значения не имеет, но даже самое безотрадное ремесло становится как бы более сносным, когда выглянет солнце. Однако солнечно лишь от дома до Центра. В здании Центра о погоде можно узнать только из газет - тут всегда сумрачно и сыро, как в ущелье в зимний день. У меня вечно горит настольная лампа. Я не тружусь даже раздвигать пыльные бархатные портьеры - светлее от этого в комнате все равно не станет. По столу у меня разбросана корректура очередного номера журнала. Последняя корректура - сверстанная. Через три-четыре дня журнал начнут печатать, а несколькими днями позже он выйдет в свет. Как только пахнущая типографской краской книжка будет положена Димову на стол, я буду уволен. Этот вопрос уже решен. Поэтому мной никто больше не занимается, и даже Кралев не обращает на меня внимания. Быстро просмотрев корректуру, я отношу ее Милко в соседнюю комнату. К моему удивлению, молчальник оживленно разговаривает с Лидой. Истины ради должен сказать, что в данный момент разговаривает Лида, но Милко слушает ее с явным участием. С не меньшим удивлением я устанавливаю, что они уже перешли на "ты", в то время как мы с Лидой все еще на "вы", и даже не на "вы" - просто обходимся холодными кивками. Милко прерывает разговор с Лидой, чтоб выслушать мои указания относительно того, каким шрифтом набрать заголовки, а молодая женщина тем временем с безучастным видом смотрит в окно, хотя, кроме серых стен, там ничего увидеть нельзя. Затем молчальник начинает листать корректуру, чтоб посмотреть, велика ли правка, а я сажусь за стол Тони и рассматриваю обложку с отпечатанным на ней содержанием. Оторвавшись от окна, Лида снова подходит к Милко. Но поскольку тот углубился в корректуру, она берет несколько полос и небрежно перелистывает их. - Ты сочинял этот бисер? - спрашивает она Милко, показывая на передовицу. Милко бросает взгляд на статью, отрицательно качает головой и снова сосредоточивается на корректуре. - Тогда, наверно, вы автор? - спрашивает девушка, глянув на меня с неприязнью. Это первая реплика, которую она соблаговолила бросить мне после того злосчастного вечера. - Автора нет, - отвечаю я. - У нас большая часть материала идет без подписи. А если и дается подпись, то выдуманная. - Ну ладно, но кто-то все же сочинил этот бред, - настаивает девушка. - Почему бред? - Потому что здесь сплошные небылицы. Получается чуть ли не так, что в Болгарии люди мрут от голода и на каждом углу милиционеры с автоматами подкарауливают мирных граждан. - Но что вы хотите, это же пропаганда, - бормочу я в ответ. - Это не пропаганда, а самая гнусная ложь! - восклицает Лида, еще больше возмущенная моим смиренным тоном. - Скажите об этом своему отцу! - вставляю я. - И скажу. Вот уж не думала, что ваш Центр такое гнездо лжецов! - Ш-ш-ш! - предупреждает ее Милко. - Нечего на меня шикать! - раздражается Лида. - Пускай слышат, плевала я на это. - Ваш героизм достоин похвалы, - кротко замечаю я. - Только сейчас мы работаем... - Работаете!.. Разливаете помои вокруг себя... Вот ваша работа! Схватив со стола сумочку, девушка устремляется к выходу и, отчаянно хлопнув дверью, исчезает. Какое-то время Милко смотрит на дверь, но тут звонит телефон, и он берет трубку: - Да, это я... Ладно, какая тебе необходимость приходить, я сам отнесу корректуру... А, нет, выпьем в другой раз. Да, один... Что там у тебя такое важное... Будешь на Сен-Мартен? В семь часов? Что ж, ладно, раз это так важно... Он кладет трубку, бросает взгляд на дверь, словно надеясь, что там снова появится Лида, потом оборачивается ко мне. - Зачем дразнишь девушку? В данный момент меня занимает не столько девушка, сколько нечаянно услышанный разговор, поэтому я отвечаю машинально: - Как это - дразню? - Разве нельзя было сказать ей правду: что статья это не моя и не твоя, а прислана нам из другого места? - С какой стати я должен давать ей объяснения? - Значит, дразнишь ее. - Видишь ли, Милко, меня подобные истерики совсем не трогают. Разве отец одевает ее не за счет Центра? Разве франки, на которые мы с тобой ее угощаем, получены не от Центра? Тогда зачем строить из себя честную? Если ты такая честная, забирай свой чемоданчик и убирайся отсюда, нечего мне читать лекции. Милко снова смотрит на меня задумчиво, но не отвечает. Он сегодня до того, видно, пресытился болтовней, что недели две рта не раскроет. Склонив голову, он углубляется в корректуру. Потом, к моему удивлению, снова поднимает глаза и говорит как бы про себя: - Несчастная девушка. Выхожу из Центра как обычно, в двенадцать часов, но не иду в кафе "У болгарина", потому что на улице приятно светит солнце и я приглашен на обед к Франсуаз. Протискиваясь на своем "ягуаре" сквозь скопление машин на улице Лафайет, я снова перебираю в голове услышанный телефонный разговор. Совершенно ясно, что на другом конце провода был Тони. Ясно и то, что встреча назначена на семь часов вечера. А вот что такое Сен-Мартен? Такое название носят две улицы и бульвар, не говоря уже о ситэ Сен-Мартен, воротах Сен-Мартен и станции метро Сен-Мартен. И совсем не ясен повод для встречи. Это нечто "настолько важное", что Милко должен встретиться с Тони не в кафе, где они бывают каждый день, а где-то на Сен-Мартен. И почему аж в семь? Почему, когда Тони, вероятно, спросил: "Ты один?" - Милко ответил утвердительно, хотя в комнате сидел я и слушал их разговор? Сворачиваю на Афинское шоссе и выезжаю на улицу Капуцинов. Движение затруднено, однако я кое-как выхожу из положения со своим старым "ягуаром", может быть, именно потому, что он старый. Когда жмешь на такой вот таратайке, люди думают, что тебе все нипочем, потому что ты ничем особенно не рискуешь, и уступают тебе дорогу. "Да, один". Тони не хотел, чтоб разговор услышал кто-нибудь другой, имея, вероятно, в виду меня, так как почти никто, кроме меня, в эту комнату не заглядывает. "Да, один". Значит, тому, что разговор слышал я, Милко особого значения не придает. Следовательно, либо он не считает этот разговор серьезным, либо не боится меня. Почему? Тут ведь все боятся друг друга. Чем же я мог завоевать его доверие, если за два месяца мы с ним не обменялись и пятью фразами? С Рю де ла Пе выезжаю на Вандомскую площадь и попадаю на Сент-Оноре. Тут живет Франсуаз. У нее тоже нечто вроде студии, только не того разряда, что у меня. Гостиная из конца в конец застлана толстым бледно-розовым ковром. Серого цвета стильная мебель обтянута бледно-розовым бархатом. Низенькие полированные столики, лампы в китайских вазах с шелковыми абажурами и все остальное, в том числе горка с напитками. На хозяйке строгое темно-серое платье, долженствующее, очевидно, напомнить мне, что обед будет носить чисто деловой характер. Захватив с собой все необходимое для скромного аперитива, мы выходим на террасу, где в гуще заботливо поддерживаемых вечнозеленых растений накрыт стол на двоих. - Тебе недостает оранжевого навеса, - замечаю я, усаживаясь на указанное место и оглядываясь по сторонам. - Зато ты налицо. Вместе со всеми идущими от тебя неприятностями. - Держись поприличней. Не забывай, что имеешь дело с человеком, стоящим одной ногой на том свете. А покойникам подавай или хорошее, или ничего. - Выходит, ты уже прожил два подаренных дня... - Сегодня второй. Срок дан до воскресенья. - Не удивительно, что ты тем временем позвонил рыжему... - бормочет Франсуаз, уходя за едой. Она прекрасно знает, что я никому не звонил. Возможно, даже оценила мою твердость и аккуратность, с которой я уведомил ее о визите рыжеволосого. За обедом я снова возвращаюсь к нашим американским коллегам: - Интересно, как это Дуглас не пронюхал, что ты устроила мне побег... - Потому что, наладив все, я отправилась в "Копакабану", и он мог лично убедиться в моем присутствии. А на другой день явилась проведать тебя на виллу. Слуга пошел доложить обо мне, и я ясно слышала голос Дугласа: "Пускай себе уходит, только ее мне недоставало сейчас!" Они так нашпиговали эту виллу микрофонами, что для сада не хватило. - Слава богу. Иначе они и деревья убрали бы микрофонами, как новогодние елки игрушками. Кстати, уладился вопрос относительно моей техники? - Все улажено. - Она у тебя? - Извини, но я тебе не магазин радиотоваров. Получишь что требуется, не бойся. А пока ешь. - Салат был превосходный. Рыба тоже. А о жарком и говорить не приходится, - отзываюсь я в конце обеда. - Франсуаз, нам с тобой стоит подумать о создании семейного очага. Ты отличная хозяйка, и квартира у тебя неплохая. - Моя квартира предназначена для одинокого человека. Что касается обеда, то он доставлен из ресторана на углу. - Ты всегда умудряешься окатить меня ведром холодной воды. Тогда окажи мне хотя бы маленькую услугу: мне нужны выписки из банковских счетов мсье Димова. - Французские законы держат в тайне личные вклады... - Именно потому я к тебе и обращаюсь. Иначе я бы сам справился. Димов официально вкладывает деньги в Лионский банк. Но я почти уверен, что у него имеются счета и в других банках. Как раз эти счета меня интересуют. - Хорошо, наведем справку. Да ешь ты, в конце концов! Она приносит из кухни вазу с фруктами, хрустальный сосуд с крепким кофе, а затем плоскую картонную коробку. - Это тебе на десерт, - говорит Франсуаз, ставя коробку возле моей чашки. Открываю коробку. В ней лежит новый черно-серый маузер 7,65 с тремя магазинами. - Надеюсь, тебе известно, с какой стороны вставляются патроны. - Как придет время действовать, я позову тебя, чтоб ты вставила, - бормочу я, пряча пистолет с магазинами в свои задние карманы. - До этого не дойдет. Даже и не воображай, что тебе удастся позабавиться с этим пугачом. Тебе дается пистолет, но это еще не значит, что ты можешь пользоваться им. Кроме... - Знаю, знаю. Мы поняли друг друга. Пока мы пьем кофе, я рассказываю Франсуаз последние новости из Центра, уточняю с нею некоторые детали моего поведения на ближайшее будущее и узнаю, каким образом меня снабдят необходимой техникой. Потом встаю, намереваясь уходить, но даже и в строгом платье брюнетка так действует на меня, что я останавливаюсь посреди холла и обнимаю ее. - Оставь меня... Мне некогда... Да и тебе тоже. Потом, заметив мой насупленный вид, добавляет: - Можешь прийти вечерком... Если не раздумаешь... Но не раньше одиннадцати... Некоторое время я разъезжаю на своем "ягуаре" по бульварам, так как делать мне все равно нечего, и, кроме того, иной раз неплохо и покружить бесцельно, пока не убедишься, что ни впереди тебя, ни позади нет никого, кто вознамерился во что бы то ни стало составить тебе компанию. В данный момент компаньонов нет. Достигнув Рошешуар, я спускаюсь по Мажента и сворачиваю к Северному вокзалу. Найдя место для машины, вхожу в одно из больших кафе перед вокзалом. Ровно в три часа спускаюсь в подвальное помещение, где стоят телефоны-автоматы. Я намерен звонить именно из второй кабины, но в данный момент она, как назло, занята. Достаю из кармана "Франс суар" и бегло просматриваю заголовки. За стеклом в кабине человек с телефонной трубкой в руке. В его губах, двигающихся как бы беззвучно, покачивается незажженная сигарета. Наконец человек вешает трубку и открывает дверь. - Вы что, с бабушкой беседовали столько времени? - замечаю я с недовольным видом. - Старушка, наверно, глухая. - Ступайте вы с нею потолкуйте, - мрачно отвечает человек. - Она на том свете. Вхожу и набираю номер. Мне отвечает незнакомый мужской голос. - Это Салпетриера? - Идите вы к черту, - отвечает голос. Что-то сегодня все, как по уговору, посылают меня в вечную обитель. На крючке под телефоном болтается кем-то забытый ключ с металлическим номером 56. На всякий случай кладу его в карман и покидаю кабину. Наверху, в заведении, выпиваю у стойки чашку кофе, рассеянно глядя вокруг. Присутствующие не обращают на меня никакого внимания. Оставляю обязательный франк, выхожу, пересекаю улицу и оказываюсь у входа в вокзал. Подойдя к шкафам для хранения ручного багажа, нахожу дверку с номером 56. Отпираю ее только что найденным ключом. В шкафчике обнаруживаю не очень большую черную сумку, хотя и довольно увесистую. Хорошо, что "ягуар" рядом. Двумя минутами позже я уже трогаюсь с места, не зная толком, куда мне ехать. И поскольку двигаться в неизвестность не в моем характере - вопреки моим лживым уверениям в противном, - я останавливаюсь на пустынной улочке и раскрываю сумку. В записной книжке, найденной точно в указанном месте, ясно обозначено направление и адрес. Закрыв сумку, еду дальше. Предприятие находится где-то за Порт Клинанкуром, у входа висит большая ржавая вывеска: "Автомобили - купля-продажа". Пожилой мужчина в замасленном и выгоревшем синем комбинезоне стоит у входа в свою убогую конторку и хмуро наблюдает за моими маневрами. - Машину с повреждениями я не покупаю, - предупреждает он, когда я наконец останавливаюсь. - Я не продаю, - успокаиваю человека в комбинезоне. - Меня прислал Жак. Пронзив меня взглядом, он кивает. - Чем могу служить? - Поставьте мне одну деталь. - А она у вас есть? Я указываю глазами на сумку, стоящую на сиденье. - Где вам ее поставить? - Под шасси, у картера. - Ладно. Человек садится за руль и ставит мой "ягуар" на бетонную яму. - Ладно, - снова повторяет он, вылезая из ямы. - Не такая уж она изношенная, как кажется. Пока человек подбирает подходящую коробочку, чтоб поместить в нее мою "деталь", и пока он привинчивает коробочку к шасси, из пристройки дважды с любопытством высовывается голова молодой женщины. Эта женщина с прыщеватым лицом и в бигуди явно удивлена тем, что клиент не иначе как заблудился, попав сюда. - Моя жена, - успокаивающе бормочет хозяин. Он оказывается сноровистей, чем я ожидал. Проходит полчаса, и "деталь" уже надежно привинчена к шасси. Пользуясь случаем, я решаю уладить еще одно дело. Уже в конторе, перед тем как расплатиться, я объясняю, в чем оно состоит, и достаю при этом из брючных карманов маузер с магазинами. Человек снова кивает. Принеся откуда-то банку из-под масел "шелл", он с усилием вытаскивает крышку, очевидно заранее тщательно подогнанную. Потом завертывает пистолет с магазинами в концы для протирания машины, запихивает их в банку и опять закрывает ее крышкой. - Бросьте банку в багажник, пускай там болтается - никто на нее не обратит внимания. Рассчитавшись, я так и делаю. После чего завожу мотор и приветливо машу рукой. Тут же высовывает свое прыщеватое лицо женщина в бигуди - это, мол, и ее касается. Пока я лавирую между машинами на бульваре Орнано, меня настойчиво донимает мысль о Сен-Мартене. Самое верное - взять на мушку Милко, и он сам отбуксирует меня до места встречи. Но мне неизвестно где он живет, к тому же я мало верю, что он в это время околачивается в кафе. А вот Тони наверняка там, и поскольку он второй участник встречи, то в такой же мере можно рассчитывать и на его услугу. Въехав на Рю де Паради, я обнаруживаю, что черная "симка" Тони стоит на своем обычном месте. Миновав ее, въезжаю задним ходом в ближайший переулок и ставлю "ягуар" за каким-то грузным "шевроле" с тем расчетом, чтобы при надобности можно было без труда снова выкатить на Рю де Паради. После этого я вылезаю из машины, желая поразмяться. - Наконец-то я вижу друга! - встречает меня Тони, когда я в пятом часу вхожу в кафе "У болгарина". Перед ним, как всегда, стоит наполненная рюмка, однако он не под градусом. Подсев к нему, я заказываю кружку пива. - Понимаю, браток, почему ты в одиночестве, но не в моих силах тебе помочь, - сочувственно подмигивает Тони. - А вот мне не понятно, что именно понятно тебе, - отвечаю я, закуривая "зеленые". Человек - это животное, обладающее той особенностью, что привыкает ко всему, даже к "зеленым". Другой табак, мне кажется, я бы уже и нюхать не смог. - Не старайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле, - бормочет Тони. - Мы уже знаем, что Кралев умыкнул ее у тебя из-под самого носа. И чтоб как-то утешиться, ты льнешь к француженке... видная такая брюнетка... но не то что наша... - Выдумываешь... - Тут, браток, все известно... Ничего, что Париж велик... И чем скорее ты это поймешь, тем меньше будешь делать глупостей. - А насчет Кралева ты сочиняешь, - говорю я с кислой миной, хотя в данный момент Кралев так же мало меня интересует, как и Лида. - Сочиняю? Жалко, что ты не подоспел к обеду, сам увидел бы, как они ворковали вон за тем столиком. А потом Кралев повел ее в Эльзасскую пивную. Что ни говори, а наш Кралев мужик не промах. Если уж что задумал, непременно своего добьется. - Чепуха! - настаиваю я. - Кралев не бабник. Злость мешает ему ухаживать за женщинами. - Он не бабник, ты прав, - соглашается Тони. - Но если уж загорится, поберегись, браток. Такой загорается раз в жизни, и не завидую тому, кто встанет у него на пути. Мы еще продолжаем развивать эту тему, причем я делаю вид, что сплетни вокруг Лиды меня мало трогают, с таким, однако, расчетом, чтоб Тони понял притворство, хотя меня по-настоящему все это не волнует. Но постепенно убеждаюсь, что и собеседника моего мало занимает наш разговор, что мысли его где-то далеко. Как видно, и в самом деле случилось либо должно случиться что-то очень важное, раз даже такому, как Тони не пьется. Около шести часов, как я и ожидал, он расплачивается и уходит под тем предлогом, что ему захотелось подремать. В заведении нет болгар, кроме нас, если не считать владельца, занятого подсчетом выручки. Это освобождает меня от необходимости прибегать к сложным маневрам. Через две минуты я тоже покидаю кафе, сворачиваю в переулок, сажусь в "ягуар", завожу мотор и жду черную "симку". Следить из машины за человеком, который допускает, что за ним могут следить, дело довольно муторное. Но следить за ним из машины, которую он может легко узнать по виду на расстоянии трехсот метров, просто глупо. К сожалению, у меня нет иного выбора, и я уже готов пойти на такую глупость, как глазам моим представляется неожиданное зрелище: Тони пешком пересекает площадь и идет в направлении, обратном предполагаемому. Я решаю выждать минуту в "ягуаре", пока он немного оторвется от меня, потом вылезаю и иду за ним следом. То обстоятельство, что Тони махнул рукой на свою машину и пошел в противоположную сторону, можно объяснить различными причинами. Перед встречей он решил сделать покупку или что-то в этом роде. Решил приехать в условленное место на такси, а не на своей "симке". Хочет проверить, не ведется ли за ним наблюдение. До свидания с Милко ему предстоит другая встреча. Просто не хочет являться на место встречи, указанное им самим. Двигаясь вдоль вереницы выстроившихся автомобилей, в известной мере служащих мне прикрытием, и наблюдая за маленькой фигуркой вдали, я взвешиваю в уме все эти возможные причины и некоторые из них исключаю. Если бы Тони собирался делать покупки, то использовал бы для этого послеобеденное время, а не откладывал до последних минут. Если бы хотел удостовериться, что за ним следят, вышел бы гораздо раньше, с запасом времени для проверки и для того, чтоб оторваться от преследователя. Не желая являться в указанное место на "симке", мог бы оставить ее подальше и дойти пешком. Остаются, значит, две последние возможности, из которых вторая представляется мне весьма маловероятной. Тони шагает быстро и уверенно и только раз оглядывается по сторонам. Но делает это при пересечении Фобур Пуасоньер, возможно желая убедиться, не идет ли следом машина. Так или иначе я слишком далеко от него, чтоб он мог меня заметить, настолько далеко, что, когда Тони приближается к оживленному перекрестку, где Шатодьен выходит на Лафайет, мне приходится ускорить шаг, чтобы не дать моему человеку затеряться среди пешеходов. Скоро половина седьмого, и народу на центральных улицах заметно прибавилось. Я с трудом обнаруживаю Тони в толпе на левом тротуаре Шатодьен и спешу туда же. Вот мы уже на площади Кошута, и тут Тони в мгновение ока исчезает в каких-нибудь двадцати метрах от меня. В подобных случаях легко впасть в панику. При мысли, что безвозвратно потерян из виду нужный человек, ты останавливаешься посреди улицы и начинаешь озираться по сторонам, как последний дурак. Я и сам на волосок от подобного состояния, но, овладев собой, вхожу в кафе на углу. Отсюда можно наблюдать за всей площадью, не рискуя быть замеченным. Тони был слишком близко от меня, чтоб свернуть в одну из следующих улиц или пересечь площадь, значит, ему следовало бы снова появиться, если только он не нырнул в какой-либо знакомый ему дом, имеющий второй выход. Опускаю в стоящий у витрины лотерейный автомат двадцать сантимов и, делая вид, что играю, зорко слежу за площадью, в особенности за левым тротуаром. Проходит пять минут. Неожиданно в нескольких шагах от кафе выныривает Тони; задержавшись на бордюре, бегло оглядывается и пересекает улицу. Он вышел из соседней букинистической лавки и держит в руке детективный роман из "черной серии" - факт весьма примечательный, так как Тони не станет читать даже детективный роман, разве что ему хорошо заплатят за это усилие. Дав моему подопечному повернуть на Фобур Монмартр, я снова пускаюсь за ним следом, косясь на букинистическую лавку. Тони, очевидно, использовал ее как наблюдательный пункт, чтоб сквозь заставленную книгами витрину окинуть взглядом окрестную панораму. Перейдя улицу и вступив на Фобур Монмартр, я вижу, что Тони сворачивает на улицу Сен-Лазер. Я делаю то же самое, и как раз вовремя - мне удается установить, что он исчезает в ближайшем небольшом отеле. Раз он вошел в отель, придется ждать, а уже ровно половина седьмого. Но если я стану ждать здесь, то пропущу встречу на Сен-Мартен, а я очень рассчитываю попасть на нее, хотя она и не для меня устроена. Спрятавшись за одним из входов, чтоб меня не было видно из отеля, я обдумываю свои дальнейшие действия, как вдруг на противоположном тротуаре показывается знакомая фигура. Фигура чрезвычайно импозантная и сверх меры чувственная, с мощными бедрами, натягивающими при движении льняное платье лимонно-желтого цвета, и с внушительным бюстом, опережающим свою владелицу сантиметров на пятнадцать. Это сама Мери Ламур, которая в данный момент подходит к отелю, зорко и хитро оглядывается во все стороны и исчезает за дверью. Больше ждать нет смысла. Я поворачиваюсь назад, к площади, и иду на стоянку такси, но тут же соображаю, что в этот час улицы до того запружены автомобилями, что едва ли на машине удастся добраться скорее, чем пешком. Поблизости станция метро Ле Пелетье, и я стремительно сбегаю вниз, ловко лавируя в толпе людей и не обращая внимания на сыплющуюся сзади ругань. На перроне шумно и душно, как в бане, белые плитки облицовки блестят, тоже как в бане, в туманных ореолах люминесцентных ламп. Втиснувшись в первый прибывший поезд, я едва нахожу силы противостоять напору толпы и задержаться у выхода. На станции Шоссе д'Атен я делаю пересадку на поезд, идущий по направлению к площади Республики. Вокруг меня стоят зажатые люди с усталыми, озабоченными лицами - этому молока надо купить на ужин, другому забрать детей из садика, тогда как меня заботит только одно соображение: если Тони решил не являться на место встречи, значит, вместо него придет кто-то другой, заинтересованный в том, чтоб временно оставаться в тени. Самым существенным и неясным пока что остается значение названия Сен-Мартен. Если оно относится к улице, то миссия моя абсолютно безнадежна, потому что у меня нет времени их обходить. Одна Фобур Сен-Мартен растянулась больше чем на километр. Но, договариваясь о месте встречи, никогда не ограничатся простым упоминанием улицы протяженностью больше километра. Если бы имелось в виду самое начало ее, Милко наверняка сказал бы: "Порт Сен-Мартен". Вероятнее всего, местом встречи выбрана остановка метро Сен-Мартен, потому что в этом городе встречи обычно назначают у остановок метро. Так или иначе, единственное, что я могу сделать, - это понаблюдать за остановкой, хотя вопрос о том, под землей состоится встреча или на улице, для меня остается открытым. Поезд грохочет по подземным проходам от станции до станции. По стенам тоннелей тянутся назойливые желто-зеленые надписи: ДЮБО...ДЮБОН...ДЮБОНЕ, прославляющие аперитив того же названия. По лестницам движутся густые толпы народа. Монмартр. Бон Нувель... Страсбур Сен-Дени. Следующая остановка, если верить висящей в вагоне схеме, Сен-Мартен. Я протискиваюсь к выходу и уже стою у самой двери. Грохочущий поезд стремительно подкатывает к перрону станции Сен-Мартен и с той же стремительностью мчится дальше, увозя меня к остановке Репюблик. Было что-то гнетущее, почти зловещее в этой пустынной станции, по какой-то причине давно закрытой для пассажиров. Безлюдные, в густой пыли перроны, кучи цементных мешков и железа, почти стертые временем афиши какого-то фильма Бинг Кроссби, тусклый свет редких, сиротливо мерцающих желтых лампочек - от всего этого веет заброшенностью и запустением. Однако я человек не столь уж впечатлительный, особенно если это не вызывается обстоятельствами, и потому, выйдя на оживленной Репюблик, думаю главным образом о том, как бы поскорее вернуться пешком на Сен-Мартен - если станция закрыта для пассажиров, то это вряд ли могло помешать назначению встречи там. Когда я наконец подхожу к пустующей лестнице с тривиальным каменным барьером и надписью "Метрополитен" в ржавой рамке, часы показывают без десяти семь. Вход в подземную часть перекрыт передвижной решеткой, но задвинута она не до конца. Это меня озадачивает. Значит, не исключено все же, что встреча состоится под землей. И может быть, если эта встреча необычного свойства, она состоится именно там. Бегло оглянувшись и установив, что никому из прохожих до меня нет дела, я спускаюсь по лестнице, выхожу через оставленный проход, пинаю качающуюся дверь и попадаю в подземный коридор. Здесь царит полумрак, слабый свет исходит лишь от редких ламп; холодно, сыро, пахнет плесенью. Мои шаги по бетонному полу раздаются так гулко, что я невольно замедляю ход. Лестница, ведущая к платформе, так же пуста и едва освещена. На перроне ни живой души. Слева издалека доносится по тоннелю нарастающий гул приближающегося поезда. Заброшенная станция, по-видимому, служит складом. На платформе возвышаются штабеля аккуратно сложенных мешков с цементом, чуть подальше громоздятся большие деревянные ящики. Я кидаюсь к ним и проскальзываю в образовавшийся за ними темный угол как раз в тот момент, когда мимо платформы проносятся освещенные вагоны поезда. Грохот утихает. Я собираюсь продолжить изучение обстановки, но кто-то идет по лестнице, по которой спустился я. Это Милко. Он выходит на платформу, озирается, делает несколько шагов и останавливается у горы цементных мешков. Взглянув на часы, Милко достает из бумажной сумки, которую принес с собой, банан, очищает его и начинает есть. Если бы у меня было время получше уложить ящики, мое убежище было бы удобнее, однако приходится довольствоваться тем, что есть. Пустые ящики нагромождены выше человеческого роста и хорошо меня укрывают, но, чтобы воспользоваться широкой щелью между досками в одном из них, мне приходится опуститься на колено. На лестнице снова раздаются шаги, и на перроне показывается Кралев, очевидно, неожиданно для Милко, потому что тот перестает есть и выжидательно поглядывает на пришельца. - Что, поезда дожидаешься? - трубным голосом спрашивает Кралев, и эхо гулко разносится в пустом подземном зале в самом деле как от трубы. - Должен тебе сказать, что с некоторых пор поезда здесь не останавливаются. Милко молчит и продолжает глядеть на пришельца. - Ты, может быть, рассчитывал встретить Тони, но ему подвернулось одно дельце, так что разговор придется вести мне, - продолжает Кралев. - Дело касается твоего служебного положения. Милко молчит, потом бросает взгляд на банан, торчащий у него в руке, и снова принимается медленно есть, с трудом проглатывая куски. - Вначале я полагал, что ты служишь только нам, - продолжает черномазый. - Потом мне стало ясно, что ты работаешь и на французов... - На французов я не работаю, - тихо отвечает Милко, перестав есть. - Я это понял, когда ты сообщил французам о нашем намерении ликвидировать Бобева, - продолжает Кралев, как бы не слыша Милко. - К Бобеву тебя в последний момент позвал Тони, однако ты именно потому и не пришел, что поспешил их предупредить. Ты единственный, кто знал о встрече, и не явился... Ты единственный из всех нас, кто мог предупредить французов... - Я уже объяснял, почему тогда не пришел, - спокойно возражает Милко и, по-видимому, машинально достает новый банан. - У меня случилась небольшая авария с машиной. - Аварию ты устроил потом, чтоб сфабриковать себе оправдание. Ты единственный из нас, кто мог предупредить французов... - Никого я не предупреждал, - тихо отвечает Милко и все так же машинально начинает очищать банан. - Значит, работаешь на нас, работаешь на французов, а теперь, оказывается, еще и на болгар... Я имею в виду болгарскую разведку. Кралев замолкает и смотрит на Милко в упор. Милко откусывает от банана и медленно проглатывает. - Отвечай же! - рявкает черномазый. - На глупые обвинения не отвечаю, - говорит Милко, перестав есть. - Мне тоже ничего не стоит бросить тебе обвинение, что ты работаешь на пять-шесть разведок, но потребуются и доказательства. - Не бойся: что касается тебя, то все уже доказано. Букинист на Сен-Жермен - припоминаешь? Томик в черном переплете на верхней левой полке, третий справа? "Персидские письма" Монтескье... Только вот среди персидских писем оказалось одно твое... Тайнопись, конечно, но мы тоже не лыком шиты... В тоннеле слышится нарастающий гул, однако Кралев не обращает внимания. Они с Милко отделены от путей штабелем цементных мешков. Гул переходит в грохот, и мимо проносятся вагоны поезда, освещая на мгновенье погруженную во мрак пыльную платформу. - Ты, наверно, захочешь получить и вещественные доказательства, - насмешливо рычит Кралев, когда грохот затихает. - Так вот они, эти вещественные доказательства! Двумя пальцами он вытаскивает из кармашка тоненький листик бумаги и вскидывает его тем же обвинительным жестом, каким несколько дней назад помахивал у меня под носом клочком фотобумаги. - Сам лично его нащупал! - самодовольно объявляет Кралев. - Долго пришлось следить за тобой, но нащупал-таки. И теперь меня послали покончить все счеты... Покончить с тобой, если ты ничего не имеешь против... Он кладет листочек туда, откуда взял, и засовывает руку в карман брюк. Следя за движениями Кралева, Милко продолжает держать в руках пакет и недоеденный банан. - У тебя, конечно, есть возможность избежать последствий, - поясняет Кралев, не вынимая руку из кармана. - Но чтобы их избежать, ты должен раскрыться, и немедленно. Сказать все, до конца, здесь же! - Значит, все же есть возможность, - бормочет Милко так тихо, что я еле слышу. - А что я получу взамен? - Жизнь, что еще! Или тебе этого мало? - Мало, - все так же тихо отвечает Милко. - Вот если добавишь кое-что по операции "Незабудка", тогда, может, и договоримся. - Обязательно! Незабудка, вот она, тут, специально для тебя приготовлена, - рычит Кралев, шевеля рукой в кармане, - так будешь говорить или... Вдали снова нарастает шум приближающегося поезда. - Давай сперва ты, а потом уж и я что-нибудь скажу, - спокойно отвечает Милко. Гул усиливается и переходит в грохот. Двое стоят друг против друга за цементными мешками, дожидаясь, пока утихнет шум. Мимо пустой платформы проносится поезд. В освещенных окнах мелькают люди с сетками в руках, девушка, читающая книгу, старуха с ребенком на коленях. В этот миг я вижу, что Милко наклоняется вперед, как бы готовясь стать на колени, потом, бессильно качнувшись из стороны в сторону, роняет пакет с бананами и падает на бетонный пол. Кралев прячет в карман пистолет и чуть не бегом устремляется к выходу. Я выбираюсь из убежища и подхожу к упавшему. У Милко на рубашке уже проступило широкое кровавое пятно. При тусклом свете лицо человека кажется до странности бледным, широко раскрытые глаза уставились на выцветшую афишу Бинг Кроссби. Одна рука неудобно подвернута под спину. Другая еще сжимает недоеденный банан. Поздно вечером я прохожу мимо кафе "У болгарина", чтоб забрать свою машину. В поблескивающем неоновыми огнями и зеркалами помещении пусто, и я готов пройти мимо, но вдруг за угловым столом, где хозяин обычно принимает своих гостей, замечаю Тони. Облокотившись над бокалом мартини, Тони вроде бы глубоко задумался о чем-то, хотя это маловероятно, потому что он совершенно пьян. Мутные блуждающие глаза смотрят в стол, а желтые от табака пальцы машинально ерошат волосы. - А, наконец-то я вижу друга, - невнятно бормочет он, когда я подхожу к столу. - Друга, да еще в такой черный вечер. - Почему в черный? - сухо спрашиваю я. - А ты не слышал разве? Милко убили... Два часа назад его нашли в метро... Коммунисты прикончили его... Садись, чего ты... - Значит, нас и вправду осталось семь, - бормочу я, присаживаясь к столу. - Пока да... Семь... плохое число... Но, по всей видимости, скоро останется шестеро, - мрачно заявляет Тони, едва вороча языком. - Смотри, браток, как бы нам и тебя не потерять... Он поднимает свою отяжелевшую голову и кричит дремлющему за стойкой кельнеру: - Гарсон, еще два мартини!.. За упокой души! 6 - Какой дьявол тебя сюда принес? - спрашивает Франсуаз, с недовольным видом останавливая меня в прихожей. - Дорогая моя, я пришел пригласить тебя обедать. - Я без тебя могу сходить пообедать. Что как раз я и собиралась сделать. И в самом деле я застаю ее готовой к выходу - на ней дорогое платье с черными и белыми цветами и длинные белые перчатки. Этой женщине любой цвет идет. - Я ждала тебя не сегодня, а вчера вечером, - напоминает Франсуаз, глядя на меня все так же недовольно. - Не смог. Убили одного из Центра. - Знаю, - безучастно отвечает она. Потом добавляет: - Ну ладно, проходи. Раз уж пришел... Мы входим в студию. Указав мне на кресло, Франсуаз направляется к драгоценной горке, чтоб приготовить что-нибудь выпить. - Значит, началось, - говорит она, ставя на столик две рюмки рикара и ведерко со льдом. - Только не так, как ты предполагал. Впрочем, это меня не удивляет. - Не моя вина. - Откуда я знаю? Вчера я доставила тебе пистолет, а шесть часов спустя одного твоего коллегу нашли мертвым, сраженным несколькими пулями того же калибра. - Милко мне ничего плохого не сделал, зачем бы я стал его убивать? - Можно подумать, что ты целился в Кралева, а угодил в другого. Когда человек впервые берет в руки оружие... - Оставь эти плоские шутки. - Не возражаю! Как только ты расскажешь что-нибудь стоящее. Отпив из рюмки, я закуриваю сигарету. - И долго ты будешь тянуть мне душу? - спрашивает Франсуаз и тоже закуривает. - То ли еще будет, - отвечаю я. - Франсуаз, я присутствовал при этом убийстве. - Очень интересно, - небрежно замечает брюнетка. - Вот почему ты так важен! Рассказывай же, чего ждешь! Я коротко рассказываю о случившемся, опуская один-два момента, которые мне самому пока не ясны и нуждаются в уточнении. Франсуаз слушает с безучастным видом и, потягивая сигарету, задумчиво смотрит в сторону террасы. - Основываясь на твоих показаниях, мы можем задержать Кралева, - заявляет женщина, когда я заканчиваю рассказ. - И все испортить, - добавляю я. - Вот именно. Но так как мы в судебной палате не работаем, то этого делать не станем. А почему ты вчера не уведомил меня о подслушанном разговоре и о своих проектах? - Потому что не придал этому значения. И потому, что ты и не требовала уведомлять тебя о всяких мелочах. Если бы я уведомил тебя, ты бы сказала: хорошо, действуй. - Вероятно. - И получилось бы то же самое. - Вероятно. - Поэтому было бы куда лучше, если бы ты уведомила меня своевременно. Я понятия не имел, что Милко работал на вас. - Не работал он на нас. Оказывал мелкие услуги, как многие другие эмигранты, но на нас он не работал. - И не уведомил вас о том, что меня хотят ликвидировать? - Уведомил. Но это лишь одна из мелких услуг, которые нам оказывают люди вроде него, чтобы поддерживать хорошие отношения с полицией. - А есть у вас сведения, что он работал на болгар? Она отрицательно качает головой. - Тоже нет. Хотя, как я установила сегодня утром, в свое время возникали подобные сомнения. Он приехал сюда несколько лет назад для какой-то специализации, потом попал под влияние эмигрантов и отказался вернуться на родину. Но так как у него не было серьезных оснований для того, чтоб оставаться здесь, к нему относились с недоверием. - Это не столь важно, - говорю я. - Оставим мертвых в покое и вернемся к живым. Те справки, что я просил, очень нужны мне. - Не волнуйся, они уже готовы, - отвечает брюнетка и тянется за сумочкой. - Вот они, твои справки, на официальных бланках, с подписями и печатями. Димов и в самом деле нещадно доит своих американских шефов. Выходит, ты зря от них шарахаешься... - Франсуаз, - прерываю я ее, пряча справки, - необходимо записать один разговор. - Какой разговор? - Любовного характера. - Обожаю такие разговоры. - Этот не доставит тебе удовольствия - говорить будут по-болгарски. - Где? - В отеле "Сен-Лазер". - Когда? - Сегодня, завтра, послезавтра - не знаю точно. - В котором часу? - Вероятно, пополудни, где-нибудь между пятью и шестью. - Ладно. Приготовим комнату сегодня же. Еще что? - Эмблема "скорпион". В полном комплекте. - Готова. Ты ее получишь. Еще что? - Пошли обедать. - Тебе ни в чем нельзя отказать, - вздыхает она. - Особенно если учесть, что я с голоду подыхаю. - Это у нас прогулка или гонки? - недовольно бормочет Младенов, косясь на спидометр. Мы летим по авеню генерала Леклера со скоростью, чуть превышающей сто тридцать километров в час, а политический лидер должен заботиться о собственной жизни. - За нами, кажется, следят, - объясняю я, не снимая ноги с педали газа. - Не допускаю. За Младеновым не могут устанавливать слежку! - Могут, - кратко возражаю я. - Так же, как за всяким другим. Эти типы ничем не пренебрегают. До этого момента я не был уверен, что за нами следят. Но теперь, взглянув в зеркало заднего вида, убеждаюсь, что черный "ситроен", набрав скорость, снова показался далеко позади, на пересечении Алезиа. Перед бульваром Брюн я несколько замедляю ход, затем, оставиви позади Порт д'Орлеан, жму на педаль газа до предела. - Если за нами в самом деле следят, так лучше вернуться, вместо того чтоб так гнать, - нервно замечает старик. Но после того как я с таким трудом вытащил его из дому, упустить его сейчас я никак не могу. - Не бойся, долго так нестись не будем. Поедем на матч. Потерпи немного. Перспектива посмотреть матч не вызывает у Младенова ни малейшего энтузиазма, однако это все же лучше, чем оказаться изуродованным или убитым в случае, если у меня хоть чуть дрогнет рука, держащая руль. По существу, сто сорок километров для "ягуара" не такая уж фантастическая скорость, но когда ходовая часть у этого "ягуара" разболтана и расшатана, скорость эта весьма ощутима. Я снова смотрю в зеркало заднего вида и в тот момент, когда черный "ситроен" снова показывается вдали, резко сворачиваю к стадиону "Буффало". А тремя минутами позже ставлю свою колымагу среди множества других машин и, слегка подталкивая, ввожу Младенова на стадион, сотрясаемый возгласами продавцов. Кому охота, пускай ищет нас здесь, в обществе двадцати тысяч человек. Прогулка со стариком была заранее тщательно продумана, и на случай погони за нами я взял два билета на "Буффало", крайне заинтересованный в том, чтоб разговор с Младеновым состоялся сегодня же. Билеты, купленные предварительно, обеспечили нам места в хорошем секторе - в непосредственной близости от поля и далеко от входов. Если бы и пришло кому в голову прилипнуть к нам, мы бы увидели его издалека, да и сотни зрителей не потерпят, чтоб перед ними кто-то маячил, со всех сторон осыплют бранью. Стадион битком набит народом. Десятки продавцов звонко и напевно нахваливают свои мятные конфеты и шоколадное мороженое. Громкоговорители изливают на людское сборище какой-то хриплый твист. Где-то рядом ревут и немилосердно воют опробуемые моторы. А над всем этим столпотворением огромное женское лицо с ослепительной улыбкой внушает нам, что "препарат ПЕРСИЛЬ стирает лучше, чем любой другой", как будто все собрались тут для того, чтобы заняться стиркой. - Пожалуй, сегодня не футбол, а что-то другое, - говорит Младенов тоном знатока, когда мы занимаем свои места. Сознание, что он все же остался жив после такой бешеной езды, вызвало у старика приятное возбуждение. - Сток-кар, - коротко объясняю я. - Международное соревнование Франция - Бельгия. И чтобы избежать дополнительных объяснений, спрашиваю: - Лиды как будто не было дома, а? - Ушла с Кралевым. Никак эта девушка не акклиматизируется. Беда мне с нею. - Какая такая беда? - А как же? Доверил ее тебе - вырвалась... Ну, тут еще куда ни шло: у тебя своих забот хоть отбавляй, тебе не до женитьбы. Потом вроде бы с Милко сдружилась, но тот оказался олухом, и хорошо, что оказался олухом и ничего не вышло. Теперь и от Кралева нос воротит. Что ты там о нем ни говори, это человек серьезный и намерения у него серьезные, но моя так держится с ним, будто он не мужчина, а змей стоглавый. - Так ведь ходят вместе? Чего же тебе еще? - Ходят... Пока не прикрикнешь на нее, не пойдет. Да и то после слез и сцен на кухне. Будто всю жизнь собирается сидеть на моем горбу! Старик умолкает и рассеянно смотрит перед собой. Огромное поле окружено широкой и удобной беговой дорожкой. Но похоже, что сегодня эта дорожка не будет использована именно потому, что она слишком удобна и проходит чересчур близко от зрителей. За нею идет вторая, внутренняя дорожка, неровная и грязная, с разбросанными тут и там препятствиями - бочками из-под бензина, автомобильными шинами, кучами земли. В этот момент на поле двумя длинными колоннами выезжают участники состязаний. - А, да это же автомобильные гонки готовятся, - бормочет Младенов. - Гонки таратаек. - Что-то в этом роде, - коротко отвечаю я, так как не знаю, да и не особенно интересуюсь тем, что такое "сток-кар". Выехавшие на стадион машины - это действительно таратайки в полном смысле слова. Это ветераны всевозможных марок: "пежо", "рено", "ситроен", "олдсмобиль", "шевроле" и даже огромный допотопный "паккард". Хотя они обшарпаны и разбиты до невозможности, вид у них праздничный, потому что недавно, может вчера или сегодня утром, их обрызгали простым малярным лаком. Машины одной команды небесно-голубые, другой - белые. - Значит, такие дела, - неопределенно говорю я, пока машины той и другой команды группируются по обе стороны центральных трибун. - А что установлено относительно убийства Милко? - Что тут устанавливать? - поднимает брови Младенов. - Коммунисты его ухлопали, ясно как день. Решили, по-видимому, приступить к разгрому Центра. Для этих людей все средства хороши. - А сам-то ты веришь в это или говоришь просто так, ради пропаганды? - Мне только этого недоставало - с тобой заняться пропагандой! Неужто не видишь, какой оборот приняло дело? - Вижу. Дело приняло такой оборот, что Центру, несомненно, грозит разгром, только не со стороны коммунистов, а изнутри. - Ты опять начинаешь клонить к тому, что во всем виноваты Димов и Кралев. - Именно. Только я ничего не выдумываю, а просто наблюдаю факты, которых ты не замечаешь. - Ну конечно, Младенов спит... - Они убаюкивают тебя. И особенно ловко делают это в последнее время. "Бай Марин то, бай Марин се". Уже одно то, что они так настойчиво тебя убаюкивают, должно было тебя насторожить. Глубокий наркоз дают перед серьезной операцией. Они явно готовятся ампутироавть тебе голову... - Таких вещей не говорят, - нервно бросает Младенов. - Говорить - пустяки, некоторые это делают. За что, по-твоему, погубили Милко? На грязной беговой дорожке выстроились две команды - белая и голубая, по шесть машин в каждой. Впереди остановилась машина в белую и красную полосу, словно некая зебра особой породы. Но вот зебра трогается с места, издав пронзительный вой сирены; за нею, тесня одна другую, устремляются машины обеих команд, напирая на идущих впереди, но тех пока сдерживает зебра. Вдруг красно-белая круто сворачивает в сторону, открывая путь состязающимся. По раскисшей дороге таратайки кидаются вперед, каждая норовит обогнать других и в то же время задержать идущую рядом машину противника. Под невообразимый рев моторов машины то и дело сталкиваются, таранят друг друга, врезаясь то бампером, то брызговиком, то боком, и все это под экзальтированный вой публики. - Ты знаешь, кто его уничтожил, нашего Милко? - кричит мне в ухо Младенов. - Знаю и кто и почему! - рявкаю я в ответ. - Милко нам симпатизировал и дал понять, что он на нашей стороне, вот за это его и уничтожили. На днях схлестнулся с Кралевым: "Довольно, - кричит, - этих анонимных статей! Пускай пойдет передовица за подписью Младенова. Крупное имя, большой авторитет!" Кралев весь пожелтел. И вот разделались с парнем... Моя версия не целиком придумана. Милко и в самом деле раздражали анонимные статьи, и, ссылаясь на номер, подписанный в печать, он заявил Кралеву, что журнал не может состоять из одних анонимных материалов. Грохот возле нас усиливается. Одна из голубых машин слетает на обочину и опрокидывается. Туда бросаются люди в белых халатах. Кувырком летит бельгийский "плимут" и тут же загорается. Из кабины едва успевает выбраться водитель. Остальные таратайки - с продавленными дверками, с дребезжащими, развороченными бамперами, с текущими радиаторами и картерами - продолжают зигзагами мчаться вперегонки, поднимая невообразимый шум и изрыгая тучи дыма. - Если б дело заключалось только в этом, его бы просто прогнали! - кричит мне Младенов. - Не могли. Неудобно было после того, как прогнали меня. Тем более Милко не одинок, не то что я, у него связи среди эмигрантов. Пошла бы молва... Так хитрей: меня прогоняют, Милко убирают, приписывая убийство коммунистам, а дальше твой черед, и опять будут собак вешать на коммунистов. Главное, восстановить статус-кво. Вот чего они добиваются, бай Марин! Им бы ткать свою паутину, как прежде, и чтоб никто не мешал! - разъясняю я старику в самое ухо. Стоит такой шум, что никто нас не слышит, никому из окружающих до нас нет дела. Публика ревет, подпрыгивая на местах, поощряя самоистребление на беговой дорожке, тогда как мы с Младеновым перекрикиваемся по поводу другого самоистребления, не столь массового, но более безоглядного. - Ничего они не могут иметь против меня, - упорствует старик. - Пока что я с ними и ничем им не мешаю. - Ты мешаешь им тем, что существуешь, ты внушительная фигура, какой они никогда не были и не будут; что главная ставка у американцев на тебя, несмотря на то, что громадный куш идет Димову. Димов с Кралевым уничтожат тебя, потому что всегда будут видеть в тебе угрозу, пока ты жив. Сейчас у них только деньги, а ликвидировав тебя, они станут и полновластными хозяевами! - Какие там деньги! Что ты мне все о деньгах толкуешь! - начинает злиться Младенов, которого слово "деньги" всегда приводит в раж. - Скажу тебе, не торопись! И докажу! На фактах и документах... Первый тур состязаний в двадцать четыре круга подходит к концу. Из двенадцати таратаек продолжают гонки только две - белый "пежо" и голубое такси "ситроен". Однако в самом последнам туре "паккард", вышедший из строя и слетевший на обочину при крутом повороте, собравшись с духом, дает задний ход, сталкивается с "пежо" и опрокидывает его. Побеждает французская команда, хотя в одном-единственном лице. Устанавливается относительное затишье. По стадиону носятся тягачи и линейки, расчищая поле. Крики прекращаются. Над секторами повисает монотонный гул спокойных бесед. Я достаю из кармана банковские справки и небрежным жестом подаю их Младенову. - Ты как-то мне говорил, что все проверил, но не мешает бросить взгляд и на эти вот выписки. Младенов бегло просматривает справки, затем прочитывает их еще раз, более внимательно. - Не может быть... - Ну вот еще, "не может быть". Документы официальные, ты же видишь. Кроме известного тебе счета, у Димова есть два других, на которые он ежемесячно вносит секретные вознаграждения. Так что ты все же прав: получаете вы с ним одинаково, только его сумма умножается на десять... Я рассчитывал, конечно, что мои справки определенным образом подействуют на Младенова, но не в такой степени. Лицо его постепенно приобрело землистый оттенок, губы посинели, глаза налились кровью. - Он заплатит мне за это... Могу я взять документы? - Для тебя ведь они получены. Только предупреждаю: не делай глупостей! Атмосфера сейчас такая, что стоит пикнуть, как они тут же тебя ликвидируют. Пойми это раз и навсегда, бай Марин: они тебя ликвидируют, глазом не моргнув! Подавляя ярость, Младенов пытается собраться с мыслями. Потом возвращает мне справки. - Что ж, ладно. Держи их у себя. Что теперь делать? Двадцать четыре машины, стеснившиеся за красно-белой зеброй, неожиданно трогаются в этот момент, оглашая стадион ревом моторов. - Я скажу тебе, что делать! - прокричал я. - Все обдумано. И не они нас, а мы их, будь уверен. На этот раз состязание являет собой подлинное побоище. Машин так много, что они не столько продвигаются вперед, сколько сталкиваются в облаках бензинового дыма, застилающего это бело-голубое стадо. Как только какой-то таратайке удается оторваться, вдогонку ей тут же кидаются несколько других, норовят броситься ей наперерез, бодают с боков, таранят сзади, пока на одном из поворотов она не оказывается на обочине. Публика неистово ревет, то и дело взлетают стаи рук, зонтов, шляп. - Может, нам уйти? - морщится Младенов. - Голова распухла от этого безумства! - Нам не выбраться. Придется дождаться конца. И мы остаемся среди этого содома, занятые своими мыслями, а перед нами, на поле стадиона, бедные наемники, сжимая в руках руль, борются за свой престиж и за свою жизнь, давясь ядовитым дымом, опрокидываются, выбираются ползком из-под охваченных пламенем машин. В маленькой кофейне на Монруж толпятся у стойки несколько человек из местных завсегдатаев. За столами, расставленными прямо на тротуаре, ни души. Улица просматривается достаточно хорошо, и мне легко заметить каждого нового посетителя. - Во-первых, - говорю я, выпив из кружки пиво, - дома не вести никаких разговоров. У вас в квартире установлена аппаратура. Младенов пытается выразить не то сомнение, не то негодование, но я жестом останавливаю его. - Сказано тебе, значит, так оно и есть. Во-вторых, старайся по возможности не вступать в контакт со мной. Я сам приду к тебе, и то в случае крайней необходимости. В-третьих, ни малейшего сомнения, ни тени недовольства с твоей стороны. Ты ничего не знаешь, и ничего не случилось. До сих пор Младенов выслушивал мои советы без возражений. Трус по натуре, он охотно принимал любые меры в целях собственной безопасности. - Главная наша задача - вывести из строя Димова. Это позволит тебе стать первым. Однако для начала нам придется заставить его сменить шкуру и дать иное направление его злобе. Вечером завтра или - самое позднее - послезавтра я принесу тебе одну запись. У тебя есть магнитофон? - На что он мне сдался? - вскидывает брови Младенов. - Ладно, принесу тебе магнитофон. Позовешь Димова, пускай послушает запись. Он придет в бешенство. Но ни тебя, ни меня это касаться не будет. Это важно. - А если спросит, откуда взялась запись? - Скажи, что тебе ее принес француз, назвавший себя слугою из отеля "Сен-Лазер". Он заверил, что это весьма интересно для твоего приятеля Димова, и, сильно нуждаясь в деньгах, предложил тебе эту штуку за пятьсот франков, взял же ты ее за двести... - А если Димов не поверит? - Не имеет значения, поверит он или нет. Можешь не сомневаться, что, прослушав запись, он задумается над другим... - Пожалуй, для пущей убедительности мне стоит потребовать с него эти двести франков... - Разумеется. Он не задумываясь выплюнет и больше, лишь бы забрать пленку... - А что на ней записано? - Потом узнаешь. Ты же будешь слушать... Учти, что это всего лишь первый ход. - Ты все продумал как надо? - Все. До последней мелочи. И во всех возможных вариантах. Будь спокоен. Не пройдет и недели, как ты станешь во главе Центра. Я нарочно сокращаю срок, лишь бы вдохнуть в старика бодрость. Перед коротким сроком и малодушный обретает храбрость, забывая о том, что очутиться на том свете можно в одну секунду. Но, возвратившись вечером домой с только что купленным магнитофоном, я, в свою очередь, тоже обретаю некоторую храбрость. На столе в студии меня ждет прекрасно упакованное устройство, напоминающее автомобильный радиоприемник, а рядом - катушка с магнитной пленкой. Налаживая магнитофон, я уныло размышляю над тем, что такова уж моя участь - жить и двигаться словно обнаженным на глазах у незнакомых людей. Тебя подслушивают, выслеживают на машинах, являются к тебе на квартиру в твое отсутствие. Магнитофон включен, медленно вращается катушка. "Тони, миленький, просто не могу без тебя... Сто раз на день я испытываю желание чувствовать тебя рядом, вот так..." Это мягкий похотливый голосок Мери Ламур. Затем следует кислая реплика Тони: "Дашь ты мне, наконец, обещанные триста франков или вы опять умоете руки с этим дураком Димовым?" И так далее. Зловещее предсказание Тони сбывается вторично. Но следующим по порядку и на этот раз оказываюсь не я. Следующим оказался сам Тони. Похороны были куда торжественней, чем можно было ожидать. Следом за черной траурной машиной, скорость которой несколько превышает приличествующую случаю, мчится десятка полтора других машин, где кроме людей из Центра сидят представители различных эмигрантских фракций. Большая скорбь примиряет людей. Мой старый "ягуар", везущий только хозяина, замыкает колонну. Одному ехать скучно, да и Младенов, вероятно, не отказался бы составить мне компанию, чтоб не тратиться на такси, только в данный момент мне приходится избегать подобных интимностей. Кортеж нестройной вереницей тянется по бульвару Клиши, потом сворачивает к кладбищу на Монмартре. Операция по размещению машин на стоянке отнимает довольно много времени и вносит в траурную церемонию известную неразбериху; в конце концов скорбящие группируются позади катафалка, чтоб проводить покойника в последний путь. Мы идем под широким железным мостом, по которому в будничном шуме проносятся автомобили, затем следуем по главной аллее мимо часовен, надгробий и всевозможных изваяний крылатых существ. Тони будет покоиться на этом кладбище вместе с Гейне и Стендалем. Когда мы подходим к соответствующему месту, все уже подготовлено для спуска гроба. Кому-то все же полагается произнести речь. Этой чести по старшинству удостаивается Младенов. В черном костюме, с опухшим лицом, он и в самом деле выглядит торжественно-печальным в сером свете облачного утра. Подняв привычным ораторским жестом руку, Младенов объявляет, что мы хороним нашего дорогого и незабвенного соратника Тони, но тут он запинается, потому что не помнит фамилию покойного, который всегда и для всех был просто Тони. "Тенев", - подсказывает ему своим трубным голосом Кралев. Да, нашего дорогого и незабвенного Тони Тенева. Надгробное слово, поначалу несколько вялое и расплывчатое, постепенно обретает нерв и идейную направленность. Вдохновляемый мыслью, что скоро станет единственным шефом Центра, а также тем, что вокруг него собралось дюжины две представителей эмиграции, перед которыми стоит блеснуть, Младенов воздает хвалу молодой и надежной гвардии борцов, к которой принадлежал и покойный, говорит о подвиге, героизме и самопожертвовании, как будто Тони пал на поле брани, а не от руки своего ревнивого шефа из-за дурацкой постельной истории. Вскользь касается национальных идеалов, которым все мы служим по мере своих сил, говорит о свободе, которая рано или поздно озарит наше страждущее отечество, а также о том, что каждая утрата, подобная этой, как бы ни была она тяжела, должна служить боевым сигналом к еще большему сплочению наших рядов. Затем обращение к Тони "спи спокойно" и, как всегда, "вечная память". Выдержанная в добром старом проверенном стиле тридцатых годов, речь производит известный эффект. Некоторые представительницы нежного пола роняют по одной, по две слезы, даже Уж стоит, разинув рот, неподвижно, как пень, изумленный, видимо, тем, что можно столько говорить о таком ничтожном человеке, как Тони. Потом раздается специфичный и одинаковый во всех краях света стук падающих на гроб комков земли, и скорбящие начинают расходиться. Первыми уходят Димов, Кралев и Младенов, сопровождаемые Вороном и Ужом, за ними тянутся представители эмигрантских фракций. Я стою в сторонке между кипарисом и обросшей мхом каменной аллегорией в ожидании, пока тронется Мери Ламур, чтоб отправиться за ней следом. Но Мери тоже не торопится, укрывшись в тени какой-то часовни, - ждет, пока уйдут остальные. Убедившись наконец, что никого больше не осталось, она пробирается к свежей могиле и украдкой кладет на нее букетик незабудок, который до сих пор прятала между перчатками и сумочкой. Трогательно и таинственно. При моем приближении дородная фигура скорбящей едва не подпрыгнула от испуга. - Мне необходимо как можно скорее поговорить с вами наедине, - бормочу я. Женщина, как видно, не слишком потрясена моим предложением, но качает головой. - Это исключается. Димов ждет меня в машине. - Тогда давайте увидимся позже... - Где? Я называю адрес, который только сегодня утром узнал от Франсуаз. - Когда? - Через час. Ладно? Она кивает в знак согласия. Потом озирается по сторонам и направляется к выходу. Подождав еще несколько минут, чтоб все скорбящие успели разъехаться, я тоже покидаю кладбище и иду к своему "ягуару", оставленному чуть поодаль. Прибыв по указанному адресу на Фобур Монмартр и воспользовавшись полученным от Франсуаз ключом, я вхожу в полутемную, но уютную, хорошо обставленную квартирку, оснащенную всем необходимым, в том числе, по всей вероятности, и подслушивающим устройством. Последнее для меня не имеет значения, лишь бы подслушивал не Димов. В холодильнике на кухне я с приятным удивлением обнаруживаю бутылку рикара и газированную воду. Налив себе умеренную дозу желтоватого питья, я достаю сигарету из "зеленых" и сажусь отдохнуть в небольшом холле. Мебель здесь не новая, но вполне удобная для секретных деловых встреч. Есть даже кушетка малинового цвета, над которой висит фарфоровая тарелка с надписью: "Не предавайся любви в субботу, а то нечем будет заняться в воскресенье". Уместное предупреждение, решаю я про себя, хотя сегодня и не суббота. Затем перехожу к другим вопросам. Тони умер вчера пополудни, ровно через сутки после того, как Димов стал владельцем записи. Он почувствовал себя плохо в кафе "У болгарина", где они с Вороном выпивали, и вскоре после этого скончался. Врач, обслуживающий на дому сотрудников Центра, - эмигрант с большой плешивой головой, в темных очках, - констатировал разрыв сердца вследствие злоупотребления алкоголем. Диагноз весьма правдоподобный применительно к Тони, и все же никто в него не поверил. Отношения Тони и Мери Ламур, как видно, давно стали широко известной тайной. Поэтому все считали, что причина удара таилась в последнем бокале, который Тони поднес Ворон по приказу шефа. Так или иначе, ворошить эту историю, которая никого не касалась, кроме потерпевшего, никто не собирался; да и власти не проявили к ней интереса. Допив бокал, я смотрю на часы - просто так, чтоб узнать, который час, потому что рассчитывать на точность Мери Ламур было бы легкомыслием. Через двадцать минут после условленного часа у входа раздается звонок, и я встаю навстречу гостье. - Еле вырвалась. Даже переодеться не успела, - объясняет слегка запыхавшаяся женщина, бегло осматривая квартиру с целью, по-видимому, определить, каков характер обстановки - будуарный или деловой. Гостья садится на диван, отбрасывает в сторону сумку с перчатками и вздыхает. - Наш Димов стал в последнее время до того подозрителен... - Надеюсь, он не следил за вами? При данных обстоятельствах это не очень желательно. - Не беспокойтесь. Мы тоже не так наивны, - успокоительно замечает она. При этих словах в памяти сейчас же возникает ее манера хитро озираться по сторонам, и все же я не вполне спокоен. Мери Ламур откидывается на диване и, положив ногу на ногу, смотрит на меня с ободряющей усмешкой. На ней строго траурный костюм, однако высоко задранная юбка не вяжется с обликом скорбящей женщины. Впрочем, оголенные могучие бедра меня особенно не интригуют: я не падок на женщин, склонных к ожирению. - Дело касается вашей жизни, - говорю я без обиняков. Мери проворно опускает ноги и наклоняется вперед. - Моей жизни? Вы хотите сказать... - Именно, - киваю я. - Ваша жизнь в опасности. Причина смерти Тони вам уже известна, не так ли? - Разумеется, разрыв сердца. - Похоже, вы единственный человек среди эмигрантов, еще пребывающий в неведении. Тони умер не от удара, его отравили. И сделал это Димов - вернее, Ворон по приказу Димова. - Не может быть... - Полагаю, вы догадываетесь, за что Димов отравил Тони. Остается познакомить вас с некоторыми подробностями. Вы с Тони встречались в отеле "Сен-Лазер". И вот ваши разговоры во время последней встречи были записаны на магнитофон... - Не может быть... - Говорили вы там примерно следующее... Я повторяю по памяти наиболее подходящие куски записи, не опуская даже эротических восклицаний Мери и крепких словечек Тони в адрес Димова. Женщина слушает меня, разинув рот не хуже, чем Уж во время похорон. - Пленку с этой записью какой-то негодяй передал Димову, и сейчас она у него... - Не может быть... - Пленка и побудила Димова убить Тони. Боюсь, как бы она не явилась поводом и для вашей смерти. Другой на месте Мери, вероятно, прежде всего заинтересовался бы тем, почему я так пекусь о его судьбе. Но ей подобные сомнения не приходят в голову. Для Мери Ламур вполне естественно, что все на свете заботятся о ее будущем. - Он меня удушит, - шепчет скорбящая. - Человека ревнивее я не встречала. - Может, и удушит. Но не сразу. Не раньше чем через несколько дней. Если вы отправитесь следом за Тони, это может вызвать подозрение... - Ох, хорошо же вы меня успокаиваете! - Сейчас не время успокаивать друг друга, надо принимать меры. Если вы будете сохранять осторожность и внимать моим советам, я могу вам гарантировать долгую жизнь. - Что я должна делать? - Дойдем и до этого. Скажите сперва, как обстоит дело с завещанием? Мери Ламур смотрит на меня подозрительно. - С каким завещанием? - Димов оформил на вас завещание? - уточняю я вопрос. И, замечая еще бОльшую недоверчивость, добавляю: - Видите ли, на то, что принадлежит вам по закону, посягнуть никто не смеет. Да мы бы никому и не позволили это сделать. Я просто хочу знать, обеспечены ли вы на тот случай, если с Димовым произойдет какое-то несчастье. Женщина молчит, всматриваясь в острые носы элегантных туфель и напрягая извилины мозга. Мысли так ясно отражаются на ее простоватом округлом лице, словно я вижу их на экране. Но Мери не лишена практической сметки и быстро приходит к выводу, что, если с Димовым случится какое несчастье, она от этого только выиграет. - Завещание оформлено давно, и притом по всем правилам, - заявляет наконец скорбящая. - Зачем бы я, по-вашему, стала связываться с этим старым хрычом? Он ни на что другое и не способен, кроме как следить за мной и отравлять мне жизнь. Первое время он соблазнял меня мелкими подарками, а потом, когда увидел, что Мери Ламур этим не возьмешь, согласился и на завещание. Да его это, как видно, не волнует. Все равно других наследников у него нет. - Хорошо, - киваю я. - Вы, насколько мне известно, пользуетесь его машиной, не так ли? - Почему бы мне ею не пользоваться? - Отлично. У вас есть отдельный ключ? - Нет у меня ключа. - Не беда. Тем лучше. От вас пока что требуется следующее: воспользовавшись любым предлогом, вы должны сегодня же взять его машину. Прежде чем вернуть Димову ключ, вы снимете с цепочки брелок с эмблемой скорпиона и на место его повесите вот этот. С этими словами я подаю Мери Ламур подвеску, доставленную мне Франсуаз. - Совсем как у него! - восклицает женщина. - Только и всего? - Ничего другого пока не предпринимайте. Делайте вид, что ничего не произошло, вы ни с кем не говорили и ничего не знаете. - Насчет этого можете быть спокойны. Знаю, что к чему, я в театре играла. Она берет сумку и кладет эмблему в маленький кармашек. - Только не оставляйте сумку где попало. - Будьте спокойны. Сумка всегда при мне. А к чему вам менять этот медальон? - Нужно. Потом вам объясню. - Смотрите только, чтоб он меня не удушил. В приступе ревности он просто с ума сходит... - Я же вам сказал: не волнуйтесь. Следуйте моим советам, и доживете до глубокой старости. - Дай бог подольше быть молодой... - С вашей комплекцией это не трудно. Вы очаровательная женщина, Мери! Рослая, округлая, настоящая женщина! - Правда? - вспыхивает скорбящая и снова откидывается на спинку дивана, чтоб обнажить свои бедра. - А тут все живое на здешних выдр кидается... - Вешалки для модного белья, - бросаю я с презрением. - Извращенность... А вы давеча положили на могилу покойного букетик незабудок... - Я чувствительная до глупости, - признается Мери и еще больше обнажает толстые бедра. - Это мне напомнило кое-что. В разговорах между собой Димов и Кралев никогда при вас не заводили речь о незабудках? - Заводя разговор, они всегда меня прогоняют. Во всяком случае, не воображайте, что эти двое станут болтать о незабудках... - Пожалуй, вы правы, - киваю я, посматривая на часы. - Думаю, что нам пора идти. Мери, очевидно, готова немного задержаться, но не возражает. - Вы тоже мне симпатичны, - говорит она с призывной улыбкой, приближаясь ко мне. - Надоело мне скучать со всякими стариками. К концу этой фразы огромный бюст артистки уже притиснулся к моей грудной клетке. Мери Ламур ценный человек, по крайней мере в данный момент. Поэтому я подавляю в себе инстинктивное желание оттолкнуть ее и дружески заношу руку на ее радушные плечи. Однако чистая дружба ей не понятна, и в следующее мгновенье ее губы прилипают к моим. - Вы заставляете меня терять голову, - бормочу я, слегка отстраняя ее. - К сожалению, времена очень тревожные и дорога каждая минута. Как вы отнесетесь к тому, чтоб встретиться завтра утром, часов в семь, здесь же? - Часов в семь? Да я в это время еще сплю! Встречаться в семь часов утра. Такого я еще не слыхивала. - Так диктуют обстоятельства. Постарайтесь ускользнуть незаметно для Димова. Опять здесь, ясно, да? - Ладно, - вздыхает Мери. - Но знай, мой мальчик, только ради тебя я это делаю! Она незаметно перешла на "ты", и это еще одна причина для того, чтобы ускорить наше расставание. - Придется тебя женить, бай Марин, - говорю я. - Притом не позже завтрашнего дня... - Ты что, поглумиться задумал надо мною? - словно ужаленный, подпрыгивает старик, хорошо зная, что я не из глумливых. - Младенов тебе не обезьяна! Спускаются сумерки. Мы сидим на скамейке на мосту Искусств. Недалеко от нас, словно иллюстрация к названию моста, стоит художник-любитель с носом, похожим на клюв, в выцветшем берете и при скудном свете продолжает лепить и размазывать ножом краски по холсту. У любителя совсем невинный вид, но я все же мысленно измеряю расстояние, разделяющее нас, и прихожу к заключению, что он не может нас слышать. По другую сторону моста, уже значительно дальше, два парня и две девушки, облокотившись на парапет, открывают перед нами вид на свои тазовые части. Молодые люди наблюдают за приближающимся пассажирским пароходиком, залитым электрическим светом. - От всех нас дело требует иногда неожиданных жертв. Завтра же придется тебя женить. - А почему бы тебе самому не жениться? - язвит старик. - Видишь ли, это вполне возможно, хотя я над этим не думал. Если ты категорически откажешься, придется мне пожертвовать собой. Мы сидим так, что нам виден весь мост от начала до конца. Ничего подозрительного. Время от времени мимо нас торопливо проходят горожане и туристы с фотоаппаратами, глазеющие на Лувр и Институт. - Димов должен исчезнуть, - возобновляю я разговор. - Иначе исчезнем мы с тобой. Димов исчезнет в ближайшее время. Но вместе с ним исчезнут и его деньги. - Как так? - А так: он приготовил завещание, по которому все остается Мери Ламур. Так что денежками воспользуется эта дама, а ее, как тебе известно, мало интересует наше дело, равно как и Центр. Мы не должны позволить ей растранжирить с разными мошенниками такое огромное состояние. - А как же мы можем ей помешать? - Один из нас должен жениться на ней и определить суммы в надежное место. Поначалу я думал, что ты это сделаешь, но раз ты упорно отказываешься... - Погоди, - останавливает меня старик. - Если все так складывается и этого требуют обстоятельства, я, может быть, пошел бы на такую жертву. Младенов, как ты знаешь, никогда не щадит себя, если это нужно для дела. Вопрос в том, согласится ли Мери Ламур. - Предоставь это мне. Она не согласится! Как это не согласится? Да она сочтет за честь и удовольствие стать супругой такого человека, как Марин Младенов. - Что касается удовольствия, то тут я ничего сказать не могу, - бормочет старик. - Должен тебе признаться, Эмиль, поскольку мы люди свои, что с некоторых пор женщины для меня потеряли всякий интерес. Не знаю, можешь ли ты меня понять. - Это не суть важно. Брак будет иметь чисто символический смысл. Кроме материальной стороны. - А как насчет материальной стороны? - Очень просто: мы заставим Мери закрыть счета и вложить суммы в доходные операции. Ты человек с незапятнанной репутацией, а Мери ничего не смыслит в этих делах. В общем, предоставь все это мне. Через несколько дней деньги будут переведены на твое имя. - Хорошо, буду рассчитывать на тебя. И еще одно: я, как ты знаешь, человек широких понятий, но если наша приятельница пустится во все тяжкие, это может повредить моему имени, не говоря уже о материальном ущербе. Так что тебе придется потолковать с нею и о таких вещах. Я не стану вмешиваться, только пускай все же она соблюдает приличия... - Не беспокойся. Мери вовсе не такая, какой ее подчас изображают. Иные глупцы склонны думать, что раз женщина была актрисой в кабаре, значит, она непременно шлюха. Сумерки сгущаются. Деревья вдоль набережной становятся расплывчато-серыми и сливаются с сумраком. Длинный фасад возвышающегося напротив Лувра выступает черной стеной, а за ним в сиянии электрических огней трепещет небо. Художник убирает краски и уходит с мокрым холстом. Молодежи не видно. Мост опустел, и перед нами простирается Сена - далеко, до самой Карусели, сотканной из серебристых ореолов ламп. - А что с операцией "Незабудка"? - спрашиваю я небрежным тоном. - Какая "Незабудка"? - Значит, ты не в курсе дела. Теперь тебе ясно, до чего дошли эти двое: не только деньги прикарманивают, но и проекты Центра прячут от тебя... - Постой-ка, милый человек! Про какие такие незабудки ты толкуешь? - И об этом скажу тебе, но только когда сам все хорошенько разузнаю. Сейчас займемся ближайшими задачами. Мы с тобой увидимся завтра ровно в половине девятого перед мэрией Девятого района. О невесте я сам позабочусь. - Ладно. Отведи-ка меня куда-нибудь перекусить малость, а то мне уже прямо не по себе от голода. - А Лида не будет тебя ждать? - спрашиваю я в надежде избавиться от него. - Она сегодня с Кралевым. - Значит, пошло дело... - Ничего не пошло. Но Кралев до такой степени втюрился в нее, что не оставляет ни на час. - Не советую тебе бросать ее в объятия Кралева. Не делай ее несчастной. - Но я же тебе сказал, что он сам настаивает! Просто помешался человек! Я-то на тебя рассчитывал, если хочешь знать, но ты не оправдал моих надежд. - Сейчас мне не до этого, бай Марин. Центр надо спасать. Мы встаем и направляемся к левому берегу. - Где-то тут был болгарский ресторан, - напоминает мне старик. - Шиш-кебап со старой фасолью сослужит добрую службу. Не выйдет из меня француза, что поделаешь. Так уж я воспитан, вечно меня тянет к родному. - Оставим родное до другого раза, - прерываю я его. - В эти дни держись подальше от болгарских ресторанов. - Ладно, обойдемся французским бифштексом, - уступает старик. - Раз этого требует конспирация. Оказывается, конспирация требует не только съесть бифштекс по-французски, но и выпить уйму эльзасского пива. Поэтому я возвращаюсь домой, когда уже перевалило за полночь. Преодолеваю свои девяносто две ступени, но, поскольку электрический автомат отрегулирован, должно быть, скрягой вроде Младенова, лампы на лестнице гаснут где-то на восьмидесятой ступени. Я продолжаю подниматься в темноте и, еще не достигнув своей площадки, натыкаюсь на чье-то неподвижное мягкое тело. "Следующий по порядку", - мелькает у меня в голове. Чиркнув спичкой, я вижу Лиду, свернувшуюся на ступеньке лестницы, опершуюся спиной на перила. Начинаю тормошить ее за плечо. Она открывает свои большие карие глаза, совсем темные от сна. - Встаньте! Что вы тут делаете? - Вас жду, - объясняет девушка, цепляясь за мою руку и вставая. - Только не говорите, что мы назначили свидание и я забыл прийти. - Будет вам язвить, - устало бормочет она. - Мне надо с вами поговорить... Вы должны мне помочь... - Хорошо, поговорим, - вздыхаю я и веду ее вниз по лестнице. - Куда вы меня тащите? Я едва на ногах держусь. - Я тоже. Но дома мы не сможем поговорить. У меня чертовски любопытные соседи. Все время подслушивают. Мы садимся в "ягуар" и едем в район Рынка - самое подходящее место для ночных бесед. Безлюдный и мертвый днем, этот квартал пробуждается под вечер, чтоб ожить в полной мере с наступлением ночи. Ставлю машину на набережной, и мы пешком забираемся в лабиринт тесных улочек. В проходах среди старых строений светло и шумно. Между гудящими на первой скорости грузовиками и ловко лавирующими электрокарами движется во всех направлениях и как будто бесцельно множество народа. Перед широко раскрытыми, ярко освещенными магазинами грузчики сгружают и нагружают мешки, ящики. Повсюду такой хаос, все охвачено такой лихорадкой, словно кварталу грозит неминуемая и близкая катастрофа. Рокочут моторы, громыхают бочки и ящики, отвсюду слышатся возгласы, ругань; и в тенистом сумраке и в электрическом сиянии ночного дня мерно проплывают темно-красные туши, оранжевые плоды, бледно-зеленые кочаны капусты, призрачно-голубые рыбы, желтые лимоны, белесая общипанная птица. Словом, тут есть на что посмотреть, особенно если ты не занят ничем другим, но идущая рядом со мной девушка глядит перед собой невидящими глазами, будто не сознает, куда мы попали. Мы заходим в небольшое бистро с потемневшей обстановкой двадцатых годов и с единственной люминесцентной лампой, укрепленной над стойкой. В бистро всего три столика, но и те пустуют, так как все клиенты - грузчики и мелкие торговцы - толпятся у прилавка, занятые своими стопками и разговорами. Мы садимся за столик, и девушка устало облокачивается на холодную мраморную плиту. - Что будете пить? - Ничего... Все равно что... Но так как "все равно что" не закажешь, я иду к стойке и беру две большие чашки кофе. - Ну? - восклицаю я, поднося Лиде вместе с кофе свои "зеленые". Девушка машинально закуривает и так же машинально отпивает кофе. - Я хочу вернуться в Болгарию, - произносит она, как бы выйдя из забытья. - Вы должны мне помочь! Я хочу вернуться! - Полегче. Я вам не консул, и тут не миссия. - Понятия не имею, где она, ваша миссия... Да и не позволит он мне туда добраться... Завтра же утром явится... Весь вечер меня убеждал... Весь вечер угрожал мне... Хочет, чтоб мы завтра зарегистрировались... - Так регистрируйтесь, - предлагаю я и невольно думаю о том, что в последнее время человеку передохнуть некогда - сплошные свадьбы да убийства. - Не пойду я регистрироваться, - восклицает Лида с упорством, отчасти мне уже знакомым. - Не уступлю ему. Вы должны мне помочь. - Потише, - успокаивающе говорю я, взяв ее за руку. - Собственно говоря, за кого вы меня принимаете? Я не агент туристского бюро или Армии спасения. - Не бойтесь, относительно вас я не питаю никаких иллюзий. Вы уже не раз демонстрировали мне свой цинизм. И все же вы единственный, на кого я могу положиться. Вы не такой расчетливый, как мой отец, и не такой мерзкий, как Кралев. У вас все же есть что-то... не знаю... что-то такое, что позволяет надеяться на вас... какой-то остаток человечности... - Мерси, - говорю. - А не кажется ли вам, что этот остаток слишком незначителен, чтобы опираться на меня? - Не знаю. Только вы один можете мне помочь. Иначе он меня ликвидирует, или выгонит на площадь, или... Он столько высыпал на меня угроз, что я их и не запомнила. Но я перед ним не отступлю... Я хорошо знаю свой характер, ни за что не отступлю... И он меня ликвидирует... - Это неприятно, - соглашаюсь я. - Но будет еще неприятнее, на мой взгляд, если он ликвидирует меня. Вы ведь знаете о судьбе Милко, правда? - Бедный парень... Эти политические страсти... - При чем тут политические страсти? Милко убрал ваш Кралев. А с Тони, как вам, вероятно, известно, расправился Димов. Теперь приходите вы и предлагаете мне ту же самую участь только потому, что Кралев вам не симпатичен... - Но Кралев не узнает. Даже если он поймает меня, я никогда вас не выдам, клянусь! - Хорошо, - прерываю я ее. - Предположим, я готов вам помочь. Но имеете ли вы хотя бы представление, как это может произойти? Как вам пришло в голову, что эмигрант вроде меня возьмется снабдить вас болгарской визой? - Я на это и не рассчитываю. Спрячьте меня. Спрячьте на несколько дней, потом я сама справлюсь. - Это уже другой разговор. Я бы мог оказать вам подобную услугу при условии, что и вы окажете мне внимание. - Хорошо. Я согласна. Несмотря на этот неприятный торг. - Вы меня не поняли. Я рассчитываю на услугу иного характера. Лида смотрит на меня немного сконфуженно. - Какого характера? - Это касается жизни вашего отца. Вы, правда, не особенно дорожите своим отцом, но я лично питаю к нему известную привязанность и, если хотите, заинтересован в том, чтоб сохранить ему жизнь. В последние дни над стариком нависла опасность. Я должен держаться поближе к нему, о чем он не должен подозревать. Поэтому мне нужен ключ от чердачного помещения. - На кухне, кажется, лежат какие-то ключи, - вспоминает Лида. - Чудесно. Принесите их мне. - Но поймите же, я не могу показаться дома! - почти кричит девушка. - Утром рано заявится Кралев и потащит меня в мэрию. - До завтрашнего утра еще пропасть времени. У вас ведь есть ключ от квартиры? - Есть, конечно. - Значит, все в порядке. Я отвезу вас домой, вы возьмете ключи без лишнего шума и принесете мне. Потом мы махнем еще в одно место, где я постараюсь уточнить некоторые подробности относительно вашего отъезда, а под утро посажу вас в поезд и вручу адрес, по которому вы будете пребывать до тех пор, пока я за вами не приеду. Ясно? Она покорно кивает. - Как у вас с деньгами? - У меня нет ни сантима. - Ничего, и это уладится. Поехали. Она молча встает, и мы выходим. Лида снова в каком-то трансе, передвигается как автомат, и мне приходится слегка поддерживать ее, пробираясь в толпе. - Вы правильно сказали тогда, - произносит она упавшим голосом. - У меня такое чувство, что я и в самом деле иду по жизни без цели и направления. - Почему без направления? - возражаю я. - Мы же едем за ключами? 7 Мери Ламур совершенно права: встреча в семь утра не особенно соблазнительна. Но если ты перед этим глаз не сомкнул за всю ночь, свидание становится и вовсе непривлекательным. Отпирая квартиру в предместье Монмартр, я машинально отмечаю про себя, что в последнее время в моем кармане завелось слишком много ключей, а это довольно нелепо для бездомного бродяги вроде меня. Нахожу на кухне кофе и стараюсь припомнить уроки Франсуаз относительно способов приготовления этого напитка. Для невзыскательного вкуса кофе получился вполне приличный. Едва успеваю его распробовать, как у входа раздается звонок. Мери Ламур в ослепительном весенне-летнем таулете - оранжевое платье с огромными красными цветами. Один пышный мак расцвел у нее на животе, а второй такой же - на обратной стороне медали. - Как ты меня находишь? - спрашивает она, с довольным видом вращая своими внушительными бедрами. - Пришлось так спешить... - Ты чрезвычайно соблазнительна и оделась как раз к случаю, - говорю я. - Дорогая Мери, у меня такое чувство, что нынче день твоей свадьбы. Женщина смотрит на меня не то с испугом, не то с радостным оживлением. - Моей свадьбы? - Вот именно. И если я о чем-либо сожалею, то лишь о том, что не я буду женихом. Но, между нами будь сказано, роль друга дома тоже имеет свои хорошие стороны... - Погоди, мой мальчик, а то у меня голова разболится. Можешь сказать мне членораздельно, о чем ты мелешь? - Это как раз я и собираюсь сделать, - киваю я, протягивая ей свои "зеленые". Мери Ламур закуривает и разваливается на диване, закинув широкий подол платья, чтоб не помять и чтоб показать мне, что ее бедра одинаково привлекательны в любое время суток. - Дорогая Мери, волею непредвиденных обстоятельств тебе придется сегодня же утром вступить в брак с нашим другом Марином Младеновым. - С Младеновым? С этим старикашкой? - негодующе восклицает артистка. - Вот, вот, - киваю я, - но это пустяки. - Для тебя пустяки, а мне каково венчаться с ним? - Не сокрушайся, моя девочка, - успокаиваю я ее. - Говорил ведь я, что моя задача - спасти тебя от грозящей опасности. Нынче твой последний безопасный день. Завтра могут разразиться ужаснейшие вещи. Нам нельзя терять ни минуты. Ты нуждаешься в защите. А в этой стране лучшей защитой служит закон. - Ради бога, не изворачивайся. Что общего между законом и этим стариком? - Ты должна иметь надежное убежище на случай покушения на тебя со стороны Димова. А что может служить более надежным убежищем, чем дом такого известного и уважаемого гражданина, как Младенов? Но чтобы Димов не имел права посягнуть на тебя, ты должна находиться там в качестве законной супруги Младенова. - Если Димов захочет посягнуть, никакие законные основания его не остановят, - не без логики выпаливает женщина. - Он будет караулить у самого выхода и при первой же возможности пристукнет меня. - Верно, - соглашаюсь я. - Но речь идет о нескольких днях. Я постараюсь обеспечить поддержку властей. А через два-три дня Димова самого могут пристукнуть. Междоусобица все разгорается. - Мне не хочется выходить за Младенова, - капризно заявляет артистка, ее красноречивый взгляд недвусмысленно говорит мне: уж если так необходимо заключать с кем-то брак, давай лучше заключим его с тобой. - Видишь ли, Мери, это ведь лишь нечто символическое - формальность перед законом. Подобные браки расторгаются с той же легкостью, с какой заключаются. Хотя, если хочешь знать, от этой связи ты будешь иметь только выгоду. Младенов политический деятель, человек почитаемый, а в скором времени он будет иметь еще больший вес. Благодаря ему ты сможешь появляться в высшем обществе, ходить на приемы, обретешь имя и положение. Притом он человек либеральный, не ревнивец, как твой Димов, и вообще не станет вмешиваться в твою личную жизнь. А то, что он стар, имеет и свою положительную сторону - случись ему завтра умереть, денежки его тут же соединяются с твоими. - Ты сладкоречив, как поп, - вздыхает Мери. - Хорошо, раз ты считаешь, что так необходимо... - Крайне необходимо. От этого зависит твоя жизнь. Я устремляюсь на кухню за кофе, а Мери тем временем обнаруживает, что у нее нет свадебной фаты. - Символично все это или нет, но я венчаюсь впервые, - вдруг заявляет она, полагая, вероятно, что этот первый брак не останется последним. - Я должна раздобыть фату. - Найдется и фата. Через полчаса открываются большие магазины. А теперь скажи, как дела с медальоном? - Да подменила его, как ты мне велел. Вчера ездила на машине за покупками и, прежде чем вернуть ему ключи, сменила талисман. Допивая свой кофе, я с беспокойством замечаю, что Мери собралась по-своему скоротать оставшиеся полчаса. Она подходит ко мне, и надо мной устрашающе нависает ее огромный бюст. Полные губы награждают меня влажным поцелуем. - Ты заставляешь меня терять голову, - бормочу я, сдерживая ее пышные округлые плечи. - Жаль, что у нас нет времени. Мне бы не хотелось вот так, украдкой, по крайней мере в первый раз. Но Мери, очевидно, готова и украдкой, поэтому я тороплюсь отвести ее мысли в другую сторону. - Ты, наверно, производила фурор на сцене того кабаре... - И какой еще! - восклицает Мери, уперев руки в мощные свои бока. - Некоторые приходили туда только ради моего номера. Какой номер, господи! Сенсасионнель! Дье тоннер! [Сенсационный! Потрясающий! (фр.)] Вообрази - включают красный прожектор, и я выхожу на вращающийся дансинг, залитый красным светом... Но что это за свет!.. С той поры никакой красный свет не кажется мне достаточно красным. Вот, пожалуйста, разве это красный цвет! - восклицает она, хлопая себя по животу, где красуется огромный мак. Слушая ее, я думаю о том, что отчаянный дальтонизм Мери при подборе туалетов имеет все же какие-то основания. - Свет красного прожектора падает на меня, а я в одной тонкой тунике, тонкой и прозрачной, как паутина, представляешь! В тунике, сквозь которую все видно... А ведь, можешь мне поверить, было на что посмотреть, потому что, кроме чулок с подвязками, я ничего не носила. Дико визжит оркестр, потом трубы умолкают, ударные отбивают такт, и начинается номер... Мери Ламур полными руками мягко хлопает в ладоши, воспроизводя запомнившийся такт, и медленно шевелит бедрами, иллюстрируя свой номер, но я вовремя останавливаю ее. - Дорогая Мери, как бы нам не упустить фату! Церемония в половине девятого. - Какой ты ужасный, - вздыхает актриса, выведенная из возбужденного состояния. - Как только я начинаю входить в раж, ты тут же обрываешь меня! - Совпадение, - говорю я. - Простое стечение обстоятельств. Но перед нами еще вся жизнь. И, слегка подталкивая в пухлую спину, я осторожно направляю ее к выходу. Я заметил, что самое ничтожное событие делового порядка удается хранить в тайне с неимоверными трудностями. А когда совершается такая вот величайшая глупость, как женитьба Марина Младенова на Мери Ламур, все проходит совсем гладко и остается в тайне. В назначенный час мы застаем Младенова перед мэрией, где он нервными шагами измеряет тротуар. На нем соответствующий случаю черный костюм, тот самый, в котором он вчера провожал Тони в последний путь. Все же, дабы не было сомнений, что собрался он не на похороны, а на свадьбу, старик разорился на одну белую гвоздику, стыдливо выглядывающую из его карманчика, как носовой платок. Жених, видно, не отваживается особенно щеголять цветком - брак ведь может и не состояться. При нашем неожиданном появлении из-за угла старик заметно оживляется, хотя и не может скрыть своей растерянности. Он не знает, как ему вести себя, но Мери выводит его из этого состояния, фамильярно взяв под руку. У входа актриса прикалывает фату, глядя в зеркальце, которое я держу перед ней, а Младенов, придя наконец в себя, вдевает гвоздику в петлицу. Потом все трое направляемся к залу, где после звонка Франсуаз все уже готово для церемонии. Процедура носит деловой характер и свободна от сентиментальных напутствий. Поскольку, кроме меня, никто молодоженов не знает, в роли второго свидетеля выступает один из чиновников и ставит свою подпись; вскоре после этого Младенову вручают копию акта, а я довольствуюсь тем, что запоминаю на всякий случай его номер. Мы выходим на улицу, и по моему настоянию, хотя и с неохотой, Мери снимает фату и снова засовывает ее в конверт универмага "Лафайет". Затем, выступая как бы в роли посаженого отца, я отвожу супружескую чету в ближайшее кафе и заказываю бутылку шампанского. - За ваше здоровье, - поднимаю бокал. - За здоровье нас троих! - поправляет меня Мери, бросив на меня многозначительный взгляд. - Верно, за нас троих! - добродушно присоединяется Младенов, решив, очевидно, что раз в семье должен быть третий, то пусть лучше этим третьим буду я, а не кто другой. И поскольку мое собственное мнение по этому вопросу никого не интересует, я, примирившись, тоже поднимаю бокал. - Пока что, как мы с вами условились, брак остается в полной тайне, - напоминаю я. - Было бы даже неплохо, если бы ты, дорогая Мери, доверила фату мне. - Не беспокойся. Она не будет валяться в доме где попало. Мери Ламур врасплох не застанешь! - противится женщина, очевидно не желая расставаться со своим украшением. - Возвращайся к Димову как ни в чем не бывало. Все должно оставаться в полном секрете, - настаиваю я. - Но ведь так может продолжаться до бесконечности, - кисло замечает старик. - Так будет продолжаться до тех пор, пока не скомпрометируем и обезвредим Димова. А на это потребуется самое большее два дня. С этой целью я должен иметь возможность сделать маленький обыск. Димов хранит у себя кое-какие секретные документы, и, если удастся их нащупать, мы начисто опозорим его перед шефами, а тогда крышка. Заинтригованный Младенов вытягивает свою длинную жилистую шею. Но Мери Ламур скептически замечает: - Ничего мы не нащупаем. Он вечно держит комнату на замке и даже меня туда не пускает, представляете? - Что он пьет перед сном? - любопытствую я. - Только стакан молока. Заботится о своей молодости! Ничего себе молодость! - язвительно добавляет Мери, но вовремя спохватывается, вспомнив, что ее новый супруг тоже не юноша. - Чудесно! Стакан молока окажет свою услугу, - вслух прикидываю я. - Вечером положи ему в молоко три-четыре таблетки снотворного. У тебя есть что-нибудь подходящее? - Есть какой-то сонерил или сандаптал... - Хорошо, раствори четыре таблетки и влей ему. А потом жди моего звонка. Если уснул, ты скажешь: "Все в порядке, позвони завтра". - Да ведь он к тому времени проснется! - Это пароль, - терпеливо поясняю я. - Твое "позвони завтра" фактически будет означать "приходи немедленно". Минут через пять я уже буду у тебя, постучусь тихонько, и ты мне откроешь. Мери слушает и участливо кивает головой. Такие дела ее явно забавляют. - А перед этим поразузнай относительно операции "Фиалка", - встревает со своими указаниями Младенов. - Не "Фиалка", а "Незабудка", - поправляю я. - И поскольку речь зашла о незабудке, не следует забывать, что тут нужна крайняя осторожность. Никаких вопросов ни о каких операциях. Наша с вами жизнь висит на волоске. Я разливаю остаток шампанского, и мы снова чокаемся, на сей раз без тоста. - А теперь выходим по одному, - говорю я, - и кто куда. Гарсон, счет! Я приезжаю в Центр с некоторым опозданием, в чем особой беды нет, потому что мне все равно делать нечего. Чуть позже слышу в коридоре трубный голос Кралева: - Где Лида? - Не знаю. Когда я выходил, она еще спала, - отвечает Младенов, вероятно только что вошедший. - А сейчас вот нет ее. Я заходил и по телефону справлялся. Исчезла. - Не тревожься, дорогой! Куда ей деваться, - добродушно успокаивает его старик. - Она должна была меня дождаться - дело у нас одно намечено. - Что за дела в такую рань? Кралев замолкает. Потом говорит, снизив тон: - Хотели сходить в мэрию - мы решили сегодня пожениться. - Скажи пожалуйста!.. А отца никто и не спрашивает... Я, разумеется, ничего не имею против, даже, сказать по правде, рад этому, но все же есть такой обычай... - Обычаи меняются, ты знаешь... Главное теперь найти Лиду. - А что в этом хитрого? Пойдем позвоним еще разок. На худой конец, к обеду вернется. Разговор утихает. Шаги удаляются к кабинету Младенова. Я достаю из кармана "Фигаро" и раскрываю на зарубежных новостях, так как информация о курсе акций и о ценах на молоко меня не особенно интересует. Минут через десять в комнату без стука входит Кралев. Судя по выражению лица, ему не удалось разыскать Лиду. - Что с очередным номером? - хмуро спрашивает он. - И вообще долго ты собираешься тянуть с этим делом? В данный момент я почти сожалею, что он не нашел своей зазнобы - занятый ею, он едва ли не забыл о моем существовании. - Номер выходит завтра, - сухо отвечаю я и снова погружаюсь в чтение. - Наконец-то. Значит, и ты выходишь завтра. Как мы условились. - Приготовьте для меня расчет, - говорю я, нахально глядя на него из-за газетной полосы. - Не бойся. Получишь, что тебе причитается! - подчеркнуто заявляет Кралев. Ничего не ответив, я снова возвращаюсь к новостям, отлично зная, что этим наверняка приведу его в бешенство, да и препираться с дураками у меня нет никакого желания. Несколько секунд Кралев сверлит меня глазами, но, так как я не нахожу нужным даже взглянуть на него, уходит разъяренный. В коридоре слышится голос Димова. Шеф только что прибыл и велит Ворону приготовить для него кофе. Дождавшись, пока Димов скроется в кабинете, я выскальзываю из помещения. Мой "ягуар" стоит в двух шагах от Центра. Отпираю отделение, которое здесь принято называть перчаточным ящиком, хотя перчаток никто в нем не держит. Лично я поставил туда доставленный мне на дом аппарат, напоминающий по виду автомобильный радиоприемник. Вращаю ручку. Слышится легкий треск, потом шум открывающейся двери и голос Димова: "Что нового?", и ответ Кралева: "Ничего особенного". Они обмениваются еще кое-какими малозначительными репликами, после чего Кралев, очевидно, покидает комнату. Моя машина стоит на очень видном и неудобном месте, так как я не нашел более подходящего, а аппарат действует всего метров на пятнадцать. К тому же маловероятно, что сегодня явится кто-нибудь из американских посетителеей - обычно они приходят по субботам, и едва ли я услышу что-нибудь важное. Значит, не стоит рисковать напрасно. Заперев перчаточный ящик, я старательно прячу секретный ключ. Потом завожу мотор и трогаюсь. После долгих и бесцельных на первый взгляд разъездов ставлю около часа дня "ягуар" в небольшой улочке близ Мадлены, в девяти метрах от дома, второй этаж которого занимает Димов. Улочка эта довольно оживленная, так что, если бы даже меня обнаружили, я без труда придумал бы с пяток правдоподобных объяснений. Никто меня не обнаружил, но и мне не удается узнать ничего мало-мальски существенного, кроме того, что отношения между Димовым и Мери Ламур сведены до ледяного молчания, за исключением деловых замечаний хозяйственного характера. Чтобы умерить риск, я перегоняю машину в соседний переулок и веду наблюдение то из пассажа поблизости, то из кафе напротив, то от витрин на углу Фобур Сент-Оноре. Время тянется до бешенства медленно и скучно. Порой у меня мелькает неприятная мысль, что Димов выбрался из дома через черный ход, а его "ситроен" стоит перед фасадом лишь для отвода глаз. Только в восьмом часу, когда уже начинает смеркаться, я замечаю сквозь витрину кафе, как из парадной двери выходит Димов, оглядывается с безразличным видом и садится в свой "ситроен". Я расплачиваюсь за недопитый кофе, не знаю уже который по счету, и тороплюсь к "ягуару". Димов едет медленно и осторожно, как это свойственно людям старше среднего возраста, выезжает на площадь Мадлены и, объехав ее, снова возвращается к исходному пункту, потом катит по бульварам. Перед Оперой он неожиданно сворачивает на Рю де ля Пе, а достигнув Вандомской площади, опять без всякой надобности объезжает ее всю. Человек, очевидно, решил проверить, не следят ли за ним, даже не находя нужным этого скрывать. Я, конечно, держусь от него на почтительном расстоянии, потому что движение сейчас не столь оживленное и потому еще, что мой драндулет, хоть он и выкрашен в черный цвет, легко узнать. На Вандомскую площадь я предпочитаю не высовываться и, выждав немного на Рю де ля Пе, медленно следую за "ситроеном", когда тот сворачивает в направлении Риволи. На углу Риволи и Рю Руайяль, возле самого светофора, машина на минуту задерживается, и в нее садится мужчина, очень похожий на Кралева. Снова проследовав в нескольких шагах от собственного дома, Димов пересекает Конкорд, поворачивает на Елисейские поля, доезжает до Триумфальной арки, делает круг и попадает на авеню Виктора Гюго. Все это время я стараюсь держаться возможно подальше, одинаково опасаясь потерять из виду "ситроен" и обнаружить себя. На авеню Виктора Гюго движение заметно тише, и я позволяю Димову уйти далеко вперед. Моя осторожность оказывается вполне уместной, потому что "ситроен" неожиданно прижимается к правому тротуару и останавливается. Кстати, я как раз у перекрестка, и это дает мне возможность быстро свернуть вправо, объехать группу домов и снова выкатить на авеню. Когда же я бросаю взгляд вперед, то обнаруживаю, что "ситроен" исчез. Значит, и они сумели воспользоваться маневром. Теперь одна надежда на то, что номер с внезапной остановкой применен недалеко от места назначения. После продолжительного маневрирования по окрестным улицам и переулкам я нахожу наконец "ситроен", оставленный перед внушительным двухэтажным зданием в глубине сада за высокой железной оградой. Здание угловое. Я загоняю свою колымагу на соседнюю улицу и ставлю ее подальше от светящегося на углу фонаря. На тротуарах безлюдно. В машинах напротив тоже. Отпираю перчаточный ящик и вращаю ручку. Слышу чей-то кашель, как потом догадываюсь - смех Кралева. Он смеется хрипло и неуверенно, будто впервые в жизни пробует, как это делается. Затем звучит чей-то голос, не знакомый мне, но с весьма характерным акцентом: "Да, да. Смертность в вашем Центре приобретает устрашающие размеры". И опять кашель-смех Кралева, на сей раз сопровождаемый мягким хихиканьем Димова. "Тони Тенев, если не ошибаюсь, был ваш человек, господин Кралев..." "Он с таким же успехом мог быть и не нашим, - возражает Кралев. - Имея один порок, нашим ремеслом еще можно заниматься, но у Тони их было два". "Чудесно. В таком случае вы только выигрываете, освобождаясь от этих троих". "От третьего мы еще не освободились", - напоминает Кралев. "Не беспокойтесь. Это наше дело, - прерывает его человек с акцентом. - Достаточно того, что он от вас уходит". "Поскольку мы уже начали освобождаться от двуличных элементов..." - снова заводит Кралев. "Это наше дело, - опять сухо прерывают его. - Ваша задача подыскать новых людей, более надежных и более полезных, чем прежние. Разумеется, без нашего согласия никаких назначений вы делать не будете". "А что известно по другому вопросу?" - впервые подает голос Димов. "Что касается другого вопроса, то я могу вас поздравить с успехом. План ваш принят. Признаю, что он вполне соответствует духу избранной нами тактики - с помощью сильных и эффективных ударов вызывать в жизни стран восточного блока недовольство и хаос..." Голос с акцентом произносит еще несколько высокопарных политических фраз, затем следует нечто более существенное: "Для операции "Незабудка" выработан препарат, в состав которого входят органические вещества, дабы создалось впечатление, что отравление воды в водохранилище произошло в результате загрязнения и виновными оказались власти... В сущности, это тоже ваша идея, господин Димов. Довольно хитроумная идея, или, как вы выразились, одним выстрелом двух зайцев..." "Идея отчасти и Кралева", - тактично напоминает Димов. "Да, да. Но сейчас мы собрались не для того, чтоб делить лавры. В связи с лаврами должен вам заметить, что вы держите слишком далеко в стороне господина Младенова. Мы очень рассчитываем на господина Младенова, на его политический авторитет". "Младенов тесно связан с Бобевым", - рычит Кралев. "Не беда. Мы его отвяжем. Такого человека, как Младенов, нельзя отстранять, если он не работает против нас". "Этого-то мы и боимся", - замечает Димов. "Бойтесь, только сами не толкайте его на это", - довольно язвительно замечает человек с акцентом. Несколько малозначительных реплик под звон бокалов. "Мы сами будем руководить операцией?" - вдруг спрашивает Димов. "Один из вас. Кто именно, пока не знаю. Тот, на кого эта задача будет возложена, в ближайшие дни получит подробные инструкции с указанием фамилий. Руководить операцией будут, разумеется, из пункта где-то близ границы. Действия такого порядка..." От угла улицы на меня падает длинная тень. Между фонарем и моим "ягуаром" кто-то идет. Я выключаю аппарат, запираю ящик и, не поднимая глаз, начинаю шарить по карманам в поисках сигарет. Слышу едва уловимые, крадущиеся шаги, и у меня под носом чиркает зажигалка. Спокойно поднимаю глаза. Передо мною Ворон, обнаживший в усмешке все свои желтые зубы. Я закуриваю от огонька и киваю в смысле "мерси". - Ждешь кого-нибудь? - спрашивает Ворон, слегка разочарованный тем, что испуга не получилось. - Да, только не тебя, а кого-нибудь в юбке. - Скажи пожалуйста! Как это тебя аж вон куда занесло? - Почему "вон куда"? Ворон умолкает, силясь родить ответ. Выходит, допускает, что я остановился здесь случайно. Значит, он не следил за мной, а только сейчас обнаружил. - Не слишком ли далеко ты забрался от своего квартала? - выдает он наконец. - Зато близко к моей приятельнице. - Знаю я, где она живет, твоя приятельница. - Ты знаешь одну, а это другая. - Тогда будем ждать вместе. Новая длинная тень падает на машину. Появляется Уж. Он медленно приближается и останавливается возле Ворона. - А этому что здесь нужно? - без дипломатии спрашивает Уж. - И я вот тоже интересуюсь, - отвечает Ворон. - А он мне твердит, будто ждет приятельницу. Поскольку они беседуют между собой, я не считаю нужным вмешиваться в разговор. - Слушай, Уж, - продолжает Ворон. - Местечко тут тихое. Давай-ка пристукнем его, а? Разделаемся с ним, и дело с концом! Уж смотрит в землю и переступает с ноги на ногу - мозги у него поворачиваются туго. - А я согласен с тобой, ежели хочешь знать. Только как его пристукнешь, раз нам велено подождать. На что мне сдались неприятности... - Какие там неприятности! Только спасибо скажут... Впереди на перекрестке смутно вырисовывается женская фигура. - Вот и моя приятельница, - бормочу я и, в тот же миг включив мотор, рывком трогаюсь с места. На перекрестке сворачиваю влево, потом вправо и, очутившись на авеню Фош, ныряю в поток машин, идущих к площади Звезды. Лишь теперь я чувствую, что еще не ужинал, и, чтоб сочетать приятное с полезным, устремляюсь на Монмартр: в знакомом мне дешевом ресторанчике в глухом закутке меня едва ли кто найдет. Однако когда я к полуночи выхожу из ресторанчика, то обнаруживаю, что "пежо" Ворона вплотную приставлен к моему "ягуару". Видимо, эти типы настигли меня уже на площади Звезды или попросту стали там на прикол, рассуждая примитивно, но верно, что рано или поздно водоворот пригонит меня к арке. Вполне возможно и то, что они уже успели связаться по телефону со своими шефами и получили указание следить за мной, но не трогать - не зря же они сидят в машине и только нахально наблюдают за моими действиями. Эту встречу, хотя и несколько неожиданную, я предвидел и потому делаю то, что заранее решил сделать в подобных обстоятельствах: тихо и мирно еду домой, потому что пускаться во все тяжкие при наличии аппаратуры в машине опасно. Эти двое, осатанев, могут задержать меня насильно, а тогда дело примет и вовсе скверный оборот. Подъехав к дому, я выключаю мотор, беру с сиденья плащ с заблаговременно сунутым под него аппаратом и неторопливо направляюсь к входу. Беглый взгляд, брошенный назад от самой двери, убеждает меня, что обитатели "пежо" ведут себя смирно. Значит, им действительно приказали лишь наблюдать за мной, за что, вероятно, следует благодарить человека с неприятным акцентом. Войдя в "студию", я первым делом прячу аппарат в тайничке под газовой плитой, специально для него подготовленном. Следуя советам, данным мне еще на виллле в Фонтенбло, я ставлю едва заметную меточку на тот случай, если в мое отсутствие плита будет сдвинута с места. Теперь можно и закурить. Одна задача этого вечера выполнена, но это затрудняет выполнение второй. Надо во что бы то ни стало позвонить Мери Ламур, хотя те, внизу, наверняка еще караулят. Включаю приемник и ловлю Монте-Карло - музыка звучит достаточно громко, чтобы за дверью мог ее слышать тот, кто захотел бы подслушивать. Зажигаю все имеющиеся в "студии" лампы - пусть эта иллюминация будет хорошо видна тому, кто вознамерится вести наблюдение с улицы. После всего этого бесшумно отпираю небольшую дверку на кухне, спускаюсь по запасной лестнице во двор, перелезаю через ограду в соседний двор и через черный ход и парадную дверь соседнего дома попадаю на противоположную улицу. До Мадлены всего десять минут ходу. Достигнув площади, ныряю в соседнее еще не закрывшееся кафе и занимаю телефонную кабину. Набираю номер и через мгновенье слышу голос актрисы, только вместо ожидаемого пароля она произносит какое-то глупое "алло, кто это?". - Мери, - спрашиваю, - все в порядке? Вместо ответа звучит непонятное междометие. - Мери, - настаиваю я, пытаясь напомнить ей пароль. - Все ли в порядке? Надо ли мне приходить завтра? - Какое там завтра! - раздается наконец голос актрисы. - Приходи немедленно! Случилось нечто ужасное! Я вешаю трубку и раздумываю еще с минуту. При других обстоятельствах на подобное сомнительное приглашение следовало бы махнуть рукой. Но если принять во внимание, как Мери рассудительна... Выскакиваю из кафе, окидываю беглым взглядом ночную улицу и мгновенно сворачиваю в первый переулок. Вокруг ни души. Однако видимость бывает обманчива. На всякий случай вхожу в дом, черный выход из которого мне хорошо знаком, и тоже на всякий случай проникаю в дом Димова тем же способом, каким выскользнул из своего, то есть через разделяющую дворы ограду. На мой тихий стук тут же распахивается дверь, и передо мной возникает испуганное лицо Мери, которая именно неподдельностью испуга успокаивает меня. - Что случилось? - спрашиваю, закрыв за собою дверь. - Димов умер... - От четырех таблеток? - Не от таблеток... От хрустальной пепельницы... Тут Мери внезапно всхлипывает, не столько от горя, сколько от нервного потрясения, с почти сухими глазами, которые глядят на меня с отчаянием, но и с какой-то смутной надеждой. - А кто его ударил пепельницей? Ты, что ли? Она молчит. Впрочем, ответ ясен. - Где он? Женщина взглядом указывает на дверь соседней комнаты. Вхожу, внутри темно. Она погасила свет, должно быть, в глупой надежде, что мрак сотрет случившееся и все пройдет, как дурной сон. - Где выключатель? - Возле двери. Мои пальцы шарят по стене, щелкает выключатель. Димов лежит на полу возле большого полированного стола. Я склоняюсь над трупом. Смерть и в самом деле вызвана тяжелой хрустальной пепельницей, валяющейся рядом на ковре. Острый угол пепельницы глубоко врезался в правый висок. В момент, когда был брошен тяжелый предмет, Димов, видимо, инстинктивно откинул голову в сторону, уклоняясь от удара, и как раз поэтому удар оказался смертельным. - Иди сюда и расскажи мне все, - говорю я, распрямляя спину. Женщина продолжает стоять за дверью, потупя взор, словно боится взглянуть на труп. - Хорошо, пойдем туда... Все так же, с поникшей головой, Мери пересекает холл и приводит меня в одну из соседних комнат. Здесь стоит туалетный столик с большим зеркалом, а перед ним валяется разорванная и скомканная свадебная фата. Рассказ вроде бы уже и не нужен, за исключением разве кое-каких подробностей. - Сказал, вернется поздно... - всхлипывая, начинает Мери, и я с трудом понимаю, что она говорит. - Послушай, Мери, - прерываю я ее. - Ты должна понять, что сейчас не до слез. В нашем распоряжении считанные минуты. Если ты хочешь, чтоб я тебя спас, успокойся и расскажи вкратце и точно все, как было. Мери глубоко вздыхает и, прижав руки к груди, пробует успокоиться. - Сказал, что вернется поздно... а мне стало скучно, я вынула фату и надела ее... - На кой черт понадобилось тебе надевать? - невольно вырывается у меня. - Ну просто так... Представила себе, что я венчаюсь, только не в мэрии и не с Младеновым, а в огромной церкви, где играет музыка и... В общем, представила себе... Дома я была одна и не боялась, что меня кто-нибудь застанет: сразу, думаю, услышу, как только наружная дверь откроется. Стою я перед зеркалом с фатой на голове и вдруг вижу Димова... в зеркале... позади меня. И закричала от страха. Мери закрывает глаза и умолкает на минуту. - Потом разгорается скандал, как обычно, только еще страшнее, чем обычно. Для Тони, кричит, туалет приготовила или теперь уже перед другим выпяливаешься? Да ни перед кем, говорю, просто так я надела, шутки ради... Ага, шутки ради... А чего же ты закричала, увидев меня в зеркале? И куда это ты пропала сегодня ни свет ни заря? Даже не можешь рассвета дождаться - так тебе не терпится скорее уйти шляться! Да разве для тебя эта белая фата, для таких шлюх, как ты! И вдруг как кинется на меня, сорвал фату, разодрал ее в клочья и давай меня самыми грязными словами обзывать. Прекрати, говорю, эти мерзости. Как не стыдно тебе, пожилому человеку?! Ах, мерзости, кричит, да? А про те мерзости, что вы с Тони болтали, уже забыла? Или за дурака меня принимаешь? Может, прокрутить пленку да напомнить? И тебя, говорит, следовало бы отправить к Тони, только не жди от меня такой милости. Ты у меня годами будешь мучиться. Можешь сказать тому, с кем вы разные там планы строите, что не видать ему моих денег. Завтра же, кричит, аннулирую завещание, а тебя представлю какому-нибудь сутенеру, ошивающемуся у рынка, может, хоть часть верну из того, что потрачено на тебя. А главное, заставлю тебя торговать собой прямо на тротуаре, потому что это и есть твое настоящее ремесло. Завтра же прогоню тебя туда и каждый день буду приходить смотреть, как ты и по виду все больше становишься похожей на шлюху, какой ты, по существу, всегда и была. Не раз вспомнишь о пожилом человеке, когда начнешь переходить от грузчика к мяснику. И еще кучу всяких гадостей наговорил, пока я не вышла из терпения. А тут уж выложила все: что он, негодяй и форменная старая развалина, по ночам тешится тем, что заставляет меня голой танцевать перед ним, а ведь я не деревяшка и не могу жить одними танцами. Настоящий, говорю, ты выжатый лимон, и хоть не одного, а пятерых убей, лучше от этого не станешь... Он вскочил, схватил стул - я прямо испугалась, что он разобьет мне голову, и тут, видно мне подвернулась пепельница... и... - И ты разбила ему голову, - заканчиваю я, так как пауза становится слишком тягостной. - Найди мне перчатки Димова или лучше всего резиновые, если есть. Мери поднимает глаза, полные недоумения, она, кажется, все еще не может прийти в себя, потом бросается в соседнюю комнату за перчатками. - И тряпку какую-нибудь или полотенце! - кричу ей вслед. Она приносит резиновые перчатки оранжевого цвета, в каких женщины обычно моют посуду, и зеленую косынку. Я иду к покойнику и, натянув перчатки, бысто обыскиваю его. Из всего найденного оставляю у себя только красную записную книжечку. Записная книжка убитого вещь опасная, поскольку она может служить неопровержимой уликой, но эта хранит столько данных и имен, что я никак не могу бросить ее на произвол судьбы. Потом заменяю брелок и прячу скорпиона в свой карман. Найденным в жилетном кармашке Димова секретным ключом отпираю его кабинет и здесь тоже произвожу обыск, но без особых результатов, так как многое из того, что я нахожу, мне уже знакомо. Поднимаю валявшуюся на полу в холле пепельницу и возвращаюсь в комнату с зеркалом. В сущности, мне бы следовало просто-напросто уйти, предоставив женщину ее судьбе, но я не в силах так поступить. - Утром, когда ты вернулась, тебя кто-нибудь видел? - спрашиваю. - Портье меня видел. - Это не очень хорошо. А потом ты выходила? - Никуда не выходила. - А к тебе или к Димову приходил кто-нибудь? - Никто. - Соседи, инкассаторы - никто? - Ни души. А ты звонила кому-нибудь по телефону или сюда кто звонил? - Только ты. - Ладно, - говорю я. - В таком случае запомни хорошенько эту версию и, если тебя начнут спрашивать, тверди одно и тоже: сегодня утром ты обвенчалась с Младеновым. Это легко доказать. Потом ты пришла сюда - забрать кое-что из своих вещей, к обеду вернулась к Младенову и больше сегодня от него не выходила. Ясно, да? Она кивает с искрой надежды в усталых, испуганных глазах. - А сейчас сложи в чемоданчик кое-какие самые необходимые вещи. Мери открывает спальню и начинает рыться в гардеробе. - Но ведь мне все это необходимо... - "Все это" никуда не денется. Нам важно инсценировать переселение к Младенову. Возьми одно платье и немного белья и сунь все вон в тот чемоданчик. Пока Мери снаряжает чемодан, я обхожу комнаты и тщательно протираю тряпкой выключатели и дверные ручки, к которым мы прикасались. Потом беру пепельницу, заворачиваю ее в остатки злополучной фаты, чтоб причина и следствие были вместе, и тоже запихиваю в чемодан. - Значит, пошли, - говорю. Больше ты ни до чего не дотрагивайся. Я сам буду открывать двери и гасить свет. И моли бога, чтоб нам кого-нибудь не встретить, по крайней мере тут, поблизости. Когда придем к Младенову, я все ему объясню, а ты вымой как следует пепельницу и сожги фату всю без остатка. Потом ложись и обо всем забудь. Я беру чемоданчик и иду, сопровождаемый женщиной. Свет выключен везде, кроме холла и прихожей. Квартира заперта, и я стаскиваю резиновые перчатки с чувством облегчения, испытываемого хирургом после только что законченной тяжелой операции, и прячу их в карман. - Пошли, - повторяю я. - И старайся не стучать своими высокими каблуками. Ухожу от Младенова довольно поздно, это моя вторая бессонная ночь, но я не могу лечь, не исполнив своей третьей - и последней - задачи. Придется все же заглянуть домой да взять "ягуара". Ночь тихая, если пропускать мимо ушей гул моторов, все еще доносящийся со стороны бульваров. Ночь свежая, если не обращать внимания на запах бензина, которым пропитаны воздух и стены зданий. Ночь принадлежит мне, если не считать того, что я не имею возможности погрузиться в сон. Огибаю угловой ортопедический магазин с одиноко светящейся во мраке витриной, предлагающей прохожим свои скрипучие пыльные протезы. Но когда я бросаю взгляд в сторону своего дома, я испытываю такое мучительное ощущение, словно кто-то грубыми пальцами стиснул мне внутренности. "Ягуар" исчез. 8 Откинувшись в бледно-розовом кресле, я таращу глаза на висящую напротив картину, стараясь не закрывать их, так как знаю, что тут же усну. Передо мной ренуаровская "Купальщица", репродукция конечно. Я подозреваю, что Франсуаз выбрала ее только потому, что своим розовым цветом она соответствует общему тону интерьера. Купальщица, как это обычно бывает на картинах, не купается, а только делает вид, что вытирает свои крупные красноватые телеса. Фигура написана по-ренуаровски расплывчато и туманно, но мне она представляется еще более туманной, каким-то смутно-розовым пятном на благородном сером фоне обоев. - Да ты спишь! - внезапно раздается позади женский голос. - Господи, таким я тебя увидела в первый раз, таким, вероятно, увижу и в последний... - Надеюсь, последний будет не сегодня, - сонно бормочу я, с трудом открывая глаза. Франсуаз в белом купальном халате, ее черные волосы тоже завязаны белым платком. И хотя белизна эта никакой не цвет, а скорее отсутствие цвета, но и в белом она кажется просто очаровательной. Этой женщине идут все цвета. Здесь, в этой серо-розовой "студии", я пребываю в таком полудремотном состоянии уже около часа, но мы с Франсуаз обменялись всего лишь несколькими репликами, с ее стороны преимущественно ругательными - не может она простить мне мои визиты в самое необычное время суток. В конце концов, чтоб меня наказать или желая использовать ранний подъем, Франсуаз решила принять ванну, а я должен был, дожидаясь ее, развлекаться с "Купальщицей" Ренуара. - Что ты мне предложишь выпить? - спрашиваю я, видя, что хозяйка направляется на кухню. - Витриол. Когда пьешь, он немножко неприятен, зато потом спасает от всех адских мук, которые тебя ждут. - Никто не знает, что его ждет, - беззаботно отвечаю я. Из кухни доносится неприятный шум электрической мельницы для кофе, напоминающий скрежет зубоврачебного сверла. Потом слышится плеск льющейся из крана воды и шипенье мокрой посудины на горячей плите. Наконец Франсуаз снова показывается в дверях. - У тебя, должно быть, смутное представление о правилах игры, - замечает она. - Учти: мы с тобой, пока ты преуспеваешь, а если же окажешься в западне - считай, что мы никогда не были знакомы. - Знаю. Только эта твоя верность будет меня поддерживать в трудные минуты до самой могилы. Впрочем, зачем они, эти пояснения? - Затем, что ты, как мне кажется, допустил промах. Иначе ты бы не пришел и не стал меня будить ни свет ни заря. - Верно. И еще какой промах! С вечера... - Извини, - прерывает она меня, - но не надо об этом перед кофе. Не могу слушать глупости и неприятности, не выпив кофе. Она снова исчезает на кухне, а я снова переношу взгляд на "Купальщицу" и, чтоб не уснуть, пытаюсь пуститься в рассуждения по проблемам живописи. Собственно говоря, у женщины может быть такое красное тело лишь в том случае, если ее предварительно окунули в кипяток, чему обычно подвергаются не женщины, а раки. И все же этот румянец производит приятное впечатление, действует успокаивающе, особенно если начинаешь смотреть на это только как на расплывчатое пятно... - Бедняжка! Опять уснул!.. - Разве? - недовольно бормочу я, открывая глаза. - Вольно тебе говорить "опять", когда я вот уже две ночи глаз не сомкнул. - Должна сказать, что из-за тебя и я стала скверно спать в последнее время... Ну-ка ешь! Завтрак уже готов и доставлен из кухни на маленьком столике на колесах. Вообще в этой "студии" все оборудовано превосходно, если не считать того обстоятельства, что возле столика нет кровати. Ем как во сне, не разбирая, что ем, не чувствуя ничего, кроме горячего бодрящего кофе. Кофе как будто и в самом деле отпугивает от меня сон, потому что я снова вспоминаю о своем промахе и начинаю рассказывать Франсуаз о вчерашней досадной встрече с Вороном и Ужом под сенью богатого особняка. - Ты все еще остаешься дебютантом в своем деле, - вздыхает Франсуаз, закуривая сигарету. - Как ты мог не заметить, что они следуют за тобой? - Они не следовали за мной. Они там дожидались, шастая вокруг. - Догадались, что ты подслушиваешь? - Не допускаю. - Запросто могли догадаться. - Я включил аппарат совсем тихо. - Запросто могли догадаться, - повторяет Франсуаз. - Пока ты ужинал в ресторане. - Перчаточный ящик был заперт секретным ключом. - Секретным ключом!.. - Она презрительно кривит губы. - Да им ничего не стоило и машину угнать... - А они так и сделали... - Ах, вот оно что? - Женщина бросает на меня уничтожающий взгляд. - Только я уже успел убрать аппаратуру. - Где она сейчас? - Дома. Под паркетом. - А то, другое? - Другое, к сожалению, осталось в машине. Но едва ли они сумеют его обнаружить. - Едва ли... Больше полагайся на свой скепсис. - Извини, но не мог же я вертеться возле машины на глазах этих типов, рискуя раскрыться до конца. - Ты уже достаточно раскрылся. Куда ты сунул пистолет? - В новую банку из-под масла "шелл". - Ага, в масло! Поскольку тебе известно, что оружие должно быть всегда хорошо смазано. Ты и в самом деле не в меру сообразителен для твоей профессии. - Довольно этих пресных острот, - бросаю я. - В банке нет масла, там ветошь. - А как ты объясняешь, что они не угнали машину еще у ресторана, а сделали это чуть позже, перед твоим домом? - Вначале им не было приказано. Потом они получили указание и угнали. - Но ведь новое указание, вероятно, чем-то вызвано. Что могло случиться? - Не знаю. Кое-что, правда, случилось, но не имеет никакого отношения к моей машине... Закуривая свои "зеленые", я мысленно шлю Мери Ламур пожелание удачи, потому что в противном случае... - Ты опять тянешь мне душу! - Франсуаз, Димов убит. Женщина смотрит на меня таким взглядом, который, я это чувствую, пронзает меня насквозь. - Ты его убил? - Не говори глупостей. - А кто? Кратко рассказываю и эту историю, не пропуская и того, как я помог скрыться убийце. - Полиция, сказал я себе, не должна напасть на след артистки... - Потому что она тоже из числа твоих любовниц... - Ну вот, опять глупости! Потому, что мы заинтересованы в том, чтобы подозрение - если таковое возникнет - пало на людей из Центра, а не на случайные жертвы, вроде Мери. Это приведет цепную реакцию к концу... - Боюсь, как бы тебе в этой цепной реакции не оказаться четвертым звеном... - Это не исключено, если ты не поможешь мне разыскать мою машину. Без нее я как без рук... Франсуаз встает и уходит в спальню, где стоит телефон, но, прежде чем звонить, плотно закрывает за собою дверь. Ужасная женщина. Груба и подозрительна, как налоговый агент. Меня смущает то, что в спальне она остается слишком долго. Когда же наконец выходит, все становится ясно. Франсуаз сняла белый платок и освободила свои роскошные волосы, а вместо халата надела красивый шелковый пеньюар с голубыми и белыми цветами. - Дорогая моя, ты просто ослепительна в этом пеньаре, - бормочу я. И тут же спрашиваю: - Получится что-нибудь с машиной? - Не торопись. Делается. Она усаживается напротив, кладет ногу на ногу и задумчиво смотрит мне в лицо. - В сущности, ты должен быть доволен нынешним положением вещей. Твои противники один за другим выходят из строя. Значит, ты должен быть доволен. - Не совсем. Димова можно было скомпрометировать, предав гласности кое-какие документы. Всю свою ярость Димов должен был направить против Кралева и уничтожить его. А вышло, что ликвидирован Димов, а Кралев преспокойно здравствует. - Ну, ничего. Кралев уничтожит тебя, и на этом история закончится. Идеал потому и остается идеалом, что его никогда полностью не достичь. - Видишь ли, Франсуаз, твой милый реквием меня, конечно, глубоко трогает, но это несколько преждевременное оплакивание не должно затмевать твой рассудок. Я не вижу способа сделать больше в условиях, при каких мне приходится работать. Я почти изолирован, один против целой банды. Я уже раскрыт и почти все время нахожусь под наблюдением. Я... - Довольно, - обрывает меня брюнетка. - О себе ты мне можешь не рассказывать. - Важно другое, - заявляю я. - То, что дела в общем идут к намеченному концу. Близок день, когда Центр в теперешнем составе будет ликвидирован полностью. Во главе с Младеновым сформируется новый Центр, именно такой, каким вы желаете его видеть, - полностью подчиненный вам. - А тебе не приходит в голову, что, когда Младенов возьмет власть, ты можешь показаться ему лишним? - Младенов человек совершенно беспомощный, и он это прекрасно сознает, оставаясь наедине с собой. Пока что он волен выбирать себе помощника - либо меня, либо Кралева. Но когда помощник останется один, выбор решится сам по себе. - Ладно, - кивает Франсуаз, - подождем, пока помощник останется один. Она снова закуривает и пускает в мою сторону густую струю дыма. - Ты, конечно, соответствующим образом осмотрел квартиру Димова. Что любопытного удалось обнаружить? - Ничего такого, о чем бы мы не знали. Для более тщательного обследования у меня не было времени. - Неважно. Этим займутся наши люди. А теперь расскажи, о чем именно говорили те трое. Хотя к этому вопросу мы подошли только в конце разговора, я ждал его с самого начала и соответственно подготовился: почти дословно воспроизвожу услышанные реплики, исключая те, в которых речь шла об операции "Незабудка". Вернее, памятуя о своих обязательствах, я упоминаю и про операцию, но очень кратко и туманно: - Речь шла и о том, что следует продумать какую-то операцию, но ничего определенного услышать не удалось, потому что как раз в этот момент подошли те... Не могу себе позволить сказать больше, потому что, узнав преждевременно подробности операции, шефы Франсуаз и Леконта могут грубо вмешаться в это дело и провалить мой план. Ни к чему, в самом конце, создавать ситуацию, при которой Кралев мог бы ускользнуть. Не кто-нибудь, а я должен свести счеты с этим человеком. К моему удивлению, Франсуаз не проявляет особого интереса к упомянутой операции. - Ладно, - тихо говорит она и пускает мне в лицо еще одну струю дыма. - Посмотрим, что будет дальше. Я излагаю на скорую руку план ближайших действий. Франсуаз кивает или делает короткие замечания. Под конец она снова насквозь пронзает меня взглядом. - Хорошо. И помни, что я тебе говорила: в случае провала ты сам по себе. Если попытаешься сослаться на нас, то этим только усугубишь тяжесть своего положения. Она гасит сигарету и встает. - Если что, звони мне. До обеда я дома. После семи вечера тоже, если буду нужна тебе по делу. - Ты мне нужна, - бормочу я, тоже вставая. - Ты мне ужасно нужна. И обнимаю ее плечи, прикрытые шелковым пеньюаром. Она ловит мою руку и деловито смотрит на мои часы. - Пожалуй, я могла бы позабавить тебя часок. Хоть ты с разными своими интрижками этого не заслуживаешь. Но что поделаешь, такова уж я: не могу жить без дебютантов. И я жить не могу без таких вот пленительных женщин. Поэтому сильнее стискиваю ее в объятиях, рассеянно думая о том, что людей нашего сорта даже в постели не оставляют одних. Может быть, именно поэтому Франсуаз никогда не произносит нежных слов, ничуть не сомневаясь, что где-то рядом вращается магнитофон, готовый навеки запечатлеть уходящее мгновенье. "Остановись, мгновенье!" - как сказал Фауст или кто-то другой. Когда кто-нибудь идет за тобой по пятам, ты, естественно, стремишься как можно скорее ускользнуть от него. Но иногда проще пойти ему навстречу и сказать: "Здорово, как делишки?" Нечто подобное случилось и со мной. После того как накануне вечером меня поймали на месте преступления, после того как за мною следили по всему городу, наконец, после того как люди из Центра угнали мою машину, я прихожу к десяти часам в этот самый Центр, звоню, нахально прохожу мимо открывшего мне Ворона, от изумления разинувшего рот, и спокойно направляюсь в свою комнату. Свалив на стол стопку экземпляров журнала, только что взятых из типографии, сажусь на стул и, следуя высшим образцам американского воспитания, кладу ноги на письменный стол. Через непродолжительное время в комнату входит Младенов. Весть об убийстве Димова, очевидно, уже дошла до Центра, потому что костлявая фигура заметно выправилась, да и в походке чувствуется достоинство настоящего шефа. Он с явным укором смотрит на мои покоящиеся на столе ноги, но, поскольку я не нахожу нужным переменить позу, приступает к делу: - Эмиль, мы ведь договорились: твое дальнейшее пребывание в Центре нежелательно. - Судя по всему, ты уже посвящен в шефы, - отвечаю я, не приходя в трепет от его важного вида. - Что-то в этом роде. Сегодня утром тут имел место разговор с ответственными лицами, и руководство было возложено на меня. Между прочим, мне было сделано напоминание, что тебя следует незамедлительно удалить из Центра. Должен тебе сказать, что со стороны кое-кого, - старик подчеркнул местоимение, - мне довелось услышать обидные намеки, будто я нахожусь под твоим влиянием. Это тем более обязывает меня ускорить твой уход. Мне бы следовало ответить ему: "Значит, я обеспечил тебе хорошее наследство, сделал шефом, а теперь ты воротишь от меня нос, да? Погоди, старик, так дело не пойдет". Но к чему это ребячество, и потом, как можно говорить то, что думаешь, в комнате, где все подслушивается? Поэтому я довольствуюсь тем, что бормочу: - Всю жизнь мечтал о вашем Центре. Принес вот экземпляры последнего номера, как было условлено. Об остальном не волнуйся. Можешь считать, что мы не знакомы. Младенов пытается выразить какой-то лицемерный протест, но расчетливость берет в нем верх, и он сухо замечает: - Так будет лучше всего. Впрочем, если ты не торопишься, подожди минут десять. Кралев хотел с тобой поговорить. Новый шеф слегка кивает мне и уходит. На сей раз осанка его выправилась заметней, поскольку с плеч свалилось бремя дружбы, чреватой многими неприятностями. "Почему бы нет, подожду, - рассуждаю про себя. - Человек никогда не знает, как может обернуться предстоящий разговор". Кралев, очевидно, где-то в бегах. Однако он не заставляет меня долго ждать. Спустя всего лишь несколько минут он врывается в комнату и останавливается перед моим столом, угрожающе заложив руки за спину. Черные глазки его налились кровью от злобы, прядка жирных редких волос съехала на лоб. Этот устрашающий вид не повергает меня в трепет, поскольку другого я и не ждал. Более неожиданной представляется его реплика: - Где девушка? Ну и ну! Я готов был услышать "где ты был вчера вечером?" или "кто убил Димова?", только не "где девушка?". - Вышла замуж, - холодно говорю в ответ. - За кого? - спрашивает Кралев и делает шаг вперед. - За Младенова. - Ты что, идиот?! - взрывается Кралев, который уже явно не в состоянии владеть собой. - Как может дочь выйти замуж за своего отца? - А, ты о дочке спрашиваешь? А я подумал, что ты интересуешься Мери Ламур. - Слушай, - рычит черномазый сквозь зубы. - Не морочь мне голову! Где девушка? - Если речь о Лиде, не имею понятия. - Лжешь! - Я лгу только в случае крайней нужды, - спокойно уточняю я, доставая сигареты. - А сейчас такой нужды нет. Может быть, я и знал бы что-нибудь о ней, если бы твои болваны не совались куда не следует. - О чем ты болтаешь? - А о том же самом! Сижу вчера вечером в "Колизее" с одной приятельницей, гляжу - Лида. Зная, что я после обеда буду в "Колизее", пришла туда - у нее ко мне серьезный разговор. Не могу же, говорю ей, бросить свою приятельницу ради беседы с тобой. Но Лида очень настаивала, и вид у нее был до крайности встревоженный, и я пообещал заехать к ним позже. "Нет, - говорит, - я больше с папой не живу, перебралась пока что в отель близ площади Звезды". - "Хорошо, я приду в отель". - "Не хочу, - говорит, - чтоб ты приходил в отель". - "Тогда скажи, что ты хочешь, видишь ведь, что я не один". Тут она назвала улицу, где мы должны встретиться, условились о времени и наверняка бы встретились, если бы эти твои типы меня не поприжали. - Лжешь! - повторяет Кралев, на этот раз не столь уверенно, так как, видимо, что-то соображает. - Я говорю правду, а ты хочешь - верь, хочешь - нет. - Смотри, как бы ты не запутался в собственных плутнях, - бормочет Кралев. - Возле площади Звезды не миллион отелей. Я все их проверю, и, если окажется, что это враки, приготовь завещание. - Не думаю, чтоб Лида стала называть там свое имя, раз она сбежала, - вставляю я. - Как она назвалась, это не имеет значения. Мы обнаружим ее в любом случае. Ну, а если ты солгал, тогда... - Ладно, - прерываю я его. - Это я уже слышал. Вот тебе готовые экземпляры. А сейчас распорядись, чтоб те болваны вернули мне машину. - Какую машину? - удивляется Кралев. - Ту самую, мою, которую ты приказал угнать. - Тут другой издает приказы. Почему бы тебе не обратиться к Димову? Черномазый испытующе смотрит мне в глаза, однако слишком он наивен, если надеется поймать меня. - Зачем мне обращаться к Димову? Я не такой простак. Знаю, кто мутит воду. - Ты другое знаешь! - ревет Кралев мне в лицо. - Иначе ты пошел бы к Димову, с самого утра пошел бы, потому что Димов уступчивее меня. Но Димова больше нет, Димов на том свете! Кто его отправил на тот свет, ты? Кралев устрашающе навис над письменным столом, и мне трудно устоять перед желанием вскинуть ногу и пнуть ботинком в его квадратную челюсть. - Не брызгай на меня слюной, - говорю. - Отойди подальше. А главное, не мели вздор. Про то, что Димов отправился на тот свет, я впервые слышу. И если его насильственно отправили на тот свет, то не трудно догадаться, кто это сделал. - Не трудно, верно сказано. Ты загнал его в гроб. - Видишь ли, Кралев, ты, наверно, лучше меня знаешь толк в убийствах и не станешь отрицать, что для предумышленного убийства нужен мотив. Тебе же отлично известно, что у меня не было никаких оснований убирать Димова. А вот тебе зачем понадобилось делать изумленный вид, будто впервые слышишь, когда я сказал, что Младенов женится на Мери Ламур? - Потому что и это твои очередные измышления... - Этот брак зарегистрирован в мэрии Девятого района, о чем там имеется акт под номером 5311. Брак зарегистрирован только вчера утром. В силу этого брака наш Младенов завладел богатой наследницей, если верить тому, будто Димов все завещал Мери. Тебе ясно? Ясно, конечно, только ты умеешь прикидываться дурачком, чуть только запахнет паленым. - Попридержи язык! - рычит Кралев, но в голове у него, как видно, засело другое. - Распорядись, чтоб мне вернули машину! - напоминаю я. Он смотрит на меня рассеянно, будто не понимая моих слов, потом безучастно говорит: - Машина твоя внизу, на улице. Выметайся и уезжай. Чтоб ноги твоей больше тут не было. Моя таратайка действительно ждет меня внизу, будто ничего не случилось. Отъехав от места и взглянув в зеркало заднего вида, я убеждаюсь, что нашел то, что искал: "пежо" Ворона катит за мною следом, почти не скрываясь. История встречи с Лидой сослужила мне добрую службу, зато обеспечила нежелательный надзор по крайней мере до вечера. Мой "ягуар" пробирается по мрачному коридору Рю де Паради, которую я покидаю навсегда. Нечто вроде повторного изгнания из рая, притом без всякой Евы. Бесшумное изгнание из хрустально-фарфорового рая, где так и не успел прогуляться слон моей мечты. Хотя, выражаясь фигурально, черепков разбито уже немало в этом предприятии под вывеской ИМПЕКС. Когда за тобой кто-то следит, не подавай вида, что ты его заметил, дабы не портить ему настроение. Но если тебя преследует такой болван, как Ворон, подобная учтивость ни к чему, особенно если тебе необходимо уединиться. Все же я продолжаю ехать медленно и, чтобы усыпить бдительность болвана, не обращаю на "пежо" никакого внимания. И лишь когда мы оказываемся перед Оперой и мне удается увериться, что от Ворона меня отделяют две машины, я выруливаю на простор и стремительно еду на красный свет. Полицейский издает пронзительный свист, но движение здесь такое, что ему не до меня. "Ягуар" с предельной скоростью мчится по авеню Оперы, пересекает Риволи, площадь Карусель и выходит на набережную. Раз Ворон до сих пор не настиг меня, то теперь это ему и вовсе не удастся, потому что движение по набережной значительно менее затруднено, а моя антилопа изумительно подвижна. Я гоню машину с недозволенной скоростью, как, впрочем, делают все вокруг меня, проезжаю Бастилию, Домениль, пересекаю Венсенский лес и выхожу на Марну. В будни тут безлюдно и тихо. В почти неподвижных маслянисто-зеленых водах реки плывут темные тени деревьев. Пляж-купальня пустует. Маленькие пивные тоже. Проехав с километр по узкой асфальтированной дороге вдоль реки, я сворачиваю в сторону и останавливаю машину на небольшой поляне среди кустарников. Необходимо покончить с последней задачей, оставшейся не выполненной вчера вечером. Имеет смысл пустить в ход остальную часть техники - не знаешь ведь, что тебя ждет. Вооружившись отверткой, я залезаю под машину. Винты, которыми владелец гаража прикрепил металлическую коробочку, отвинчиваются легко, но у меня в самом начале возникает такое чувство, что коробочка не в меру легка. Ничего удивительного - оказывается она пуста. Значит, машину мне вернули после тщательного обыска и соответствующих изъятий. Швырнув коробку в кусты, я открываю багажник. Банка из-под масла налицо, но это ни в какой мере не успокаивает меня. Потеря техники, хранившейся под шасси, столь трагична, что ставит под угрозу исход всей операции. Единственное мое утешение в подобных тяжелых случаях в том, что, как бы они ни казались невероятными, они все же предусматривались мной, и игра продолжается. Это не такое уж большое утешение, но за неимением другого... Надо воспользоваться хотя бы тем обстоятельством, что за мной в данный момент не тащится хвост в виде Ворона или Ужа. Закрыв багажник, сажусь в "ягуар" и еду к пригороду Ножан. Найдя местное почтовое отделение, заказываю срочный разговор с Марселем и связываюсь с Лидой, чтобы узнать, соблюдает ли она мои инструкции, и дать ей кое-какие дополнительные наставления. Потом снова сажусь в свой драндулет и возвращаюсь в город, минуя, однако, улицы, где можно столкнуться с неприятными знакомыми. Возле вокзала Сен-Лазер я въезжаю на Римскую улицу, изобилующую радиопринадлежностями, как Рю де Паради - изделиями из фарфора. Микрофончик, небольшой усилитель и несколько метров проволоки, приобретенные мною, вызвали бы, наверное, насмешливую улыбку у любого из моих коллег, но ничего не поделаешь, подчас обстоятельства вынуждают поступать чисто любительски, используя подручные средства. Заперев пакетик в перчаточном ящике, еду дальше. На площади Сен-Огюст забегаю в кафе и съедаю свой каждодневный бифштекс с картофелем. Невзирая на то, что после обеда я выпил двойной кофе, мне ужасно хочется спать, и я прихожу к мысли, что могу позволить себе поспать часика два до того, как приступить к дальнейшему. Подъехав к дому, я без особого удивления устанавливаю, что два знакомых мне в лицо эмигранта уже ждут моего прибытия, сидя в обшарпанном "оппеле" и вооружившись газетами. Они смотрят на меня, только чтоб убедиться в моем появлении, и я с полным спокойствием перебираю ногами свои девяносто две ступени, подымаюсь к себе. Прежде чем лечь в постель, заглядываю на всякий случай под газовую плиту, чтоб проверить, все ли там на месте. Устройство лежит там, где я его оставил. Однако печка все же была сдвинута в мое отсутствие - волосок, использованный мною в качестве приметы, испарился. Следующий по порядку. И снова не я. Мы провожаем Димова. И Димов будет покоиться недалеко от Гейне и Стендаля. Для него это прекрасная возможность познакомиться на том свете с именами писателей, о которых при жизни он едва ли слышал. Версия нашего домашнего врача с огромной головой и в темных очках все та же - "разрыв сердца". Очевидно, в кармане этого человека других диагнозов нет. Пробитый висок прикрыт цветами, и его не видно. Вообще какой смысл поднимать шум вокруг какого-то семейного скандала? Но среди эмигрантов опять тайно распространен слух, что и эта смерть - дело рук коммунистов. Может быть, именно поэтому, а может, потому, что сегодня нет ни одного интересного матча, на кладбище собралось человек сто. Цвет эмиграции в полном составе. Я тоже тут. Признаться откровенно, покойный не фигурировал в списке моих друзей. Но это не имеет значения, так как у меня совсем нет друзей. И потом я пришел сюда не столько ради покойника, сколько ради двух-трех живых. Один из них - в черном костюме, с благородной старческой осанкой и вызывающе выставленным вперед кадыком - произносит в данный момент надгробное слово. После того как три дня назад он говорил о молодой гвардии, сегодня он отдает дань старой - испытанным борцам, к числу которых принадлежал и покойный, до последнего вздоха хранивший верность национальным идеалам. И вообще слова расточаются щедро, поскольку они ничего не стоят и поскольку для некоторых людей нет ничего приятнее, чем упиваться мелодией собственного голоса, особенно торжественно-траурной. За часы, прошедшие с момента нашего расставания, Младенов обрел еще бОльшую уверенность. В конце каждой фразы он запрокидывает свое темя с реденькими седыми волосками, как бы спрашивая: "Хорошо сказано, не так ли?" - и часто выбрасывает вперед костлявый кулак, будто собираясь дать кому-то в нос. С особым пафосом он говорит о тех, кто не оставит священное дело незавершенным, очевидно имея в виду главным образом себя. Вопреки ожиданиям, я вижу Мери Ламур не у гроба, а где-то позади всех. Случайно глянув в мою сторону и заметив меня, женщина подходит без всякой осторожности и шепчет: - Ты должен помочь мне, Эмиль. Я попала в настоящую ловушку. Я озираюсь по сторонам, но стоящие впереди все до одного поглощены надгробным словом, в том числе Ворон и Уж, которые, следя за оратором, даже рты раскрыли от изумления перед его способностью говорить так много и ничего не сказать. - В какую ловушку? - тоже шепотом спрашиваю я. - Твой Младенов требует, чтобы я перевела на него все наследство. Если, говорит, не сделаешь этого, выдам тебя полиции. - Не бойся. Уйдет еще по меньшей мере два-три дня на всякие формальности, пока ты получишь наследство. - Два-три дня не так много. - Достаточно. За это время я сумею укротить старца. - Правда? - Раз я говорю... - Я умру от страха. Он меня выдаст глазом не моргнув. - Не бойся. Он только стращает тебя. Если боишься, не возвращайся на ночь к старику. Пережди где-нибудь в другом месте. Ступай в отель "Националь". Отель огромный. Никто тебя не заметит. Может, и я к тебе наведаюсь. - Так я и сделаю. А ты приходи непременно. Вся надежда на тебя. Мери Ламур бросает на меня взгляд, совершенно не уместный при подобных обстоятельствах, но я глазами предлагаю ей вернуться на свое место, и она подчиняется. В скорбной тишине бодро звучит призыв о вечной памяти, затем следует ритуал опускания тела и, наконец, знакомый дробный стук падающих на крышку гроба комков земли, хотя и глухой, но несравненно содержательнее любых слов. Толпа направляется к выходу. Я скромно жду в сторонке, пока проследуют величины. Кралев с Младеновым идут вместе, занятые разговором. Поравнявшись со мной, Кралев бросает короткий взгляд в мою сторону и, как бы не заметив меня, о чем-то сообщает Младенову. Тот смотрит на часы и кивает головой. Вполне резонно предположить, что они договариваются о встрече. Неизвестно только, где и когда. Но вне зависимости от того, произойдет встреча или нет, где и когда она состоится, я действую по заранее принятому плану. План этот предельно прост, потому что в основе его лежит правило: делай то, что единственно возможно в данных обстоятельствах. Мое появление на похоронах рассчитано, кроме всего прочего, на определенный практический эффект: я намерен дать понять некоторым людям, что мне больше незачем скрываться и плевал я на тех, кому захочется и впредь за мною следить. Двигаясь в своем "ягуаре" к площади Клиши, я устанавливаю, что "оппель" двух знакомых мне эмигрантов исчез. И "пежо" Ворона тоже не видно. Однако я не тороплюсь радоваться свободе и, поглядывая в зеркало, пристально слежу за пейзажем позади меня, равно как и за такси передо мной, в котором устроился Младенов. Постепенно в хаотическом уличном движении все назойливей бросается в глаза один часто повторяющийся элемент: это обычный серый грузовичок, чей добродушно-будничный вид так обманчив. Порой он исчезает в наплыве машин или пропадает за поворотом, потом снова возникает, едва видимый вдали. Может быть, тут просто совпадение, но в данных обстоятельствах это маловероятно. Проверка отелей вокруг площади Звезды, наверно, уже закончилась. Чтоб добраться до Лиды, у Кралева есть единственная возможность - следовать за мною по пятам. Пока тлеет эта надежда, будет продолжаться слежка за мной, но будет продолжаться и моя жизнь. Потому что, не надейся Кралев на то, что я наведу его на след Лиды, он бы наверняка меня уже пристукнул. Насколько можно судить по направлению следования такси, Младенов возвращается домой. Для меня сейчас это наилучший вариант, вот только бы как-нибудь избавиться от серого грузовичка. Такси и в самом деле сворачивает в сторону Рю де Прованс. Не обращая больше на него внимания, я еду своей дорогой, поворачиваю на Осман и устремляюсь к площади Звезды. Грузовик по-прежнему позади меня, хотя и довольно далеко. Столь продолжительное совпадение пути не может быть случайным. Пока я соображаю, как избавиться от грузовичка, замечаю еще один часто повторяющийся элемент пейзажа, на этот раз переднего. Это темно-синий спортивный "меркурий", промелькнувший еще на Клиши. Значит, я блокирован с обеих сторон, к тому же машина у впереди идущего спутника достаточно мощная, чтоб попытаться ускользнуть от нее с помощью какого-нибудь дешевого приема. Когда две машины издали бдительно стерегут тебя, несмотря на то, что ты неожиданно сворачиваешь то сюда, то туда, в голову невольно приходит мысль, что они снабжены необходимой радиоаппаратурой. Это еще больше осложняет проблему бегства. Мне не остается ничего другого, как проститься со своей машиной и вернуться к традициям славной пехоты. Тем временем у меня пропадает всякий интерес к площади Звезды. От попытки создать впечатление, будто я еду в тот квартал с намерением посетить Лиду, после чего бесследно исчезнуть, приходится отказаться. Проститься с машиной вовсе не значит бросить ее на другом конце города. Когда, свернув на улицу Тронше, достигаю Мадлены, я убеждаюсь, что темно-синий "меркурий" опять передо мной. Не обнаруживая признаков паники, продолжаю двигаться дальше и, вращая одной рукой руль, другой отпираю перчаточный ящик и перекладываю купленные утром вещи себе в карман. Не забываю и упаковку, так как обозначенное на ней название фирмы может прозвучать для кого-нибудь весьма интригующе. Теперь машина очищена. Остается только приютить ее где-нибудь. Обогнув Биржу, выезжаю на улицу Вивьен. Темно-синий "меркурий" остался где-то в стороне, но грузовичок за мной в сотне метров. Ставлю машину, воспользовавшись первым попавшимся местом и, выскочив из нее, ныряю в пассаж Вивьен. Пассаж длинный, но посередине имеет прямоугольный излом. В самом углу этого излома есть старая букинистическая лавка, витрины которой загромождены полками с пыльными книгами. Мне суждено почтить память Тони, повторив его номер. Войдя в лавку с беспечным видом человека, заглянувшего сюда из любопытства, я начинаю просматривать тома, стоящие на стеллаже в углу, не утруждая себя чтением заглавий. Владелец лавки, пожилой здоровяк с добродушным лицом, не обращает на меня ни малейшего внимания. Он увлечен разговором с таким же пожилым клиентом относительно фантастической цены, по какой было продано с торгов первое издание "Цветов зла". Потом разговор перекинулся на самого Бодлера и занимаемое им место во французской поэзии, причем один из оппонентов относил его к представителям парнаса, а другой - к символистам. Однако голова моя занята в данный момент не столько "Цветами зла", сколько не менее зловещим цветком под скромным названием "Незабудка". Это не мешает мне следить сквозь щель между двумя полками за движением в пассаже. Несколькими минутами позже мимо витрины характерной походкой преследователя проходит незнакомый человек, который только из приличия не пускается бежать. Вскоре такой же походкой следует второй человек, но в обратном направлении. Я уже перебрал всю верхнюю полку и перехожу к следующей. В подобные моменты проявлять нетерпение не годится. В этом смысле весьма назидателен пример Тони. Преждевременный выход вызывает цепную реакцию, которая тебя отправляет на тот свет. Быть может, Тони, на свое несчастье, сунулся в книжную лавку, а не в бистро. Зайди он в бистро, имел бы все шансы как следует выпить, а что делать в книжной лавке, кроме как повертеться немного и уйти? - Вы что-то ищете? - услужливо спрашивает старик, заметив наконец мое присутствие. - Ищу первое издание "Кандида", - отвечаю я, лишь бы что-то сказать. - Ха-ха-ха, я тоже! Если найдете, сообщите мне. Он смотрит на меня так, будто я его бог знает как распотешил, и добавляет: - Только запомните на всякий случай, что первое издание "Кандида" и форматом своим, и объемом отличается от серии "Иллюстрасион". Поблагодарив за информацию, я покидаю лавку. На всякий случай выхожу с другой стороны пассажа и вскоре попадаю в сад Пале Ройяль. Сад окружен длинными аркадами, где лишь изредка мелькают одинокие прохожие, и ты издалека можешь видеть, есть у тебя кто-нибудь впереди или позади. Прохожу для верности вдоль всей аркады и, очутившись на крохотной площади Пале Ройяль, беру такси. - Замечательный денек, не правда ли? - говорит пожилой шофер, с грохотом подгоняя видавший виды экипаж. Это из простой болтливости. - Чудесный! - бормочу я, думая совсем наоборот. Предательски скрипит ржавый замок, когда я поворачиваю ключ, но на лестнице, к счастью, ни души. Войдя в темное помещение, запираюсь изнутри. В глубине чернеет еще одна дверь, ведущая, надо полагать, на запасную лестницу. При нажатии на нее убеждаюсь, что и она заперта. Рядом выключатель, но я не решаюсь проверить его исправность. Сквозь небольшое чердачное оконце, забранное толстой ржавой решеткой, поступает пока что достаточно света. Надо поторапливаться, а то уже темнеет, и свет в оконце скоро погаснет. Притом всякое промедление уменьшает мои шансы услышать то, что можно услышать при должной расторопности, если внизу действительно произойдет какая-то встреча и если таковая еще не произошла. Это помещение, вероятно, годами не использовалось - так все тут опутано паутиной. По одну сторону громоздятся два старых шкафа, сломанные стулья и куча книг и газет, покрытых таким слоем пыли, что даже букинист из пассажа Вивьен не обратил бы на них внимания. Что касается меня, то мое внимание сосредоточено сейчас на дымоходах, прилепившихся к стене чердачного помещения. Восстановив в памяти устройство младеновских апартаментов, я прихожу к заключению, что второй дымоход справа связан с камином в холле. При помощи перочинного ножа и при известном терпении мне удается вынуть из кладки дымохода один кирпич, потом еще один. Все это приходится делать без лишнего шума. Подсоединив к одному краю микрофон, я через образовавшееся отверстие опускаю его вниз, но настолько, чтоб он предательски не высунулся над очагом камина. Другой край провода закрепляю на спинке кресла-ветерана и подсоединяю к нему усилитель с наушниками. Затем сам устраиваюсь на пыльном ветеране, надеваю на голову наушники и осторожно закуриваю сигарету. Мне и во сне не снилось, что моя очередная миссия будет осуществляться с такими удобствами. Некоторое время я ничего не улавливаю. Потом слышится шум открывающихся и закрывающихся дверей и другие не имеющие значения шумы. После едва слышного звонка снова открывается дверь и раздаются шаги нескольких пар ног. - А зачем эти двое явились сюда? - звучит недовольный голос Младенова. - Для охраны, - громогласно объявляет Кралев. Из сказанного явствует, что "эти двое" - Ворон и Уж. Слышится шум передвигаемых стульев. Вероятно, вновь пришедшие размещаются. - Вильямса еще нет... - говорит старик после небольшой паузы. - Вильямс не придет, - заявляет Кралев. - Как так не придет? Мы же должны были уточнить подробности операции? - Все уже уточнено. Проведение операции возлагается на меня. - Как это так вдруг? - Вот так, вдруг. Нельзя без конца толочь воду в ступе. Завтра я уезжаю. - Ну хорошо. А мне что, и слова сказать нельзя? Зачем было тогда устраивать эту встречу? - Чтоб поболтать о других вещах, - небрежно отвечает черномазый. - Слушай, Кралев, если ты полагаешь, что все пойдет так, как прежде, то должен сказать, что ты глубоко ошибаешься. Ты слышал сегодня лично от Вильямса, что главой Центра буду я. Руководителем в полном смысле этого слова, ясно? От привычной практики - вести переговоры с Вильямсом, а меня ставить в известность потом - ты должен раз и навсегда отказаться. - Это мы еще посмотрим, - сухо заявляет Кралев. - То есть как "посмотрим"? Разве не слышал, что утром сказал Вильямс? - Так то было утром. А сейчас вечер. За это время выяснилась масса вещей. - Что выяснилось? - повышает тон Младенов. - Ты опять пытаешься мутить воду? Если при Димове всякие трюки сходили тебе с рук, то при мне на это не рассчитывай, запомни хорошенько! Этим твоим ухваткам придется положить конец. Понял? - Я затем и пришел, чтоб положить конец, - все так же спокойно говорит Кралев. - Тебе недолго ждать, Младенов. Сегодня вечером придет твой конец! - Что за представление? - восклицает старик с возмущением, но и с нотками инстинктивного страха. - Мы пришли не на представление, - сурово отвечает Кралев. - Мы пришли, чтоб исполнить приговор. Вынесен он не нами, мы лишь исполним его. - Приговор за что? - спрашивает старик, и голос его срывается от страха. - За убийство Димова. Ты убил Димова, чтоб занять его место. А перед тем женился на его наследнице, надеясь загрести себе деньги. - Тут какая-то ошибка... Кралев пускает в ход свой юмор: - Ошибка-то есть, твоя собственная. А вот прощенья не будет. - Уверяю вас, произошла ошибка, - уже в панике настаивает старик. - Димова убила Мери Ламур. - У Мери Ламур на такое дело ни ума не хватит, ни духу. Какой ей резон, Мери, выходить за тебя замуж? - Да не в этом суть!.. - Убийство Димова - это одно твое преступление, - не слушая его, продолжает черномазый. - Другое дело более тяжелое: ты вовлек в Центр Бобева!.. - Так ведь я же его вышвырнул сегодня утром. Я его вышвырнул... - Да, но после того, как его вовлек. И после того, как он причинил нам столько вреда и причинил бы больше, не вмешайся я в это дело. В этот момент Кралев, очевидно, встал или собрался встать, потому что слышится голос старика, который говорит: - Сядь, Кралев. Сядь, разберемся!.. И тут же звучит голос Кралева, но обращен он уже не к Младенову, а к кому-то другому: - Ну-ка! Чего ждешь? Пока он начнет орать? - Постойте!.. - кричит Младенов. Но в это мгновение раздаются четыре тупых выстрела из пистолета, снабженного глушителем. А затем хриплый голос Ворона: - Все перепачкаем. Надо было заняться этим где-нибудь в другом месте. Как тут скроешь... - Чего нам скрывать, все свалим на этого негодяя Бобева, - отзывается Уж. И они начинают громко обсуждать вопрос о том, как замести следы. Я снимаю наушники и встаю. В помещении уже почти совсем темно. Только у самого окошка еще витает голубовато-серый сумрак. И в этом сумраке с пистолетом в руках стоит Кралев. - Ты все слышал? - спрашивает Кралев своим громовым голосом, направляя пистолет мне в живот. Я молчу и машинально оцениваю в уме создавшееся положение, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход. Но выхода нет. - Слышал? - громче повторяет Кралев. И, видя, что я не собираюсь отвечать, добавляет: - Если слышал, то процедура тебе уже знакома. Можно было бы испробовать, например, внезапный прыжок, но это отчаянный шаг, потому что пуля пронижет меня еще до прыжка, а если даже не пронижет, снаружи уже наверняка стоят в выжидательных позах Ворон и Уж, и то, чего не сумеет сделать Кралев, сделают общими усилиями втроем. И все же внезапный рывок остается моим единственным шансом. Поэтому я пристально слежу за черномазым, выжидая удобный момент. Но и Кралев внимательно наблюдает за мной. Он, как видно, по-своему истолковал мой взгляд, потому что вдруг почти с любопытством спрашивает меня: - Страшно тебе? Может, меня только разыгрывают, мелькает у меня в голове. Может, черномазый пришел лишь затем, чтобы припугнуть меня этим пистолетом и вырвать какое-то признание. Но и эта мысль малоутешительна. Если он намерен что-то из меня вырвать, значит нечто такое, чего я не смогу ему сказать. Следовательно, меня ждет то же самое. - Мне также вынесен приговор? - спрашиваю я в надежде что-нибудь уловить. - Смертный приговор, - уточняет Кралев. - Как видно, приговоры выносишь ты сам и сам же их исполняешь. - Не я их выношу, - отвечает черномазый. - И ты отлично знаешь, что не я, тебя предупредили об этом, но ты не можешь не прикидываться дурачком. Я молча соображаю, что если удастся затянуть разговор еще немного, то совсем стемнеет и будет больше шансов испробовать номер с прыжком. - Ты воображаешь, что очень ловко прикидываешься, - продолжает Кралев, - но это тебе удается только потому, что ты настоящий дурак. Не будь дураком, ты бы догадался чуть пораньше снять эти наушники. Тебя бы это не спасло, но по крайней мере затруднило бы мою задачу. Ты мог бы сообразить, что устраиваемые тобой гонки - чистейшая глупость. Мы еще в тот день сунули в твою машину маленькую вещицу, которая посылает в эфир свои "пи-пи-пи" и издали сообщает нам, где ты. Даже если ты случайно вывернешься, все равно ненадолго. Вчера вечером мы также наступили тебе на хвост, когда ты приехал следить... - Я ведь сказал, что у меня была назначена встреча. - Да, но я не так глуп, чтоб этому поверить. Ты, к примеру, поверил сегодня после обеда, что мы оставили тебя в покое, и очутился здесь, хотя мы просто-напросто ждали тебя, сидя у окна в доме напротив, - к чему тратить силы, гоняясь за тобой... Слушая одним ухом его глупое хвастовство, я продолжаю соображать. Судя по всему, грузовичок и спортивный "меркурий" были посланы не Кралевым. И если я каким-нибудь чудом вырвусь из рук черномазого, то лишь для того, чтоб попасть в другие руки. Может, я не такой уж дурак, но должной осторожности не проявил. Заложи я чем-нибудь дверь с черного хода, Кралеву нелегко было бы добраться до меня. Хотя и это едва ли помогло бы мне. Словом, иди жалуйся отцу с матерью... - Я пришел, желая оказать услугу Лиде, - говорю я, лишь бы не молчать. - Лиде хотелось знать, что вы решите, если ты надумаешь поговорить о ней с отцом, и... - Врешь, - прерывает меня Кралев, - Лиды, как нами установлено, в Париже нет. И это все твои мерзкие плутни... - За них вы мне вынесли приговор? - Ты сам отлично знаешь за что! Ты предатель, Бобев, и сейчас заплатишь за свое предательство. - Это я слышал еще тогда, когда вы хотели выкупать меня в ванне. - Тогда обвинения против тебя были пустяковыми. Мы видели в тебе только французского агента. А теперь стало ясно, что ты еще и болгарский агент. - Ты, видать, не в своем уме, - говорю. - Либо нарочно придумал такое, чтоб отомстить мне за другие вещи. - Пусть будет так, - уступает Кралев. - А сегодня с утра где ты пропадал? - Спроси у Ворона, он ходил за мною по пятам. Или спроси свою пищалку, она ведь все тебе говорит. - А ты сам почему не хочешь ответить? Потому что ездил передавать, так? Только передатчика не оказалось под руками. Исчез, яко дым! На чердаке слышится что-то вроде кашля - это Кралев смеется с явным злорадством, не спуская, однако, с меня глаз. - Ты мог бы объяснить, зачем тебе этот передатчик? Впрочем, ладно, оставим его. Мы знаем, что понадобился он тебе для связи с Болгарией. Скажи хотя бы, от кого ты его получил? - Тут явное недоразумение... - бормочу я, соображая, что на чердаке уже достаточно темно, чтоб при первом удобном случае испробовать номер с прыжком. Но либо Кралев отгадал мои мысли, либо это простое совпадение: из левой руки черномазого вырвался широкий сноп ослепительного света и ударил мне в лицо. - Мешает тебе? - с участием спрашивает Кралев. - Ничего не поделаешь, неудобно говорить в темноте, к тому же я могу ошибиться и попасть в голову вместо живота. Я, понимаешь, всегда стреляю в живот: и попасть легче и верней, особенно если всадишь всю обойму... Так недоразумение, говоришь, да? Он замолкает и некоторое время следит за тем, как я мучительно щурюсь и мигаю. - Мигай чаще, - советует Кралев. - Не так режет глаза... Недоразумение, а?.. Верно, только мы его уже рассеяли, это недоразумение... Оказалось, владелец гаража работал на вас, а жена его - на нас. Как ты приезжал, как тебе поставили передатчик - все мы выяснили. Его, к твоему сведению, пристукнули, потому что так было обещано его жене. Она еще молода, и у нее были виды на другого. Житейские дела. А теперь настало время тебя пристукнуть... - Послушай, Кралев, - говорю я, отворачиваясь от фонаря, - ты уже пристукнул Милко. Пристукнул у меня на глазах. Жаль, что я не имел возможности вмешаться. Но об этом я подробно уведомил французов. Уведомил я их и о том, что ты решил ликвидировать меня... - Интересно, - насмешливо бормочет черномазый. - Имей в виду, что сейчас я зря болтать не стану. Я в твоих руках, и ты действительно можешь меня пристукнуть, только помни, что если в этот раз тебя простили, то теперь ты заплатишь с лихвой. Станешь на одну голову короче, только и всего. - Болван! - рычит сквозь зубы Кралев. - Нашел чем запугать. Да не то что Милко и тебя, я дюжину таких, как вы, отправлю на тот свет, и никто меня пальцем не тронет, балда! Ты что, не понял до сих пор, что коммунистов тут не считают за людей? Пнуть ногой собаку куда опаснее, чем убрать коммуниста. Нашел тоже чем меня стращать, болван этакий! - бормочет Кралев, как бы обращаясь к невидимому свидетелю. - Не шевелись! - вдруг рявкает он. Я только попытался защитить рукой глаза от ослепительного света. - Послушай, ты, мошенник, - обращается ко мне черномазый более спокойным тоном. - Если тебе вздумалось поторговаться, то начал ты не с того конца. Вообще французами меня не запугаешь. Так что, ежели решил поторговаться, давай это делать серьезно. "Значит, это и в самом деле игра, - думаю я, по возможности стараясь прищуренными глазами следить за поведением черномазого. - Вот почему Кралев так говорлив. Ничего. Все же это обещает какую-то отсрочку". - Ну ладно, - бормочу я. - Говори, что ты предлагаешь. И убери свой фонарь от моих глаз. Кралев великодушно отводит на несколько сантиметров сноп света, так что теперь хоть один глаз у меня отдыхает. - Где Лида? - спрашивает черномазый. - В этом и заключается торг? - Да. Говори, где Лида, и убирайся с моих глаз. - Постой, так это не делается! - останавливаю я его. - Говори, где Лида, и получай обойму в спину. В живот или в спину - результат один и тот же, Кралев. - Даю слово, что стрелять не буду! - Какая мне польза от твоего слова? Мне не слова нужны, а гарантия! - Какая гарантия? Уж не вручить ли тебе мой пистолет? - Я не такой жадный, - отвечаю. - Достаточно с меня, если мы его поделим: тебе пистолет, а мне патроны. И то покажи сначала, что у тебя в карманах нет запасных. - Слишком уж ты капризничаешь! - рычит Кралев. - Дождешься, что я откажусь от всяких условий. - Видишь ли, Кралев, может, ты считаешь себя большим хитрецом, но напрасно надеешься обнаружить Лиду. Девушка в таком месте, что сам черт ее не найдет. А через день-другой и оттуда исчезнет. Бесследно и навсегда. Так что, если ты в самом деле рассчитываешь найти ее, советую не упустить последний шанс. - А что тебе стоит околпачить меня, как ты сделал утром, послав обшаривать отели вокруг площади Звезды? - Ты же в состоянии проверить. В том месте, где Лида, есть телефон. Через пять минут после того, как я его назову, ты сможешь убедиться, там Лида или нет. Не сводя с меня пристального взгляда, Кралев взвешивает мои слова. Затем, не опуская пистолета, зажимает фонарь между ног и левой рукой наспех показывает мне содержимое карманов. - А задние! - напоминаю я. Он неохотно слегка поворачивается вправо, демонстрируя оба задних кармана. В одном оказался запасной магазин. - Хитришь, значит? Как же тогда торговаться? - Что еще за хитрости! Забыл я про него, мошенник ты этакий! Кралев бросает магазин, и я подхватываю его на лету. - Теперь бросай другой! Черномазый вынимает магазин из пистолета и тоже бросает мне. - А патрон, что в стволе? Кралев смотрит на меня, с трудом сдерживаясь, чтоб не послать меня ко всем чертям, потом сердито дергает затвор, и патрон летит в темноту. - Ну, говори! - торопит он меня. Сейчас черномазый безоружен. Я мог бы накинуться на него, испробовать свои силы, но поднимется шум, а те двое наверняка торчат за дверью. Изрешетят меня, крикнуть не успею. Придется сказать. Он пойдет проверять правильность адреса, а я получу какие-то минуты отсрочки и какую-то возможность выскользнуть отсюда. - Говори же! - настаивает Кралев. - Если ты думаешь, что одурачил меня, дело твое. Мои люди на линии, вон там, за дверью. И он небрежно машет рукой в сторону дверки, ведущей на запасную лестницу. - Знаю, - киваю я в ответ. - Знаю и то, что как только я дам тебе адрес, ты их тут же впустишь, и мне конец. - Так оно и будет... если ты не перестанешь вилять. Твой ключ вон там, в другой двери. Давай адрес и выметайся! - Лида в Марселе... На какую-то долю секунды я переношусь в Марсель, в безликую серую комнату отеля; одинокая девушка, прильнув к окну, глядит на улицу, залитую мертвящим светом люминесцентных ламп, на серые от пыли кроны деревьев, на облупленные фасады унылых провинциальных зданий. Терзаемая тревогой, она ждет спасения. Ждет меня. А я в это время посылаю к ней человека, от которого она сбежала. - Где именно? Марсель велик! - подгоняет Кралев. "Что, если дать фальшивый адрес?" - мелькает в голове. Но это сразу же выяснится. Единственно, что мне остается, - сообщить настоящий адрес. Иначе все полетит к чертям. - Отель "Терминюс". - Телефон? Едва успеваю назвать номер телефона, Кралев уже у запасной двери. - Надень наушники, - распоряжается он, - и слушай, как я буду проверять по телефону. Если все в порядке, я скажу: "Готово, Бобев", и можешь убираться. Если же нет, сам знаешь, что тебя ждет. Во всяком случае, не советую тебе уходить, пока я не сказал "готово". Иначе я не отвечаю... Он выходит и быстро запирает за собою дверь, но ключ не вынимает. Я, конечно, не намерен надевать наушники и дожидаться "готов". Все дело теперь в том, как использовать оставшиеся мне минуты жизни, пока Кралев будет звонить в Марсель. Он не рискнет поднять на меня руку, не удостоверившись, что напал на след Лиды. На чердаке темно, а после ослепительного света фонаря я и вовсе ничего не вижу. Нащупываю выключатель и поворачиваю его. Помещение наполняется мертвенным желто-зеленым светом. Быть может, прежний съемщик занимался невинной фотографией - такими лампочками пользуются в фотолабораториях, - но при данных обстоятельствах этот свет кажется весьма зловещим. Дверь на запасную лестницу открывается внутрь. Я волоку и приставляю к ней шкаф, затем этот шкаф подпираю вторым. Баррикада не столь уж солидна, но какое-то время выдержит. Надеюсь, что ржавая решетка в окне тоже не окажется слишком прочной. Но тут я ошибаюсь. Разбить его голыми руками нет никакой возможности, а инструментов у меня нет. Единственный выход - дверь на главную лестницу. Подойдя к ней, наклоняюсь к замочной скважине и прислушиваюсь. Ничего не слышно. Судя по щели между дверью и порогом, на лестнице темно. В тот самый момент, когда я соображаю, стоит ли попытать счастья, внезапно выскочив на лестницу, медленно и робко шевелится древняя ручка. Кто-то пробует, заперта ли дверь. Не иначе, Ворон или Уж. Пока я стою у выхода на главную лестницу, во второй двери снова скрежещет замок. "Заложил изнутри", - слышится голос Ужа, и тотчас же моя баррикада угрожающе сотрясается. Уж изо всех сил ударил в дверь. За первым ударом следует второй, потом третий. Шкафы едва ли устоят против таких ударов, потому что если у Ужа есть что-нибудь в достатке, так это мускулы. Без всякой надежды я еще раз окидываю глазами помещение - окно с массивной решеткой, дверь на главную лестницу, за которой меня подстерегает человек с пистолетом в руке, и дверь на черный ход, уже поддающаяся под напором силача. Трудно придумать ловушку, совершеннее той, в которую я попал. Все погибло. Вопрос только в том, через сколько минут придет конец. Все потеряно. Мой блуждающий взгляд задерживается на куче книг и газет. А вдруг еще не все потеряно! Я лихорадочно хватаю охапку газет и сквозь решетку проталкиваю их на крышу. Потом поджигаю их и бросаюсь за новой партией. На крыше уже полыхает буйный огонь. Языки пламени угрожающе взвиваются во мраке ночи. Газеты сгорают быстро, но я подбрасываю все новые, и пламя на крыше старого дома взлетает все выше и тревожней. Помещение наполняется дымом. Я едва перевожу дух, весь в поту от жары и беготни, однако продолжаю таскать топливо, а грохот ударов в дверь становится все более устрашающим. Расшатанная баррикада едва ли выдержит еще хоть три-четыре минуты. В этот момент где-то далеко раздается тревожный вой пожарной сирены. Я прерываю работу и прислоняюсь к стене, едва держась на дрожащих ногах и задыхаясь от кашля, но окрыленный надеждой. Звуки сирены усиливаются, она пронзительно завывает в глубоком желобе Рю де Прованс. И вот уже на лестнице слышится тяжелый топот множества ног. Бешеный штурм двери прекратился. Несмотря на врожденную глупость, Уж почел за благо на время затаиться или дать тягу. Выключив свет, я бесшумно отпираю главную дверь и становлюсь рядом с таким расчетом, чтобы меня не было видно, когда она откроется. Чуть не в ту же минуту дверь широко распахивается, и в помещение врываются пожарники, волокущие пожарный рукав с брандспойтами. Скрывающая меня дверь, густой дым и то обстоятельство, что внимание всех обращено на огонь, дают мне прекрасную возможность выскочить незамеченным. Но, осторожно выглянув из-за двери, я замечаю, что по лестнице крадучись поднимается Ворон. Наверное, минуты на две он скрывался в квартире Младенова и теперь торопился снова занять свой пост. Я бы сказал, что этот человек упрям и злобен, как бульдог, только боюсь обидеть собаку. В то самое мгновение, когда Ворон ступает на последнюю ступеньку, я стремительно бросаюсь на площадку и, сосредоточив все свои силы в правой ноге, пихаю охрану Центра прямо в живот. Ворон взмахивает руками, стараясь удержаться, но, так как сзади ухватиться не за что, он падает спиной на лестницу и скатывается на нижнюю площадку. Перепрыгивая через две ступени, я бегу за ним следом, но, приподнявшись, Ворон вцепляется в меня, когда я пробегаю мимо. Я помогаю ему встать и новым ударом, на сей раз прямо в желтые зубы, отправляю его на следующую площадку. Теперь Ворон замирает на месте, но, поскольку он имел счастье упасть на голову, возможно, не сразу придет в себя. Я перевожу дух, иду медленнее, как человек, вышедший поглядеть, что творится вокруг и чем вызвана такая суматоха. Внизу, у входа, собралась группа жильцов и случайных зевак. Кралева и Ужа среди них нет. Смешиваюсь с толпой, чтобы послушать комментарии, но, убедившись, что никто не обращает на меня внимания, направляюсь вниз по улице и думаю о том, что эти парижские зеваки поистине странное племя. Волнуются из-за горящей на крыше кучки газет, не подозревая о том, что этажом ниже, может быть, лежит убитый некий политический лидер. 9 На моих часах только девять, и мне приходит в голову, что они остановились. Все же я подношу их к уху - нет, работают нормально. Столько всего случилось за последнее время, что, как мне кажется, должна быть по меньшей мере полночь. Разумеется, то, что сейчас только девять, мне как нельзя более кстати. Взяв на Лафайет такси, я еду на Вивьен, чтоб там пересесть в "ягуар". Оказывается, я совершенно напрасно отпустил такси - моей машины нет на месте. Иду по узкой улочке обратно, обдумывая по дороге, что мне предпринять. И лишь перед зданием Биржи устанавливаю, что за мною следят с близкого расстояния, и весьма усиленно: один тип идет впереди меня, другой позади, а третий следует рядышком по мостовой, восседая на зеленой "веспе". Примененная система слежки не оставляет места для сомнений, что в данном случае я имею дело не с кралевскими людьми. Предыдущее наблюдение с грузовичка и темно-синего "меркурия" тоже затея не Кралева. Это либо американцы, либо мои друзья французы. Вероятнее всего, французы. Кого-нибудь более чувствительного, чем я, наверное, обидел бы факт, что после такой самоотверженной работы в пользу определенных служб эти самые службы берут тебя на мушку. Я, однако, редко позволяю себе роскошь проявлять чувствительность и достаточно хорошо знаю правила игры, чтобы рассчитывать на благодарность. Единственно, в чем я отдаю себе отчет, идя в сторону Больших Бульваров в сопровождении двух пешеходов и едущего "веспе", это то, что, хотя я нахожусь под открытым небом, положение мое почти столь же трагично, как в ловушке на чердаке. Операция "Незабудка" начнется не позднее послезавтра. Кралев, вероятно, уже летит по шоссе на Марсель. Он расправится с Лидой, отдаст ее в надежные рууки, после чего улетит в Грецию или Турцию, чтоб лично заняться операцией. Знаю о предстоящем покушении на жизнь десятков тысяч невинных людей только я - жалкий безоружный одиночка, плетущийся по парижским бульварам под зорким наблюдением трех французских соглядатаев, лишившийся своего передатчика, автомашины, оружия и оставшийся ко всему прочему с несколькими франками в кармане. Медленно шагая по улице, я без всякого смысла всматриваюсь в витрины ювелирных мастерских, украшенных мелкими монетами, червонцами и таблицами, сообщающими прохожим о курсе турецкой лиры и наполеондора. Иду, почти не ощущая под собою ног, почти не ощущая самого себя, почти не ощущая ничего, кроме тягостного чувства пустоты, безнадежной отрешенности в беспредельном пустом пространстве, где раздаются одинокие шаги человека, которым, быть может, являюсь я сам. "Ладно, забирайте меня! Все равно я уже ни на что не годен!" - мысленно предлагаю я соглядатаям, машинально прикидывая одновременно, действительно ли я ни на что не годен или это просто усталость заставляет меня разыгрывать трагедии. Я мог бы зайти к Франсуаз. Она говорила сегодня, что после семи будет дома. Мог бы пойти к ней и рассказать все, что мне известно об операции "Незабудка". Но Франсуаз - рядовой служащий, такой же, как я. Сама она не в состоянии что-либо решить, а что решат другие, неизвестно. По всей вероятности, не станут вступать в конфликт с американцами только ради того, чтобы произвести на меня хорошее впечатление. И все же посетить Франсуаз необходимо. Не для того, чтоб посвятить ее в тайну относительно операции "Незабудка", а чтобы уладить кое-какие другие дела. И между прочим сказать ей, что такая вот слежка за своими людьми - настоящее расхищение государственных средств. Выхожу на Большие Бульвары и на первой же стоянке беру такси. С досадой, но и с некоторой гордостью констатирую, что через две минуты пеший эскорт сменяется автомобильным. Бывают, значит, моменты, когда и мелкая сошка пользуется своей долей внимания общества. Открыв мне, Франсуаз вводит меня в свою "студию" без грубостей, но и без тени теплоты. Точнее сказать, с ледяным спокойствием. Даже не поверишь, что каких-то десять часов назад эта самая женщина замирала в моих объятиях. Впрочем, мне не раз приходило в голову, что, лаская меня одной рукой, она может, глазом не моргнув, всадить в меня пулю другой. Притом не по злобе, а потому, что этого требует дело. - Что тебя сюда привело? - холодно спрашивает она с такой неприязнью, что фраза для меня звучит примерно так: "Ни за что бы не подумала, что у тебя хватит наглости появиться снова". - Может, ты хотя бы предложишь мне сесть? - отвечаю вопросом. Женщина безучастно пожимает плечами. - Располагайся. Только имей в виду, что не смогу уделить тебе много времени. - Я и сам тороплюсь. Меня ждут ваши преследователи. Нельзя же заставлять их томиться, посматривая на часы. Пропустив мое замечание мимо ушей, она берет со стола "синие" и закуривает, продолжая стоять. И вообще ведет себя так, что ее прежние грубости кажутся мне сейчас сентиментальными пустячками. - Мне бы хотелось знать, Франсуаз, в чем именно я провинился? Раньше она говорила в подобных случаях: "А ты как думаешь?" или "Не прикидывайся идиотом", но сейчас рубит сплеча: - В самом тяжком: в двойной игре. - Фантазия! - презрительно бормочу я и тоже закуриваю "синие", поскольку у меня курево на исходе так же, как и деньги. - Ты весьма нахален. Но нахальство считается преимуществом только в том случае, если оно сопровождается известной долей осторожности. Ты не учел того обстоятельства, что люди вроде тебя всегда вызывают определенное сомнение: кто однажды стал предателем, может стать им снова. При обычных обстоятельствах я на эту назидательную реплику не обратил бы внимания. Но сейчас она вспыхивает в моем сознании, как светящийся указатель. Это ремесло не терпит лишней болтовни, так как, желая сказать одно, можешь сболтнуть другое. Вполне понятно, что в глазах Франсуаз я все еще предатель родины, но предатель, ведущий двойную игру. Остается только понять, на основании чего сделан вывод о двойной игре. Сегодня утром я не слышал такого обвинения. Значит, оно возникло потом. Единственным, что, по моим наблюдениям, произошло позднее в этот день, была маленькая проверка в мое отсутствие спрятанного под плитой устройства. Сперва я не придал этому значения: со свойственной ей подозрительностью Франсуаз послала людей проверить, действительно ли я спрятал аппарат под паркетом или оставил его в машине. Теперь мне все представляется в несколько ином свете. Теперь мне понятен и внезапный любовный порыв брюнетки, имеющий целью подольше задержать меня у себя. В коробке аппарата был магнитофон, и он записал все то, что я слышал и о чем упомянул лишь вскользь в беседе с Франсуаз; запись была прослушана в то время, когда я пребывал здесь. Я не специалист по части аппаратуры - на то существуют техники, - но необходимые профессиональные познания у меня есть. Еще как только получил, я внимательно осмотрел небольшую пластмассовую коробочку, и, судя по ее миниатюрным размерам и по тому, что она составлена из двух плотно соединенных частей, я решил, что магнитофона там нет. Недоверие к техническому прогрессу обернулось против меня злой шуткой. Устройство, по всему вероятию, включало в себя и крохотный магнитофон, а коробка очень плотно закрывалась для того, чтобы ее не пытались вскрыть такие вот, как я, и чтоб исключить проверку с моей стороны. Люди, приходившие утром ко мне домой, просто заменили хранившееся под паркетом устройство другим, таким же. Все эти размышления длятся ровно столько, сколько потребовалось на три затяжки табачным дымом. План действий ясен. - Франсуаз, - говорю, - в своей информации я всегда был искренен и точен, кроме единственного раза. Но и этот единственный раз моя неточность вовсе не была результатом двойной игры. - Брось ты эти обобщения, - прерывает меня брюнетка. - Говори конкретно! - А конкретное в том, что я кое о чем умолчал из подслушанного с помощью этого устройства разговора. В сущности, "умолчал" - сказано слишком сильно, поскольку, если ты не забыла, я упомянул о том, что речь шла о какой-то операции. Упомянул вскользь лишь потому, что мне хотелось сперва разузнать все подробности этой операции, получившей название "Незабудка", и тогда сообщить об этом тебе. Ты ведь сама однажды заметила, что я в какой-то степени любитель эффекта... - Дурного эффекта... - поправляет Франсуаз. - Короче говоря, мне захотелось блеснуть перед тобой, раскрыв неожиданно что-то очень важное во всех его деталях. Могу добавить, что сейчас после дополнительных расследований я почти в состоянии это сделать. - Погоди, - останавливает меня Франсуаз. - Надо сперва посмотреть, нуждаемся ли мы вообще в твоих сенсационных открытиях. Скажи-ка лучше другое: раз ты не ведешь двойную игру, зачем тебе понадобилось удирать от наших людей, которые вели за тобой наблюдение? Тоже, наверно, из желания блеснуть. Блеснуть мощным мотором, которым мы тебя снабдили. - Мне в голову не приходило, что я нахожусь под наблюдением ваших людей. Вот два нахала из Центра, верно, повисли у меня на хвосте, и мне надо было потерять их где-нибудь, чтобы без помех переговорить по телефону. - С кем переговорить? - С Лидой, с Марселем. - На какую тему? - Тема - Кралев. Совсем сбесился. Потребовал, чтоб за порог не выходила. - Откуда ты ей звонил? - Из почтового отделения в Ножане. - Ладно, проверим, - бормочет Франсуаз, хотя и убедилась, что я говорю правду. - Возможно, так оно и было, но это не исключает двойную игру. - Франсуаз, ты не забывай, что, как только ко мне заявился американец, я тут же проинформировал тебя. - Всегда так делается, чтоб ввести в заблуждение противную сторону. Ты потому отказал американцу, что он имел глупость прийти к тебе на квартиру, а также из опасения, что тебя подслушают в собственной квартире. В другой раз от страха или из жадности ты дал бы согласие. - Фантазия! - отвечаю я с презрением и бросаю окурок. - А гонки сегодня после обеда - тоже фантазия? Ты исчез где-то возле пассажа Вивьен... Зачем тебе понадобилось бежать? И куда ты должен был уйти? - Я же тебе сказал, хотел оторваться от людей Кралева, направляясь к Младенову... - А ты столь наивен, что вообразил, будто сможешь вести разговор с Младеновым у него на квартире и люди Кралева не станут тебя подслушивать! Рассказывай кому-нибудь другому!.. - Я тебе еще ничего не рассказал, - останавливаю я ее. - И верно, не сумею рассказать, поскольку тебе некогда. Скажу только, хотя я и не веду двойной игры, платят мне действительно в двух местах. Вы платите обвинениями, а американцы - смертными приговорами. Сегодня вечером Кралев пытался меня ликвидировать. - Опять поза! Опять эффект! - восклицает брюнетка, видя, что я снова закурил "синие" и сосредоточенно пускаю в потолок широкую струю дыма. - Ну, давай выкладывай! - предлагает она. - Может, я найду время тебя выслушать. Иметь дело с такими, как ты, - значит поставить крест на личной жизни. Кратко, но исчерпывающе рассказываю о своих приключениях на чердаке, ничего не скрывая, кроме главного обвинения Кралева по отношению ко мне. Это обвинение я заменяю другим, не менее тяжким, - что я дезертировал с американской службы и работаю у французов. При изложении всех прочих моментов я придерживаюсь точных фактов, потому что бывают случаи, хотя и редко, когда правда звучит более убедительно, чем ложь. Владея искусством слушать, Франсуаз ни разу не перебивает меня. Впрочем, слушает она с полным равнодушием, когда дело касается моих личных переживаний, и, естественно, обнаруживает некоторый интерес к деталям, имеющим отношение к задаче, которая передо мной поставлена. - Значит, ликвидирован весь Центр, кроме человека, с которого по-настоящему следовало бы начать и который в скором времени снова восстановит предприятие, - заключает брюнетка, глядя на меня с недовольным видом. - Выходит, так, - признаюсь я. - Цепная реакция сработала здорово, только в обратном направлении. Младенов, которого мы прочили в руководители нового Центра, убит; кому следовало уйти ко всем чертям, уцелел. - Хорошо, что хоть тебе ясен результат. - Результат на нынешний день, - уточняю я. - Ага, поскольку ты решил нанизывать ожерелье убийств до бесконечности? Или хотя бы до тех пор, пока сам в него не угодишь... - Пока что баланс в нашу пользу, - напоминаю я. - Верно, Младенова ликвидировали, но, может, это к лучшему. Ты оказалась права: Младенов мог бы оставаться под моим влиянием только в том случае, если бы американцы не платили так щедро. Но они не скупятся. Так что особенно жалеть не приходится. Остается уладить дело с Кралевым... - Ты сам собираешься его улаживать? - Думаю, что мне это удастся. В ближайшие дни у меня найдется немного свободного времени. В отличие от тебя. - Только посмей! - предупреждает Франсуаз. - У тебя такая склонность - заходить дальше, чем тебе велено. - Вот что, Франсуаз: я не стану вмешиваться в большую политику, поскольку это не мое дело, но мне кажется, что вы слишком рискуете с Кралевым. Если эта кошмарная операция удастся, общественное мнение восстанет против вас, потому что операцией руководил человек, прибывший из Франции, а это едва ли удастся скрыть. Пускай американцы сами берут на себя ответственность, не ставя под угрозу ваш престиж... - В твоем мнении по этим вопросам никто не нуждается, - обрывает меня брюнетка. - С другой стороны, - продолжаю я, будто не слыша ее, - с ликвидацией Кралева нынешний Центр окончательно летит к чертям, что дает нам некоторые шансы на возможную организацию нового ИМПЕКСа. К этому следует добавить, что Кралев не пользуется особой популярностью даже в эмигрантских кругах. Безоглядный и грубый, он окружил себя всеобщей ненавистью. Дадим ему по шапке и начнем сначала, а? - Ничего я тебе не скажу. Решение таких вопросов мне не по рангу. Доложу куда следует, и тогда получишь ответ. - "Тогда" операция будет закончена и решение кралевской проблемы еще более осложнится. - Не кажется ли тебе, Эмиль, что ты довольно ловко опираешься на логику для прикрытия своего чисто личного желания свести счеты с этим человеком? Он пытался, говоришь, тебя ликвидировать. Возможно, он готовится повторить свою попытку. Но больше всего, как мне кажется, задевает тебя то, что он грозится увезти в неизвестном направлении даму твоего сердца. - Фантазия! - третий раз бормочу я в этот вечер. - Хотя я в какой-то мере сочувствую Лиде, должен признаться, что она мне не симпатична. Но вне зависимости от симпатий и антипатий Лида сейчас нужна мне только как приманка. Чтоб сильнее подчеркнуть свое пренебрежение к Лиде, я энергичным движением гашу сигарету, затем продолжаю: - Слушай, Франсуаз, я не ребенок и понимаю, что одни вопросы ты в состоянии решать сама, другие - нет. Не могу не учитывать и того, что время летит стремительно и медлить нельзя. Пока мы тут беседуем с тобой, Кралев уже накручивает километраж в сторону Марселя. К счастью, он ездит плохо, да и его захудалый "пежо" ничего не стоит, так что если даже я выеду в полночь, и то, думается, легко нагоню его и обгоню. У меня к тебе совсем невинная просьба: перевезти Лиду в надежное место - скажем, в Кан или Ниццу, там я дождусь твоего звонка, и ты скажешь, надо мне разделаться с Кралевым или воздержаться. - Ты мог бы это сделать и без специального разрешения. Вообще твои личные связи с женщинами к делу отношения не имеют. - Да, но я хочу, чтоб ты была в курсе дела и, самое главное, не позже завтрашнего полудня уведомила меня, предоставляется мне право действовать или нет. - Если решат задержать Кралева, то это может произойти и без твоего содействия, - замечает брюнетка. - Но в таком случае вы еще больше демаскируетесь перед американцами. Тогда как при моем участии все сойдет за саморасправу между эмигрантами: личная вражда, соперничество, истории с женщинами и прочее. Франсуаз некоторое время раздумывает. Потом зажигает сигарету, делает глубокую затяжку, выпускает мне в лицо густую струю дыма и смотрит на меня неприятным в такие моменты, пронизывающим взглядом. - Ладно. Остановишься в Кане, в отеле "Мартинец". Дождешься моего звонка между двенадцатью и часом. Только предупреждаю: если начнешь своевольничать, сам подпишешь себе приговор. Причем, в отличие от прежних, этот приговор будет приведен в исполнение. - Оставь свои любезные обещания, - бубню я под нос. - Лучше прикажи своим людям не таскаться за мною следом. - Я не начальник службы преследования. - Да, но в последнем случае инициатива принадлежала тебе. - Посмотрю, что можно сделать, - уклончиво отвечает брюнетка. - Имей в виду, скоро десять. - В твоих силах сделать все, что захочешь. - Будь это так, я бы тут же тебя удушила. Из-за твоих историй я пропустила стоящую встречу. - Не заставляй меня ревновать. С мутной от ревности головой человек плохо ведет машину. Последними репликами мы обмениваемся уже стоя. - Франсуаз, - говорю я, - в двух шагах от тебя телефон. Скажи, чтоб мне вернули машину, и одолжи немного денег на бензин. - Опять украли машину? - иронически поднимает брови Франсуаз. - Должна тебя заверить, что наши люди тут ни при чем. - Ты уверена? - Вполне. Что касается второго пункта, то в данный момент у меня в наличии пятьдесят пять франков. Бери и распоряжайся ими. Достав из сумки кошелек, она вытрясает содержимое на столик. Я беру пятидесятифранковую банкноту, а мелочь великодушно оставляю. Немного погодя мы прощаемся в прихожей. Пожимая мне руку, Франсуаз задумчиво смотрит на меня своими большими темными глазами. - Я не верю в предчувствия, но у меня вдруг появилось такое ощущение, будто мы видимся в последний раз... - Ты с самого утра поешь мне реквием. Так тому и быть, потеря невелика. Сама же говоришь, что я просто господин Никто. - А, запомнил-таки?.. - вскидывает брови Франсуаз. - Что ж, прекрасно. Прощайте, господин Никто! У женщин обычно инстинкт развит сильнее. Хорошо по крайней мере, что данные инстинкта достаточно расплывчаты и не поддаются анализу. Франсуаз не обмануло предчувствие, что мы видимся в последний раз; к счастью, она не разгадала причину разлуки. В тот момент, когда я покидаю дом на Сент-Оноре, меня заботят проблемы совсем иного характера - материально-финансовые и транспортные. Забегаю в какое-то кафе и проверяю по телефону, когда отправляется поезд на Марсель. Оказывается, скорый уходит без малого в полночь. Выхожу и беру первое попавшееся такси. - Отель "Националь"! Этот вид транспорта слишком дорог для меня, но время еще дороже. Однако, если я даже вытрясу все свои карманы, мне все равно не собрать на билет Париж - Марсель; франком больше, франком меньше - дело не меняется. Единственное спасение при создавшемся положении я вижу в образе зрелой красотки с массивными формами и повышенной чувствительностью. Пока такси мчит меня к отелю, я наблюдаю за движением впереди и позади нас и устанавливаю, что наблюдение продолжается и ведут его на этот раз мощный "ситроен" серого цвета и хилый зеленый "рено". Этого и следовало, конечно, ожидать, так как распоряжения об установлении слежки выполняются очень быстро, а отменяются довольно медленно. Если вообще доходит до отмены. Такси останавливается перед массивным фасадом отеля "Националь". Отпуская шофера, я сую ему в руки бумажку и, не дожидаясь сдачи, проявляя характерную для бедняка щедрость, вхожу в оживленный холл и узнаю номер комнаты, занимаемой артисткой Мери Ламур. Принимая меня, Мери дрожит от нетерпения в своем розовом пеньюаре. Собственно говоря, нетерпение у нас взаимное, только я свое скрываю более умело. - Мои соболезнования, дорогая! - приветствую я красотку. - Всего три часа назад молодожен отдал богу дух. При этой потрясающей новости Мери обнимает меня своими полными руками и принимается целовать со слезами радости на глазах. - Не волнуйся, милая, - лепечу я, пытаясь высвободиться из ее объятий, поглощающих меня, словно морской прилив. - Теперь уже нечего волноваться. - Это ты его убрал? - в простоте душевной спрашивает артистка, приходя в себя. - А, нет. Я не способен на такие вещи. Убрали его Ворон с Ужом, но команду дал Кралев. Впрочем, это мелочи. Дорогая Мери, ты теперь свободна и богата. - Благодарю тебя, мой мальчик, - шепчет актриса и вторично делает попытку перенести меня в своих объятиях к дивану. Вскоре, снова придя в себя, она вдруг таращит глаза. - А Кралев? Я умираю от страха при виде этого человека. Он это дело так не оставит... - Какое дело? - Наследство. Пока меня не ограбит, не угомонится. - Что верно, то верно, - признаюсь я. - Он убежден, что вы сговорились с Младеновым убить Димова. Он потому и ликвидировал Младенова, что хотел наказать его за убийство Димова. - Значит, он и меня захочет ликвидировать. - Не исключено. - Эмиль, ты должен избавить меня от этого бандита. Ты уже столько для меня сделал... И разве ты позволишь такому бандюге меня убить!.. - С удовольствием помог бы тебе. Но, к сожалению, я не в состоянии. - Как так не в состоянии? - А так: Кралев уехал в Марсель по каким-то темным сделкам. И это очень кстати, потому что в Марселе у меня найдутся люди, которые смогли бы с ним разделаться. Но, на мою беду, у меня украли машину, и ко всему прочему я остался с несколькими франками в кармане... - Возьмешь димовский "ситроен", то есть мой. - А деньги? - Могу дать тебе франков пятьсот. Хватит этого? - С избытком. Дорогая Мери, твое спасение не за горами. А кстати, где "ситроен"? - Я оставила его внизу, возле второго подъезда. - Дай мне ключи. - Вот уже и поедешь? Я так долго тебя ждала... - Именно поэтому ты найдешь в себе силы подождать меня еще немного. Нам дорога каждая минута. Артистка достает из сумки связку ключей, все еще украшенную эмблемой скорпиона, и с капризно-нахмуренным лицом подает мне. - Ты гадкий... - Но полезный. Между прочим, не забудь про пятьсот франков... Стерпев кое-как прощальные объятия, сдобренные несколькими мягкими сочными поцелуями, я машу на прощанье рукой и стремглав несусь вниз по лестнице. Заправщик открывает бензобак, вставляет шланг и включает насос. Неоновая раковина "Шелл" сияет над его головой, словно ореол. Я машинально слежу за движением цифр на счетчике и соображаю, не слишком ли легкомысленно я поступил, отказавшись от скорого поезда в пользу автомобиля. "Ситроен" - машина чудесная, но и самая чудесная машина на большой дороге, даже при бешеной гонке, не в состоянии все время идти на своей максимальной скорости. Как будто выжимаешь все сто тридцать, а в среднем не получается и девяноста: населенные пункты, повороты, обгоны, железнодорожные переезды, образующиеся тут и там заторы, не говоря уже о засадах дорожной полиции, охотящейся за нарушителями правил движения. То ли дело поезд: оставляет за собой по сто двадцать километров в час с точностью хронометра, и все тут. Французские железнодорожники заслуженно пользуются известностью. В отличие от французских шоферов, таких же шальных, как их собратья по всему свету. - Готово! - восклицает заправщик и, закрыв бензобак, тщательно протирает ветровое стекло. Протягиваю ему соответствующую плату плюс соответствующую прибавку и еду дальше. Добираться до Марселя на моем "ситроене" трудновато, зато потом будет легче. Мне не справиться с Кралевым без машины, а угонять чужие - только лишний раз рисковать. Словом, жребий брошен, и теперь знай жми на газ, не боясь, что онемеет нога от напряжения. "Ситроен" - хорошая и мощная машина. На большой скорости она прижимается к асфальту и на повороте не полетит кувырком под откос, как американская. Плохо только, что нельзя развить скорость. Эти пригороды с их бесчисленными перекрестками, выползающими из гаражей грузовиками, неожиданно останавливающимися автобусами и прочими препятствиями тянутся ужасающе долго. Выехав на широкую дорогу, смотрю на светящийся циферблат автомобильных часов: без десяти одиннадцать. Стрелка спидометра тут же переметнулась на сто двадцать. Я включаю дальний свет и вторгаюсь в ночь, навстречу ночному ветру, который яростно бросается в лобовую атаку и свистит у опущенного стекла. Шоссе довольно оживленное, все одинаково торопятся, и я лишь забавляюсь, делая вид, что могу ехать быстрее их, - включаю предупреждающе то ближний, то дальний свет, а в момент обгона проношусь так близко, что они испуганно шарахаются в сторону. Не отстает от меня единственная машина - серый "ситроен", который следит за мною от самой Сент-Оноре. Потом, где-то на тридцатом километре, он внезапно исчезает. Поначалу я стараюсь установить, кто его заменил. Но в конце концов убеждаюсь, что никто. Все же Франсуаз выполнила свое полуобещание: на данном этапе слежка прекращена. Да, Франсуаз невольно попала в точку, когда назвала меня господин Никто. Я и в самом деле что-то в этом роде, если опустить титул "господин", потому что подкидыш, выросший без отца и матери, господином стать не может. Все самые ранние мои воспоминания связаны с сиротским домом, с его узким темным коридором, с голой казарменной спальней, в три ряда заставленной солдатскими кроватями, покрытыми серыми одеялами и грубыми, как мешковина, пожелтевшими простынями. Сырой, вымощенный каменными плитами двор, запах кислой капусты, идущий из кухни в глубине двора, запах грязных тряпок, которыми мы каждый вечер мыли полы, монотонное бормотание молитвы перед тем, как есть жидкую сиротскую похлебку с кусочком черного непропеченного хлеба, - все это сиротский дом. И резкий, как скрип двери, голос воспитательницы, когда она била меня по щекам своими костлявыми руками, приговаривая: "Иди жалуйся отцу с матерью!" Другие дети хоть знали имена своих родителей, которые умерли или бросили их. Я же и этого не знал. Знал только, что был принесен каким-то человеком, который нашел меня у себя под дверью. Звали меня Найден и фамилию мне дали Найденов, потому что должен же человек носить какое-то имя и фамилию. Помню, как однажды за Петко пришел отец, чтобы забрать его домой. Мать Петко умерла, а отца за что-то посадили в тюрьму, но теперь он вышел из тюрьмы и явился за сыном. И пока Петко лихорадочно переодевался в принесенную ему одежду, мы, сгрудившись у окон, разглядывали его отца, стоящего во дворе. Наголо остриженная голова, помятые штаны, но это был отец, настоящий отец, и мы, облепив окна, смотрели на него во все глаза. Помню об этом, потому что всякий раз после того, как воспитательница жестоко избивала меня или щипала твердыми, словно клещи, пальцами, я забирался под свое колючее одеяло и, укрывшись с головой, чтоб заглушить всхлипывания, представлял себе, как на другой день в сиротский дом является человек, рослый, вроде отца Петко, и строго говорит: "Приведите сейчас же Найдена Найденова. Я его отец. Пришел забрать его!" Два блестящих снопа от моих фар бьются о туловище огромного грузовика, убранного красными и зелеными сигнальными огнями, как новогодняя елка. Навстречу одна за другой выскакивают легковые машины, и я вынужден медленно следовать за этим грузовым чудовищем, загородившим всю дорогу. Теперь я все чаще буду нагонять такие грузовики, потому что грузы по шоссе перевозят главным образом ночью. Наконец вереница летящих навстречу мне машин обрывается, мигая фарами, я обгоняю грузовик и снова до предела жму на газ. В половине двенадцатого пересекаю уже погрузившийся в сон Фонтенбло. Шестьдесят километров за сорок минут - не так уж плохо. Если я сумею и дальше двигаться в таком темпе, то может случиться, что я нагоню "пежо" Кралева еще до Лиона. Шоссе передо мной рассекает огромный вековой лес Фонтенбло. При каждом повороте фары широкой светлой дугой обхватывают раскидистые кроны старых дубов и снова спускаются на дорогу, чтоб пробивать во мраке пространство. Под колесами равномерно летит лента шоссе, деревья одно за другим отскакивают назад: словно некая невидимая рука нетерпеливо пересчитывает их, и только свист ветра за спущенным стеклом напоминает о том, что скорость "ситроена" далеко превосходит дозволенную. Отец мой так и не пришел. Он скорее всего и не подозревал о моем существовании, а может, его самого давно не было в живых. И все же однажды пришли и забрали меня из сиротского дома. Это случилось после окончания прогимназии, когда приют освобождается от своих питомцев, распределяя их между желающими. Желающей взять меня оказалась женщина. Довольно перезрелая, но еще красивая женщина в очень чистом белом платье и с ярко накрашенными губами. Осмотрев несколько питомцев, она задержала свои глубокие зеленоватые глаза на мне. Потом потрепала меня по щеке и спросила: "Как тебя зовут, мой мальчик? Найден? Найден, ты хочешь пойти жить к нам?" - "Хочу", - сказал я еле слышно и проникся такой душевной теплотой к женщине с зелеными глазами, что мне стало как-то даже не по себе. Госпожа Елена жила в огромной квартире из четырех комнат, какой я и представить себе не мог, - вся в коврах, плюшевая мебель, картины с рыцарями и женщинами в прозрачных одеждах. Муж часто и подолгу разъезжал по торговым делам либо возвращался домой только к утру. Госпожа Елена сзывала в отсутствие мужа целую кучу своих приятельниц, которые много болтали, много пили и оставляли после себя страшный беспорядок в гостиной и столовой. Убирала в доме приходящая женщина, но она бывала только по утрам, поэтому мне доводилось мыть посуду, бегать за всевозможными покупками, помогать хозяйке прислуживать гостьям и убирать после их ухода со стола. Позже, припоминая все это, я догадался, что госпожа Елена надеялась и на иные услуги с моей стороны. Уже на другой день после моего прибытия она распростерла вечером на диване свои жиреющие телеса и заставила меня растирать ее, но я, по-видимому, оказался очень скованным или робким, потому что она то и дело восклицала: "Ой, какой же ты неловкий!", "Вот нескладный!", "Ну, чего ты ждешь!" - и в конце концов прогнала меня на кухню. Сначала госпожа Елена была внимательна и даже ласкова со мной, что вызывало во мне прилив душевной теплоты, хотя я никак не мог привыкнуть к постоянно сопровождающему ее удушающе сильному запаху духов и женского пота. Но в дальнейшем госпожа Елена начала на меня кричать, поругивать, пока однажды не случилось непоправимое. В тот вечер в столовой собралось с полдюжины ее приятельниц. Приготовленный к случаю вермут был быстро выпит, и госпожа послала меня купить еще литр и заодно принести две бутылки содовой воды. Вручив мне столевовую бумажку, она приказала поторопиться. Хотя ближайшая корчма кишела народом, я быстро купил что следовало и вернулся обратно. "А сдача?" - спросила госпожа Елена. Я так и обмер - стараясь захватить двумя руками три большие бутылки, я забыл сдачу на прилавке. Я сейчас же бросился обратно, но корчмарь нагло заявил, что никаких денег он не видел. Вернувшись ни с чем, я готов был провалиться от стыда сквозь землю. "Корчмарь врет, будто я не оставлял денег". "Не корчмарь, а ты врешь!" - закричала госпожа Елена и со всего размаха ударила меня по лицу тыльной стороной ладони. Я привык к побоям, но, на мою беду, удар пришелся по глазу, и во мне инстинктивно вспыхнула такая ярость, что, когда госпожа замахнулась вторично, я укусил ее за руку. Тут истеричная женщина набросилась на меня с таким ожесточением, что сильные, но машинальные пощечины воспитательницы показались мне просто пустяковыми. "Да ты же совсем искровенила мальчишку!" - попыталась сдержать ее гостья, помогавшая делать бутерброды на кухне. Но это замечание еще больше взбесило госпожу Елену, и она продолжала бить меня до тех пор, пока я не опомнился наконец и не кинулся бежать. Больше я не возвращался в эту квартиру с рыцарями на картинах, с запахом шипра и женского пота. Ярко-белая в темноте ночи полоска шоссе летит под колеса "ситроена". Иногда я пересекаю притихшие села с мертвыми темными домами, где дорога делает крутые повороты. Порой мимо проносятся бензоколонки с неоново-желтым сиянием "Шелл" или красно-белым "Эссо". Вот уже позади Санс, затем Оксер. Еще сто десять километров на спидометре машины Мери Ламур. Скоро час ночи. Закуриваю, не сбавляя скорости. Вдали изредка вспыхивают фары идущей навстречу машины. Я машинально слежу за тем, как она переключает свет, и так же машинально переключаю сам, думая о том, что мне предстоит, и о том, другом, что давно миновало. Чтоб не замечать, как быстро летит время, я избегаю смотреть на часы. Вот приеду в Шалон, тогда и посмотрю, а до него еще целых сто восемьдесят километров. Не стану оглядываться и назад, на давно минувшее прошлое, потому что, невзирая на его древность, меня всякий раз при воспоминании о нем охватывает тягостное чувство пустоты, как будто и в душе моей пусто, и заняться мне нечем, и ничего мне не остается, кроме как раствориться в пустоте. Не знаю, всем ли доводилось испытывать подобное ощущение пустоты, или оно овладевает только мной, потому что я с самого начала был Никто, потому что пришел я Ниоткуда, потому что первое, что я осознал, была Пустота. Единственная женщина, пробудившая в моей душе теплоту, сказав: "Хочешь, пойдем к нам?", научила меня остерегаться этого чувства. Чем сильней вспыхнет в тебе влечение к кому-нибудь или к чему-нибудь, тем крепче ты должен держать себя в руках, чтоб не попасть впросак. "Это правило нужно особенно соблюдать в общении с женщинами", - добавил бы другой мой покровитель. Другой мой покровитель был издателем. В отличие от госпожи Елены, он был груб со мной с самого начала. И опять-таки, в отличие от госпожи Елены, изредка проявлял человечность, разумеется в той мере, в какой был на это способен. Предприятие состояло из старой постройки в две комнаты: в одной - директор, в другой - бухгалтерия - и складского помещения на заднем дворе. На складе, смахивавшем на простой амбар, все полки снизу доверху были забиты пачками книг. Я носился по складу или забирался по длинной стремянке на полки и отбирал книги, тогда как бай Павел, склонившись над письмами-заказами, командовал: "Белокурая Венера - десять экземпляров, "Мужчины предпочитают блондинок" - восемь, "Пальмы у тропического моря"..." Издатель воспитывался в Париже, и, хотя искренне ненавидел этот город, он вынес оттуда полезный урок: спрос на любовные истории гораздо выше, нежели на книги по истории религии. Этот урок позволил ему поставить на ноги находившееся при последнем издыхании предприятие своего покойного отца, по крайней мере настолько, чтоб можно было удовлетворить запросы своей расточительной супруги. Когда поступившие за день заказы бывали выполнены, я забирался в какой-нибудь угол и принимался за имевшееся под рукой чтиво. Мое безразборное отношение к духовной пище часто злило бай Павла: "Опять порнография... Опять желтая пресса... А книжка "От Гераклита до Дарвина", что я тебе принес, так и лежит не прочитана!" Бай Павел задался целью воспитывать меня идейно, однако книги, которыми он меня снабжал, казались мне скучными, а свободно пересказывать их содержание он не умел. Как издатель, он был куда более красноречив, особенно после второй бутылки. Поссорившись с женой - а это случалось по меньшей мере раз в неделю, - он ночевал в конторе, на кушетке, покрытой пыльным ковриком "под персидский", посылал меня с большой оплетенной бутылью за вином и подолгу пил в одиночестве. Из соседнего чуланчика, куда я уходил спать, я слышал, как мой шеф расхаживает взад и вперед по конторе, и ждал, когда он меня позовет, потому что, дойдя до определенного градуса, он неизменно звал меня к себе, испытывая непреодолимую потребность в собеседнике, вернее, в слушателе. "Садись вот там! - приказывал господин Бобев, указывая на стоящий в углу венский стул. - Садись и слушай, что я тебе скажу!" Он также садился, как бы стараясь занять наиболее прочную исходную позицию, и, сосредоточенно склонив голову, назидательно вскидывал руку с зажатой в ней сигаретой. "Мой мальчик, ты незаконнорожденный... Для людей вроде меня это, разумеется, не имеет значения, - рука с сигаретой делает широкий и небрежный жест. - Вийон и Аполлинер тоже были незаконнорожденными. Но этот факт не дает тебе оснований гордиться, потому что между ними и тобой есть разница, и она вот здесь". - Рука с сигаретой красноречиво указывает на лоб оратора. "Я, разумеется, мог бы тебя усыновить. Иногда решаю даже сделать это, хотя бы только для того, чтоб досадить госпоже шлюхе - моей супруге. Я могу это сделать, но что ты выиграешь от этого? Будешь связан чувством признательности ко мне, поверишь в лживую версию о добром начале в человеке, сделаешься рабом общественных отношений. Нет, не становись рабом! Будь свободен духом!" Последнюю реплику он обычно восклицал воинственно, вскинув голову, словно готов был ударить меня, если я выражу протест. "Я мог бы тебя усыновить, - возвращался Бобев к той же мысли. - Тем более нет никакой надежды, что эта шлюха, моя жена, родит мне наследника. Это она относит, разумеется, за счет моих недостатков, но я полагаю, что причина скорее в ее частых посещениях гинеколога. Так или иначе усыновить тебя в моей власти. Хотя ты от этого ничего не выиграешь. Оставайся лучше незаконнорожденным, но читай! Читай, я тебе разрешаю! - Рука делает широкий жест в сторону книжного шкафа. - Однако должен тебя предупредить: книги, которая раскрыла бы тебе все, ты тут не найдешь. - Новый взмах в сторону шкафа. - Она еще не написана и не будет написана. Она тут! - Прокуренные пальцы постукивают оратора по лбу. - Тут она и останется! Ей никогда не увидеть света, и виноваты в этом Париж и парижские женщины! Запомни это хорошенько: разложение, упадок, амортизация в результате постельных упражнений - вот что такое женщины!" Постепенно голова Бобева клонится все ниже, но рука остается на прежнем уровне и делает небрежные жесты уже высоко над головой, разбрасывая пепел сигареты. В трезвом состоянии издатель забывал и про свой нигилизм, и про меня, за исключением тех случаев, когда возникала необходимость отругать меня за какую-нибудь ошибку при выполнении заказов. Всякий раз после того, как он проводил ночь в кабинете, к нему приходила жена просить прощения и денег и, вероятно, ухитрялась получить и то и другое. У нее была стройная фигура, красивое наглое лицо и что-то бесстыдное в походке, будто она и двигалась только для того, чтоб вертеть бедрами. Ссоры между супругами прекратились чуть ли не во время последней бомбардировки, когда оба они были погребены под развалинами собственного дома. Впоследствии это оказалось удобным обстоятельством для возникновения версии, что я сын Бобева... Фары освещают огромный дорожный указатель - "Шалон". Я смотрю на часы: три двадцать. И еще один указатель - "60 км", и я решаю снизить скорость до ста. Улицы пустынны. На перекрестках предупреждающе мигают желтые глаза светофоров. Что-то неспокойное и тревожное в этих мигающих во мраке желтых огоньках: езжай, но лишь на свой страх и риск. Мне не привыкать к такого рода предупреждению, в моем ремесле это аксиома, поэтому я поддерживаю прежнюю скорость, сбавляя ее лишь на крутых поворотах. Темные здания вдоль шоссе редеют. Я снова выхожу на ровную дорогу. Движение совсем незначительное, и, когда передо мной вырастают убранные красными и зелеными огнями грузовики, я без труда их обгоняю и мчусь дальше, все глубже врезаясь в ночь, в ночной ветер. Шоссе вьется среди низких холмов, черными силуэтами вырезанных на фоне темного неба. Иной раз два светлых столба фар упираются в выскочившую прямо передо мной высотку, словно там конец дороги, но это лишь очередной поворот, и я на мгновенье отпускаю газ, чтобы, проехав опасное место, снова жать на педаль, пока огни фар не полоснут по виноградным лозам и придорожным кустам. Макон. Еще километров шестьдесят отброшено назад, и еще примерно столько же остается до Лиона. В окрестностях Лиона движение заметно усиливается, большие грузовики встречаются чаще, и чаще приходится убирать ногу с газа. Наконец машина выскакивает на длинный мост, потом ныряет в бесконечный, освещенный желтоватым светом люминесцентных ламп туннель, а затем снова мост. Течет широкая темная Рона, очерченная отражениями одиноких фонарей на набережных. Пересекая Лион, я думаю о том, что, может быть, где-то тут, у одного из городских мотелей, дремлет черный "пежо". Если это так, то тем лучше для меня. Если попаду в Марсель раньше Кралева, я знаю, где его подождать. А если приеду позже, то, по всей вероятности, никогда больше не увижу его. При выезде из города останавливаюсь в желтом сиянии бензоколонки и снова наполняю бензобак. Ветровое стекло усыпано пятнышками - следы сбитых на скорости ночных насекомых. Полусонный заправщик протирает стекло мокрой тряпкой, и даже чаевыми не удается полностью разбудить его. Скоро пять. До Валанса сто километров, и, если Кралев не остановился где-нибудь на ночь, очень возможно, что я настигну его именно на этом отрезке пути. Шоссе и после Лиона довольно перегружено, но постепенно машины редеют. Дорога идет параллельно Роне, иногда прижимаясь к самому берегу широкой темной реки. Где-то слева начинает светать, в небе темнеют неподвижные деревья, и я почти с удивлением устанавливаю, что бывают моменты, когда тихо даже во Франции. В этот предутренний час дорога почти пустынна. Всматриваясь вперед, туда, где сноп света от фар рассеивает сумрак, я жму до предела на газ, стараясь внушить себе, что мне ничуть не хочется спать и что очень редко в жизни я чувствовал себя так бодро. Передо мной внезапно возникают и стремительно убегают назад дорожные знаки и указатели. Я машинально отмечаю их в сознании, не придавая им должного значения. СКОЛЬЗКОЕ ШОССЕ! ОПАСНО! Это "опасно" встречается так часто, что перестаешь обращать на него внимание. Тем более что на дорогах, как, впрочем, всюду, наибольшая опасность подстерегает тебя там, где не увидишь никакого предупреждающего знака. В шесть десять проезжаю Валанс. Продолжая удивляться тому факту, что никогда еще я не был так бодр, я чувствую, что опасность уснуть за рулем устрашающе возрастает. Остановившись на еще пустующей площади, я захожу в кафе и выпиваю двойной "экспрессо", потратив на эту передышку ровно восемь минут. Снова качу по шоссе, повторяя про себя, что теперь - и уже без обмана - от меня так и брызжет бодростью. Меня ждет предпоследний большой пробег - сто двадцать четыре километра до Авиньона. Уже совсем светло. Серовато-голубое небо постепенно приобретает сочный синий цвет, солнце покрывает позолотой горные вершины, но я совершенно равнодушен к этим необычайным явлениям природы, потому что мое внимание сосредоточено на летящей ленте дороги. Кралева все еще нет и в помине. Это странно, чтоб не сказать - тревожно. Водитель он неопытный, и я не могу допустить, что ему под силу ехать непрерывно, как это делаю я. Конечно, любовь окрыляет человека, но дилетант вроде Кралева, даже имея крылья, не в состоянии развить среднюю скорость в пятьдесят-шестьдесят километров. Может быть, я несколько недооценил его возможности. В таком случае я должен нагнать его где-нибудь возле Авиньона. А может быть, он заночевал в Лионе или в другом месте. Не исключено и третье "может быть", но пока что я стараюсь о нем не думать. В данный момент мои мысли, как ни странно, заняты не Кралевым, и не Лидой, и даже не предстоящими мне опасностями. Все эти вещи уже достаточно передуманы, и незачем их заново перебирать в голове. Вот почему я думаю совсем о другом, о том, к чему не раз уже возвращался и к чему, однако, неизменно возвращаюсь снова. Это случилось Девятого сентября, первого Девятого сентября. Прослышав, что бай Павел заделался каким-то начальником в управлении милиции, я сумел пробиться к нему. Застал я его в неприветливой канцелярии беседующим с неизвестным мне гражданином, сидевшим по другую сторону письменного стола. - ЗдорОво. Что тебе? - спросил бай Павел, желая, очевидно, поскорее отделаться от меня и продолжить разговор. В тот день все и всюду торопились. - Хочу поступить в милицию, - ответил я таким же деловым тоном. - Глупости. Мал еще, - отрезал бай Павел. - Ничего не мал. Восемнадцатый пошел, - нахально выпалил я, потому что мне едва стукнуло шестнадцать. Бай Павел посмотрел на меня задумчиво, будто только сейчас осознал мое присутствие. Потом обратился к человеку, сидевшему напротив: - Может, все же возьмем его, а? - Ты хорошо его знаешь? - спросил тот. - Ну конечно. Наш парень. Сирота. В этом была вся моя служебная характеристика. Краткая и притом неточная, потому что вместо "незаконнорожденный" бай Павел из деликатности сказал "сирота". Человек за письменным столом взял отпечатанный на пишущей машинке бланк милицейского удостоверения. - Как тебя зовут? - Эмиль. - Какой Эмиль? - вмешался бай Павел. - Ты же Найден? - Меня зовут Эмиль, - настаиваю я, Найденом меня окрестили в сиротском доме, но я Эмиль. Они переглянулись. - Ладно, - кивает сидящий за столом. - Так и запишем: Эмиль. Тебе лучше знать, как тебя зовут. Фамилия? - Боев. - Так. Эмиль Боев... Он расписался внизу, поставил печать и протянул удостоверение мне. - Ступай к товарищу Савову. Он расскажет, что тебе делать. Так состоялось мое крещение. Правда, не в церковной купели и много лет спустя после обычного срока. Зато я получил имя, которое сам себе выбрал. Выбрал я его еще в сиротском доме, когда читал одну книжонку без переплета и без начальных страниц. Книги в сиротском доме были обычно либо без начала, либо без конца. Разумеется, мы предпочитали брать те, в которых не хватало начала, потому что о нем легко потом догадаться, тогда как конец оказывается иногда совсем неожиданным. Это была самая невероятная пиратская история, подробности которой с годами стерлись в моей памяти. Эмиль скрывался на захваченном пиратами корабле, и ему удалось постепенно истребить всю банду и освободить пленных, среди которых фигурировала, конечно, и девушка райской красоты. В голове засела только одна фраза: "Хотя кинжалом пронзило ему правую ладонь, Эмиль не выронил оружия; он переложил пистолет в левую руку и смертоносным выстрелом убил Одноглазого наповал". Передо мной длинный поворот, и я слегка снижаю скорость, рассеянно думая при этом: "Почему Одноглазый? Глупости. Кралев не одноглазый. И вообще эти пиратские повести полны всяческих измышлений". Пока я читал потрепанную книжку, мне до смерти хотелось, чтобы меня звали Эмилем. А позже, когда Бобев толковал со мной об усыновлении, я в душе уже согласился и на эту фамилию, но без среднего "б", потому что Бобев звучит как-то глупо - напоминает боб, тогда как Боев звучит героически и для Эмиля в самый раз. Все это были, конечно, пустые мечты, и я никак не ожидал, что в один прекрасный день я запросто получу в унылой и мрачной милицейской канцелярии столь желанное мне имя вместе с новой профессией. Приближаюсь к Авиньону. "Ситроен" летит мимо зеленых прямоугольных виноградников, мимо серебристых маслиновых рощ, мимо высоких длинных стен кипарисов, поднявшихся против яростных набегов мистраля. "Ситроен" летит и обгоняет тяжелые грузовики и легковые машины, но черного "пежо" Кралева все не видно. Вдали вырисовывается суровый силуэт папского дворца, потом снова блестят желтые воды Роны с полуразрушенным мостом - может быть, тем самым, на котором, как поется в известной детской песенке, "все танцуют, все танцуют", а потом снова кипарисы, и маслины, и виноградники, и летящая среди них все такая же бесконечная и белая лента шоссе. Восемь часов утра. До Марселя менее ста километров. Стекло опять облеплено раздавленными на скорости насекомыми. Стрелка спидометра дрожит между ста двадцатью и ста тридцатью. Это не мало, если принять во внимание, что движение на шоссе все усиливается. Машины, мимо которых я проношусь с бешеной скоростью, приветствуют меня продолжительным сигналом клаксона, что в шоферском обиходе заменяет серию отборной брани. Обгоняю черного, забрызганного грязью "пежо", но это не Кралев. Мне представляется невероятным, чтоб черномазый ускользнул, если только по каким-либо неизвестным мне соображениям он не сел в поезд. В таком случае все полетит к чертям. Ловко придуманная легенда о моем буржузном происхождении. Мое поступление на радио и инсценировка увольнения оттуда. Томительные и осторожные маневры, направленные на то, чтобы завоевать доверие Младенова. Придуманная пьеска "Спасение на границе" с заранее подготовленным вмешательством пограничников и моими холостыми выстрелами в грудь солдата. Длившиеся месяцами допросы, бессонные ночи под ослепительным светом лампы и идиотский рефрен "Ты жалкий предатель"... Все полетит к чертям. Все окажется напрасным. Обо всей этой истории никто не узнает. Об этой истории, лишенной всякого смысла. Въезжаю в пригороды Марселя. Пешеходы, переходящие улицу где кому вздумается, светофоры, дающие, кажется, только красный сигнал, тяжелые грузовики, маневрирующие с убийственной медлительностью перед тем, как въехать в какой-нибудь гараж, или при выезде из него. Наконец я добираюсь до бульвара Ла Канебьер. Отель стоит на одной из площадей; он мне хорошо знаком, потому что в нем я останавливался по прибытии сюда три месяца назад. Три месяца назад! У меня такое чувство, что с тех пор прошли годы. Но сейчас не время углубляться в теорию относительности. Вот она, площадь. Я сворачиваю вправо, проезжаю без остановки мимо отеля, на ходу устанавливаю отсутствие перед фасадом черного "пежо", потом ныряю в первый же переулок и ставлю машину под прикрытием внушительного грузовика. Десять минут десятого. Впрочем, тут время уже не играет роли. Возвращаюсь пешком к отелю и вхожу в небольшой холл. Служащий за окошечком занят объяснением с супружеской парой пожилых туристов, которые, как видно, собрались уезжать и протестуют по поводу счета. Только я вознамерился спросить, какой номер занимает мадемуазель Младенова, как мой слух уловил до крайности знакомый шум мотора. Гляжу в окно и вижу, что мой дорогой пропавший "ягуар" внезапно вынырнул из неизвестности и резко затормозил у входа в отель. Единственное убежище поблизости - телефонная кабина, к сожалению, снабженная широким стеклом. Втиснувшись в кабину, становлюсь спиной к двери, снимаю трубку и веду безмолвный разговор с несуществующим собеседником. - Мадемуазель Младеноф? - слышу позади себя непроизнесенный мною вопрос. - Комната триста девять, - отвечает служащий, прервав спор с пожилыми супругами. Беглый взгляд убеждает меня, что Кралев направляется к лестнице. Лифта в отеле нет, а номер триста девять говорит о том, что комната Лиды на третьем этаже. Следовательно, в моем распоряжении несколько минут. Быстро вывернувшись из кабины, даю понять человеку за окошком, который лишь сейчас меня заметил, что я что-то забыл в машине, и выскакиваю на улицу. Если тебе некогда поразмыслить в данный момент, то наиболее лучший выход для тебя - принять то, что продумал заранее. Кралев на моем "ягуаре" - это и есть третье "может быть", но не в лучшем варианте. Будь водитель опытнее, встреча совсем бы не состоялась. Моя таратайка пришла не от Ла Канебьер, а с противоположной стороны. Вероятно, прежде чем попасть сюда, черномазый разъезжал по улицам, расспрашивая, как ему проехать к отелю. Только это обстоятельство и позволило мне чуть опередить его. Отпираю багажник и вытаскиваю оттуда банку из-под масла "Шелл". Потом снова запираю и отступаю за угол, к своей машине, чтоб, никому не досаждая своим присутствием, наблюдать за отелем. Пользуясь тем, что на улице никого нет, вскрываю банку, и вынув маузер, кладу его в правый карман, а банку оставляю на краю тротуара в качестве рекламы фирмы. Минуты проходят без видимых перемен в обстановке. Однако это вовсе не означает, что нигде ничего не происходит. Может быть, именно в эти минуты в комнате отеля на третьем этаже дурно обошлись с женщиной или даже убили ее. "Оставь ты эту женщину, - говорю я себе. - Тебя интересует не Лида, а Кралев. Стоит подумать о жизни тысяч людей, а не о какой-то дурехе". Прошло около получаса, прежде чем из отеля вышли наконец Кралев и Лида. Кралев держит молодую женщину под руку. Лида кажется немного бледной, но спокойной. Значит, зря я тревожился. Есть женщины, которые легко привыкают к любой обстановке. Просто им нужно для начала разыграть маленькую драму. Кралев усаживает девушку в машину, садится с нею рядом и едет к Ла Канебьер. Мой "ситроен" издали следует за старой спортивной машиной. На этот раз роль его меняется - черный "ситроен" представляет собой обычную, ничем не примечательную машину, если держаться на почтительном расстоянии, чтоб не выставлять напоказ свой номер. Кралев - никчемный водитель, но это не мешает ему оголтело гнать по улице в надежде, что люди вокруг, спасая себя, пощадят и его. При выезде из города "ягуар" сбавляет скорость у перекрестка и сворачивает на шоссе, ведущее к Лазурному берегу. Судя по всему, перед выполнением опасной миссии черномазый решил вкусить счастье медового дня в одном из роскошных отелей на побережье. Это не противоречит и моим собственным проектам, пусть только этот тихий уголок будет не так далеко. После того как ты провел целых десять часов за рулем, длительное путешествие, даже если оно свадебное, значительно теряет свое очарование. "Ягаур" пересекает Тулон и оставляет его позади, что пока вполне нормально - большой город, неприветливые улицы, вечная сутолока в порту. Но когда машина подобным же образом оставляет позади и Сен-Тропе, эту маленькую жемчужину Лазурного берега, я не могу не ругнуться по адресу черномазого. Моя ругань повторяется, когда мы минуем Сен-Максим, затем Сент-Рафаэль. Этот дурак задумал, очевидно, предложить своей возлюбленной ни больше ни меньше, как Ниццу или Монте-Карло. Дорога тянется у самого берега - покрытые зеленью холмы, красноватые скалы, синее море, словом, всякая чепуха, особенно если тебя одолевает сон и ты преследуешь самоубийцу, который беспечно и самонадеянно преодолевает повороты со скоростью девяносто километров, как это бывает с новичками. Я слежу за "ягуаром" издалека, по меньшей мере за два поворота, и, стараясь убить время, внушаю себе, что я бодр, как никогда. Машина Кралева въезжает в Канн и, следуя по Ла Круазет, постепенно сбавляет скорость. Предчувствуя, что черномазый подыскивает подходящий отель, я тоже замедляю ход и останавливаюсь перед "Медитеране", откуда просматривается весь прибрежный бульвар. "Ягуар" и в самом деле останавливается несколькми метрами дальше. Какое-то время пассажиры остаются в машине. Потом Кралев выходит и помогает выйти своей спутнице. Лида еле передвигается, опершись на его руку, как будто ей стало плохо. Ей, по-видимому, и в самом деле плохо, потому что, сделав несколько шагов, они останавливаются. Кралев что-то говорит Лиде, потом снова ведет ее в машину, а сам направляется в ближайшее кафе. Решив воспользоваться паузой, я тоже вхожу в одно из заведений. Выпив двойной кофе и стопочку перно, ныряю в телефонную кабину, чтоб предупредить отель "Мартинец" о своем предстоящем прибытии. - Мне должны позвонить из Парижа. Сообщите, пожалуйста, от моего имени, что я буду в отеле часа через два после обеда, так как по случаю поломки машины мне пришлось задержаться в Марселе. На другом конце провода вежливо принимают мое поручение и благодарят потому, вероятно, что сезон еще не начался и там пока не избалованы клиентами. Снова очутившись на набережной, я вижу, что "ягуар" стоит на месте. Усаживаюсь в машину и жду. Через непродолжительное время из кафе с бутылкой вителуаз выходит Кралев и садится в машину. Мы снова в пути. Осматриваем все курортные уголки между Канном и Ниццей, но черномазый нигде не останавливается. Ниццу тоже пересекли транзитом. Теперь ясно, что целью свадебного путешествия может быть только Монте-Карло. Поэтому когда вдали показываются белые здания столицы рулетки, амфитеатром расположившиеся на блестящих при полуденном солнце скалах, у меня вырывается вздох облегчения. К моему удивлению, Кралев и Монте-Карло проезжает транзитом. Впереди единственное заслуживающее внимание селение - Ментона. Но Ментона находится на самой франко-итальянской границе, и я не могу согласиться на столь рискованное дело - покорно следовать туда за черномазым. Припоминаю заранее намеченные для подобного случая действия. Из зеркала на меня глядят мои собственные глаза, воспаленные, помутневшие. В голове шумит, череп как в тиски зажат. Все это в порядке вещей после четырнадцати часов непрерывной езды, за которые совершен пробег более чем в тысячу километров. Решив, что пора положить конец этим гонкам, я жму на газ почти до отказа. Машины попадаются редко в эту обеденную пору, а шоссе с его уклонами и зигзагами весьма удобно для определенных тактических ходов. Но я тотчас замечаю, что без видимых причин "ягуар" тоже увеличивает скорость. Мой "ситроен" на предельной скорости, а расстояние между машинами не уменьшается. Кралев, как видно, давно заметил, что за ним кто-то следует на определенном расстоянии, но довольствовался тем, что дистанция оставалась постоянной. Теперь же, когда я пытаюсь нарушить ее, он начинает реагировать. Мне хорошо известны скрытые качества моей таратайки, и я отлично понимаю, что у меня почти нет шансов догнать ее. Моя блестящая идея относительно сверхмощного мотора под изношенным кузовом приносит свои плоды, увы, не в мою пользу. И все же у "ситроена" есть известное преимущество перед "ягуаром", если иметь в виду сидящего за рулем человека, не взирая на то, что у него помутнели глаза и адски болит голова. Продолжаю выжимать предельную скорость, замедляя ход только на крутых поворотах, и жду, пока наступит удобный момент. Это должен быть либо особенно крутой поворот, где Кралев потеряет скорость, если не слетит в море, либо целая серия поворотов, либо... Вырубленное в прибрежных скалах шоссе круто спускается под гору, а затем так же круто поднимается вверх. "Ягуар" изо всех сил устремляется вниз в трехстах метрах передо мной, чтоб воспользоваться инерцией при подъеме. Но в это самое время на противоположной крутизне появляется тяжелый грузовик, нахально едущий по самой середине шоссе. Кралев пронзительно дудит клаксоном, но грузовик не изменяет направления, и, чтобы не налететь на этого гиганта, Кралев вынужден сбавить скорость. Только теперь шофер на грузовике лениво подается вправо, но "ягуар" уже потерял инерцию. Лишь только таратайка успела разминуться с грузовиком, я, стремительно преодолев крутизну, выравниваюсь с ней и, нацелив на Кралева пистолет, пресекаю путь перед носом у "ягуара". Таратайка, уткнувшись в брызговик "ситроена", с жалким бренчанием замирает. - Руки вверх! - восклицаю я. - Не торопись на тот свет. Черномазый неохотно поднимает свои темные косматые руки. - Вылезай! Он трет лоб, надеясь, что все это сон. - Вылезай, говорю! Не видишь разве, что дальше ехать некуда? Кралев выбирается из машины, а я зорко слежу за его движениями. Лида сидит, откинувшись на спинку с таким видом, будто все происходящее ее не касается. - В каком кармане у тебя пистолет? - Нет у меня пистолета, - равнодушно отвечает черномазый. - А куда ты его дел? - Нет пистолета, - повторяет он. - К чему мне пистолет, если я собираюсь пересечь границу? По-видимому, готовясь переехать границу, он и в самом деле не взял с собой пистолет. - Стань вон там! - предлагаю я ему, указывая на край обрыва за скалой. Место подходящее для разговора один на один, поскольку от шоссе его не видно. Кралев с той же апатией выполняет приказ. - Ну как, поторгуемся или стрелять безо всяких? - Что ты предлагаешь? - безучастно спрашивает черномазый, будто ждал этого вопроса. - Ты мне операцию "Незабудка", а я тебе жизнь. - Мою и Лидину, - поправляет Кралев. - Ладно, и Лидину, если она хочет. - Хочет, если не станешь ее принуждать. - Ну хорошо. Говори! - А гарантии? - Никаких гарантий. Я не лжец вроде тебя, чтобы требовать от меня гарантий. Ты меня не интересуешь. Интересует операция. Давай выкладывай! Черномазый колеблется. - Вот что, - говорю, - даю тебе полминуты. Если не начнешь, начну я. - И для убедительности повожу пистолетом, направленным собеседнику в живот. - Цель операции - отравление воды для столицы... - начинает Кралев. И, начав, продолжает гладко, методично перечислять: доставка химикатов в части ящиков с импортируемыми товарами, организация доставки их к водохранилищу, имена и местонахождение занятых в операции лиц, точный пароль и точный час оглашения его в передаче иностранной радиостанции... - Руководство операцией из-за границы возложено лично на меня. Вся операция должна быть проведена в течение трех часов, не более. - Кто со стороны американцев контролирует вашу деятельность? Вопрос задан на пробу. Кралев называет несколько имен. Называет правильно. Еще три-четыре пробных вопроса. Кралев отвечает и на них. - Ты уверен, что все сказанное тобою правда? - все же спрашиваю я. - Не напутал ли ты чего-нибудь в том или другои случае? - Какой смысл путать? Моя служба у американцев кончена. - С чего бы это вдруг? - В связи с убийством Младенова. Я собирался свалить это на тебя. Откуда мне было знать, что американцы подслушивали на квартире этого дурака? - И когда ты об этом узнал? - Перед самым отъездом сюда. "Не надо было этого делать", - сказал мне Вильямс, провожая меня. Сейчас им важно, чтоб я закончил операцию, а потом уже они спросят с меня за это... - А зачем тебе понадобилось убивать Младенова? - Это мое дело. - Слушай, Кралев!.. - Затем, что Центром всегда руководил я и всегда оставался в тени. И при Младенове продолжалось бы то же самое... - Значит, благородные порывы: слава и чековая книжка. Что ж, это действительно твоя стихия. - Не всем же быть такими простофилями, как ты, и работать только ради идеи, - презрительно бормочет черномазый. - Вот именно. А теперь повернись кругом и созерцай море, пока не услышишь, что я завел мотор. Иначе, ты понимаешь?.. - Лида... - произносит Кралев. В первый момент я думаю, что он просто напоминает мне относительно уговора, но тут же замечаю, что женщина вылезла из машины и, пошатываясь, идет к нам. У нее стеклянный взгляд, лицо бледное, застывшее. Только теперь до меня доходит, что она под наркозом. Вероятно, потому, что я лишь сейчас обратил на нее внимание. И это обошлось мне довольно дорого. Кралев стремглав бросается мне под ноги, я теряю равновесие и кубарем лечу через него. Черномазый вывертывается с удивительным проворством и пытается выхватить у меня маузер, но для меня это не является неожиданностью, и, лежа на спине, я изо всех сил пинаю его прямо в физиономию. Он падает, не удерживается на коленях и, вытирая кровь, которая его слепит, вскакивает на ноги, чтобы вернуть мне удар. Но я тоже успел уже вскочить, и маузер снова упирается черномазому в живот. - Становись вон туда! - приказываю я. - Туда, на исходную позицию! И уже без шуток, иначе... Кралев медленно пятится назад, протирая глаза и следя за пистолетом в моей руке. Этот человек всегда был слишком недоверчив. Не сводя с меня глаз в страхе, что я выстрелю без предупреждения, он отступает еще на шаг. Роковой шаг... Раздается сдавленный крик и шум срывающихся камней, потом второй крик, на сей раз у меня за спиной. - Он упал! - вопит Лида. - Разве? - бормочу я. - А я и не заметил. - Кто упал? - снова кричит женщина, вглядываясь пустыми испуганными глазами в море, глухо плещущееся внизу, в ста метрах под нами. Она еще не может прийти в себя. Ничего. Шок, вызванный случившимся, ускорит просветление. Схватив Лиду за руку, я тащу ее к "ситроену", успокаивающе бормоча, что никто не упал, а если кто и упал, то поднимется. Я прощаюсь беглым взглядом со своей таратайкой и замечаю бутылку газированной воды, валяющуюся на сиденье. Откупорив, взбалтываю воду и, наполовину закрыв пальцем горлышко, пускаю струю на Лиду. Она пытается увернуться от неожиданного фонтана, но я продолжаю поливать ее знаменитой вителуаз, лучшей из газированных вод, до тех пор, пока женщина не начинает кричать на меня своим сварливым тоном: - Перестаньте плескать на меня водой! - Скажите "пожалуйста"! - Хватит, слышите! - Ладно, - уступаю я, поскольку воды все равно больше нет. - Теперь сидите смирно, потому что нам дорога каждая минута. - Куда мы едем? - спрашивает Лида, остановившись у "ситроена". - Куда вы скажете, - отвечаю я. Мое внимание приковано сейчас к моей старой таратайке. Я сажусь в последний раз за руль, даю задний ход, чтобы отделиться от "ситроена", потом сворачиваю к пропасти, выключаю скорость и вылезаю из машины. Незначительный толчок, и мой ветеран с новым грохотом сшибленных камней летит в бездну. - Куда мы едем? - повторяет молодая женщина, когда мы садимся в машину и несемся в обратном направлении. - Вы проверили, что я говорил вам вчера? - Что следовало проверить? - Она проводит ладонью по лбу. - Я будто пьяная... Как вошел, сразу чем-то брызнул мне в лицо... Я заметила, как он спрятал спринцовку. И потом, когда остановились, опять... - Все это вы внесете в свои мемуары, - перебиваю я ее. - Пароходом интересовались? - Ах да... - Она снова щупает лоб. - Там действительно есть наш пароход. Отправляется сегодня в пять или шесть часов. Между пятью и шестью целый час, но что тут поделаешь - товарные пароходы не то что пассажирские поезда. Я смотрю на часы. Скоро два. До Марселя километров двести шестьдесят. Раньше пяти нам туда не попасть. А если Франсуаз пустит легавых, то нам и после пяти не приехать. В такие моменты самое разумное сосредоточиться на том, что в непосредственной близости от тебя, а в непосредственной близости от меня кусок блестящего на солнце шоссе, который мне предстоит покрыть в следующие секунды. Всматриваясь в ленту дороги, извивающуюся среди прибрежных скал, я пытаюсь отдохнуть в границах возможного для меня - не думать, но и не закрывать глаза. - Успеем мы, как по-вашему? - спрашивает женщина. Меня сейчас это мало занимает, и я молчу. - Если вы спасете меня от этого кошмара, всю жизнь буду вас благословлять, - добавляет Лида минуту спустя. Она вообразила, бедняжка, что все страсти разгорелись вокруг ее спасения. Вообще я чувствую, что она не даст мне отдохнуть. - Не понимаю, ради чего вы идете на такой риск? - не унимается Лида. - Из гуманных чувств. - А я думала, что вы урод... - Урод? - Да, да. Мне казалось, что органы чувств у вас ампутированы, если они и были когда-нибудь. - Скорее всего, их никогда у меня не было, - отвечаю я, всматриваясь в линию шоссе перед собой. - Я была уверена, что вы человек холодный... - продолжала Лида. - Циничный и холодный, как пресмыкающееся... - Мерси, - киваю я. - Старая истина: не отвечаешь чувствам другого, значит, ты холодный. - Вы обращались со мной ужасно там, в Париже... Почему вы вели себя так ужасно? - С воспитательной целью, - сухо отвечаю я. - Чтоб заставить одну дурочку кое-что понять. - Вот теперь вы опять хороший, - замечает она, поскольку ничего другого сказать не может. Я тоже не склонен к разговорам. Только жму на газ изо всех сил, стараясь не поддаваться тягостному ощущению пустоты, которое вновь охватывает меня. Не отвожу глаз от бегущей ленты шоссе, машинально жму на педаль, и мне кажется, что я лечу в этом огромном пустом пространстве бог весть с каких пор и неведомо куда, словно брошенный кем-то камень. Когда я выхожу из телефонной кабины, на моем лице, кроме усталости, написано, очевидно, и что-то другое, потому что Лида, оставив на стойке недопитый кофе, подходит ко мне и берет за руку. - Ушел, да? - Только что. Мы садимся в машину, и я делаю единственное, что можно сделать в данный момент, - еду к Старой пристани. Если в ближайшие минуты не найду выхода и если Франсуаз подняла тревогу, мне придется освободиться от своего хрупкого багажа и искать убежища. Останавливаю машину у самого причала. В тихой черно-зеленой воде лениво покачивается несколько моторок. Я останавливаю свой выбор на блестящей четырехместной "ведэтт". - Мечтаете о приятной прогулке? - спрашивает молодой человек, стоящий у причала с сигаретой в зубах. - Двадцать франков в час. Киваю в знак согласия. Владелец лодки подтягивает ее за веревку и помогает нам сесть. Потом отвязывает лодку и готовится сесть сам. - Вы тоже? - поднимаю брови. - А как же иначе? - в свою очередь удивляется он. - А так: прогулка без третьего лишнего. Иначе зачем я стану платить двадцать франков? - Вы знаете, сколько стоит эта "ведэтт"? - не без хвастовства и с укором спрашивает молодой человек. - А вы знаете, сколько стоит вон тот "ситроен"? Вот, возьмите ключи. Я бросаю ключи от машины, и человек машинально ловит их в воздухе. И, подумав немного, машет рукой: - Ладно, идет. Надеюсь, править-то вы умеете? - Не беспокойтесь. Буду править, не увлекаясь. - Потому что, имейте в виду, она скорая... Он не догадывается, что я как раз на это и рассчитывал, выбрав именно ее. Завожу мотор и начинаю маневрировать, сохраняя разумную скорость. Потом огибаю волнорез с небольшим маяком, прохожу мимо мрачных башен крепостей Сен-Жан и Сен-Никола и даю полный газ. Легкая "ведэтт" стремительно несется по водной глади, задрав нос, готовая, кажется, в любое мгновенье взлететь над морем. Позади постепенно снижаются массивы зданий. Еще через несколько минут на виду остаются лишь мрачные очертания собора справа, а слева, на холме, возвышается силуэт Нотр-Дам де ла Гард с изваянием мадонны. Рядом со мной сидит Лида и наблюдает за моими маневрами с крепнущим чувством уверенности. - Вот он, пароход, - показываю я на темное пятно вдали, изрыгающее клубы дыма. На деле мое внимание направлено в обратную сторону, где в любой момент может показаться быстроходный катер береговой полиции. Теперь все будет зависеть от удачи. Спустя полчаса мы приближаемся к пароходу. На черной корме уже отчетливо видна надпись РОДИНА. Но хотя надпись эта звучит сейчас почти символически, я продолжаю бегло посматривать назад. Там, совсем еще вдалеке, показалась черная точка, движущаяся с внушающей опасения скоростью. - Не нас ли догоняют? - спрашивает молодая женщина, поймав мой взгляд. - Наверно. Но им не успеть. - Как же вы вернетесь обратно? - А зачем мне возвращаться? - Так вас же в Болгарии будут судить! - Посмотрим. Может, как-нибудь уладится дело. Пароход уже рядом. На палубе столпились люди, они внимательно следят за нашими маневрами. - Держите штурвал вот так! - приказываю Лиде. Затем поднимаю руки и начинаю подавать сигналы. Через две минуты судно сбавляет ход. Я снова берусь за штурвал, чтобы подойти к кораблю вплотную. - Я вот спрашиваю себя, кто вы, в сущности, такой? - слышу позади себя голос молодой женщины. - Порой я и сам задаю себе такой вопрос, - бормочу я, запрокидывая голову. Там, высоко над нами, на черном фоне сверкают белые буквы: РОДИНА. А чуть подальше два человека уже спускают лестницу. Богумил РАЙНОВ ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ЛУЧШЕ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ? 1 Всякая запутанная история может иметь сто начал. Эта начинается с ожидания. Люди нередко говорят: "радостное ожидание", однако я не припоминаю случая, чтобы кто-нибудь из моих знакомых любил ждать. А если после бессонной ночи встречаешь новый день с адской головной болью, ожидание становится тягостным даже для таких, как я. Растравляешь себя всевозможными предположениями и воображаешь бог знает что. Тебе, например, кажется, что тот, кого ты ждешь, не придет вовсе. Или придет слишком поздно, а это в данном случае уже почти то же самое. На первый взгляд ожидание - дело нехитрое: сидишь себе и ждешь. Словом, это искусство ничего не делать, попусту не трепать себе нервы и не повторять, как испорченная пластинка, одно и то же; сегодня, мол, понедельник, стоит пропустить этот день, и всему конец. Искусство ждать... Дело это действительно нехитрое, но если им не владеешь, можешь полететь ко всем чертям. Как случилось в свое время со Стариком из-за того, что ему не хватило выдержки, не смог он сидеть вот так, ничего не делая. Сидеть и ждать. Подобные мысли лениво копошатся в моей голове, пока я сижу под синим зонтом кафе за чашкой остывшего кофе - третьей по счету - и, барабаня пальцами по столу, окидываю взглядом площадь. На полусгнившей террасе кафе всего пять столиков. Одной стороной терраса опирается на тротуар, другая устрашающе висит под водой. Однако то обстоятельство, что эта развалюха в любой момент может рухнуть в зеленоватую муть канала, меня мало беспокоит; гораздо хуже, что я нахожусь на одном уровне с улицей и никаких преимуществ для наблюдения у меня нет. Небольшая площадь заставлена лотками с бананами и апельсинами, завалена пустыми ящиками, среди пестрой толпы раздаются выкрики лоточников. Действие происходит в Венеции, близится полдень, и, хотя еще только конец мая, жара при здешней влажности невыносима. Я укрылся под синим зонтом кафе, и меня угнетает не столько жара, сколько нескончаемая вереница прохожих, движущихся по образуемому лотками лабиринту. Не тем, что они действуют мне на нервы, а тем, что довольно часто скрывают от моих глаз вход в дом напротив: там должен появиться нужный мне человек. Это старое двухэтажное здание с пожелтевшим от дождей мраморным фасадом. Зато парадная дверь кажется совсем новенькой. Ее только что покрыли темно-зеленым лаком, и на ней блестит внушительная табличка с именем владельца дома. С места, где я сижу, этого имени не прочесть даже в том случае, если табличку не закрывают головы и шляпы прохожих. Но мне оно и без того хорошо известно. Да и забыть его я не рискую, так как частенько повторяю в уме и всякий раз не могу не выругаться. Я приехал сегодня в Венецию утром рано, с тем чтобы Антонио Тоцци застать дома. Когда договаривались о встрече, он сказал, что уйдет из дому не раньше девяти часов, а я нажал кнопку звонка в восемь. - Мне бы хотелось видеть... - начал я фразу, заранее сколоченную из своего скудного запаса итальянских слов. - Господина Тоцци нет дома, - прервал меня слуга, скользнув по мне оценивающим взглядом. А вид у меня, признаться, был неблестящий. Не то чтоб уж совсем неприличный, но костюм довольно мятый, а воротник рубашки не отличался белизной. Господин Тоцци, как значится на табличке, адвокат, и слуга, очевидно, принял меня за мошенника, явившегося к хозяину с каким-нибудь делом, не стоящим выеденного яйца. - Господин Тоцци просил меня зайти, - настаивал я. - Этого не может быть, - сухо ответил слуга. - Господин Тоцци сегодня занят в суде. Хозяйская самоуверенность слуги прямо-таки бесила меня, но я умею быть терпеливым, если надо. Поэтому я спросил: - Когда он должен вернуться? - Не могу знать, - все так же сухо отрезал слуга и закрыл перед моим носом свежевыкрашенную дверь. Мне не оставалось ничего другого, кроме как удалиться в кафе напротив, устроиться на террасе, заказать какой-нибудь напиток и, запасшись терпением, ждать. Если господин Тоцци в самом деле пошел в суд, то придет время и он вернется. А если, вопреки утверждениям слуги, он еще дома, то когда-нибудь он все-таки выйдет. На всякий случай я решил около десяти часов повторить операцию. На сей раз слуга едва высунулся и, не дождавшись моего вопроса, выпалил: - Господин Тоцци пока не вернулся. И снова захлопнул дверь у меня перед носом. Итак, я сижу и жду. У меня даже нет возможности подробнее изучить план города, купленный еще на вокзале. Я должен постоянно держать под наблюдением зеленую дверь. Время от времени за соседние столики садятся люди, выпивают по чашке кофе и уходят. Потом приходят другие. Мой кофе совсем остыл. Поэтому я заказываю рюмку мартини, не теряя из виду в мелькании прохожих темный прямоугольник парадной двери. Весь вопрос в том, когда. Да, когда же наконец? Вот в чем вопрос. Широкий гриб зонта, его синеватый сумрак защищают меня от палящего солнца. Однако зной струится не только с неба; им пышут и стены соседних зданий, и каменный настил небольшой площади, и даже эта грязно-зеленая вода. Удушающий зной пронизан запахом влажной плесени. Изредка мимо кафе, устало пыхтя, проплывает моторка, и тогда по водной глади канала катятся тяжелые волны, а полусгнившая деревянная терраса скрипит и угрожающе раскачивается. Лишь к часу дня замечаю у зеленой двери мужчину средних лет, в темном клетчатом костюме, с тростью под мышкой. Как только он поднял руку к кнопке звонка, я кладу на столик заранее приготовленный блокнот и быстро шагаю по площади. Быстро, насколько это возможно. Вокруг лотков толпится столько народу, что, пока я протиснулся на другую сторону площади, мужчина скрылся за дверью. Я нажимаю на кнопку. Слуга появляется лишь после второго звонка и тут же пытается уйти. - Слушайте, вы... - рычу я на него, успев сунуть в приоткрытую дверь ботинок. Слуга с нескрываемым презрением бросает взгляд на нахальный ботинок, помешавший ему выполнить свой хозяйский долг. На ботинок, который нуждается в чистке. - Слушайте, вы, - повторяю я. - Немедленно сообщите хозяину, что его желает видеть господин Анри из Бордо. - Сперва я закрою дверь, - сухо отвечает слуга. Ничего не поделаешь, убираю ногу, хотя у меня возникает подозрение, что этот тип не станет торопиться и, прежде чем доложить, промаринует меня тут хотя бы четверть часа. Хорошо, что у меня под рукою звонок. Однако звонить не приходится. Минуту спустя все с той же неприязнью, но и с каким-то примерением слуга вводит меня в прохладный мраморный вестибюль старинного особняка. Господин Тоцци встречает меня в кабинете с необыкновенным радушием, тепло пожимает обеими руками мою руку и вообще проявляет непомерный энтузиазм, если принять во внимание, что еще минуту назад он едва ли подозревал о моем существовании. Когда слуга наконец удаляется, полное смуглое лицо хозяина обретает серьезное, даже слегка кислое выражение. Он останавливает на мне свои сонные, похожие на маслины глаза в надежде что-то услышать от меня. - Я к вам от Мартена. Он опять овдовел. То, что какого-то там Мартена постигло горе, господина Тоцци не особенно удручает. Он кивает машинально, будто ничего другого и не ожидал. - Хорошо, хорошо, что-нибудь придумаем для бедняги, - рассеянно говорит хозяин. Можно предположить, что он собирается подыскать горемыке Мартену новую жену либо намерен воскресить покойницу. Господин Тоцци подходит к книжным полкам, вытаскивает какой-то толстенный том, сует руку в образовавшуюся дыру, и полки с книгами бесшумно раздвигаются в стороны, освобождая дверцу встроенной кассы. Хозяин отпирает ее, без труда находит там пухлый пакет, затем запирает кассу, повторяет манипуляцию и, едва полки заняли прежнее место, подает мне пакет. Вскрыв его, я обнаруживаю бельгийский паспорт. В паспорте наклеена моя фотография, под ней имя - Альбер Каре. Имя не мое, но это не столь важно. У меня никогда не было собственного имени. В пакете я нахожу еще несколько документов, уже менее значительных, принадлежащих тому же Альберу Каре: водительское удостоверение, какую-то квитанцию и солидную сумму денег в итальянских и бельгийских знаках. Пока я наспех просматриваю все эти вещи, рассовываю их по карманам, господин Тоцци сообщает мне с равнодушным видом: - Сейчас придет слуга и принесет вам чемодан. Можете сесть на пароходик и высадиться на площади Сан-Марко - отсюда третья остановка. Вам лучше всего остановиться в отеле "Луна". Я закажу для вас номер по телефону. Надеюсь, это все. Конечно, это далеко не все, но остальное уже зависит только от меня. Миссия господина Тоцци на этом заканчивается. - Ну присядьте же... - спохватывается он. Хозяин выходит, и за дверью слышится его разговор со слугой. Потом господин Тоцци возвращается с небольшим добротным чемоданом. - Вот ваши вещи. Вам, пожалуй, пора. Хозяин молча провожает меня до парадной двери. Перед тем как расстаться, он желает мне успехов, однако сказать нечто в смысле "до скорого свиданья" явно не решается. Я - тоже. У Тоцци слишком неприятный слуга. Внешне отель "Луна", несмотря на его романтические очертания, не слишком привлекателен. Однако внешность порой бывает обманчива. За мрачным, источенным сыростью фасадом кроются изящные салоны с мозаикой и коврами, мраморные лестницы, светлые номера с голубыми обоями, дорогая мебель, ванные комнаты, отделанные голубой плиткой. Один из таких номеров с видом на соседние старинные дворцы предназначен для господина Альбера Каре. Быстро стащив с себя одежду, я встаю под душ, чтоб проверить, как действует на головную боль холодная вода. Затем вынимаю из чемодана чистую рубашку, новый серый костюм и черные ботинки, одеваюсь, раскладываю по карманам документы, деньги и выскакиваю на улицу. Без двадцати три. Без пяти три я сажусь за столик кафе, на углу площади Сан-Марко, и заказываю кофе, хотя в данную минуту я все своим существом жажду не кофе, а сочного бифштекса со свежеподжаренным картофелем. Закурив, отпиваю глоток горячего кофе, второго глотка мне сделать не удается, потому что в Италии кофе подают один-единственный глоток. Внимательно осматриваю площадь и снова жду. Другой на моем месте и при иных обстоятельствах, наверно, погрузился бы в изучение памятников архитектуры, которые, должно быть, и в самом деле весьма примечательны, раз они даже у меня рождают смутные ассоциации с давно знакомыми почтовыми открытками. Но сейчас к церквам, колокольням и дворцам я не испытываю ни малейшего любопытства. Все мое внимание сосредоточено на аркаде справа, где должен появиться человек в белой панаме, в темных очках и с висящим на плече "роллейфлексом". Под аркадой почти темно. Площадь, вымощенная блестящими мраморными плитами, пустует под немилосердным солнцем. Жара не смущает лишь группу упрямых туристов. Они кормят булочками голубей, фотографируя при этом друг друга, чтобы увековечить свое близкое знакомство с птицами и Венецией. В кафе безлюдно, если не считать двух пожилых женщин в кружевных платьях, которые сидят, подобно мне, в тени аркады. Ровно в три справа появляется человек в белой панаме. Он неторопливо идет к кафе, рассеянно глядя на витрину, будто у него одна забота - убить время. Я узнаю его издали, не успев еще разглядеть висящий на плече "роллейфлекс". Узнаю по характерной походке - он едва заметно приволакивает левую ногу - и по привычке держаться рукой за ремешок фотоаппарата. Человек уже совсем рядом, и мне хочется воскликнуть: "Любо!" Разумеется, я воздерживаюсь; только этого мне не хватает - поднять крик; однако именно сейчас так ясно доходит до моего сознания, сколько месяцев я прожил в полном одиночестве, даже не видя близкого человека. Мужчина в панаме замечает меня издали, но проходит мимо, не обращая на меня никакого внимания, все так же неторопливо продолжает свой путь и исчезает под аркадой. Я плачу за кофе, закуриваю новую сигарету и не спеша иду в том же направлении. - Любо! - произношу я вполголоса, догнав на Кале Ларга человека в панаме. - Вы ошибаетесь, - бормочет он с едва заметной усмешкой. - Робер Леру. Бельгиец по происхождению, фотограф по профессии. А ты? - Тоже бельгиец. Альбер Каре. Можешь меня звать "мон шер Каре". - Почему бы и нет? Старые знакомые из Брюсселя. Ты, собственно, по какому делу? - По тому же, что и ты. - Я о другом спрашиваю. Я прекрасно понимаю, о чем он спрашивает, только никак не могу смириться с этим официальным тоном, после того как мы целый год не виделись, к тому же в эту послеполуденную пору, когда на улице живой души не видать. - Торговля. В частности, меня интересует венецианское стекло. Любо кивает головой. - А я готовлю альбом для одного бельгийского издательства. Он замолкает, словно ему больше нечего мне сказать, и идет дальше; какое-то время мы шагаем молча в неширокой тени старых домов. - Что-то ты мне не нравишься, - говорю я. - Чем именно? - Уж больно ты официален. Плохо переносишь жару? - Не в жаре дело, брат, - улыбается Любо. - Работа. Не везет мне, и все тут. - А как же с твоей приговоркой: "Давай за мной и не бойся"? Любо едва заметно усмехается. - Никак. Выветрилась из головы. Хорошая была приговорка, жаль только, что я ее забыл. Я не возражаю, и мы продолжаем молча шагать в узкой тени потемневших от времени зданий. У меня свой принцип: если человек не в духе, дай ему вволю намолчаться - может, пройдет. - Какие инструкции? - вдруг обращается ко мне Любо. - Я от тебя собираюсь их получить. - Разве ты совсем не в курсе? - Представь себе. - Ладно. В сущности, все, что я знаю, можно передать в двух словах. История берет свое начало с некоего Ставрева, служащего Внешторга. Постоянное общение с представителями иностранных фирм. Завербован иностранной разведкой в первые годы после Девятого сентября, но ни разу использован не был. И только шесть месяцев назад к нему является человек от западной фирмы "Зодиак", сообщает пароль - Ставрев уже едва ли надеялся когда-нибудь его услышать - и вручает рацию с инструкциями. Вот и все. Любо вынимает из кармана измятую коробку "Кент" и протягивает мне. - Как "все"? - спрашиваю я, машинально беря сигарету. Мой друг тоже берет сигарету и, замедлив ход, щелкает зажигалкой. - Все, - повторяет он, и мы снова шагаем в узкой тени. - Я хочу сказать: все, что мне известно. - Когда был задержан Ставрев? - Он не был задержан. Сам пришел к нам. Столько лет человек прожил как вполне добропорядочный гражданин, добился определенного положения, и на тебе, рация! Конечно, несколько дней дрожал, колебался, но потом все же явился и обо всем рассказал. Впрочем, по нашему указанию он до сих пор выполняет полученные от агента инструкции. - Что же, мы можем делать ставку по крайней мере на двоих, - замечаю я. - На того, кто вербовал Ставрева, и на того, кто восстановил связь. - На одного! - поправляет меня Любо. - Тот, первый, был военным, состоял при американской миссии, и следы его давно затерялись. Не исключено, что он умер. Мы можем делать ставку на одного: это Карло Моранди, чиновник венецианского отделения фирмы "Зодиак". - Ну все-таки. - Да, все-таки... Только на деле оказалось, что это "все-таки" не стоит выеденного яйца. Приближаемся к каналу. В тени дома, близ воды, пустует мраморная скамейка. - Посидим, - предлагает Любо и направляется к скамейке. - Я бы предпочел другое место. Умираю от голода. - А я от жажды, - бормочет мой приятель, опускаясь на скамейку. - Как назло, у нас нет времени. Я сажусь рядом с ним, делаю последнюю затяжку и бросаю сигарету в неподвижную воду канала. - Ты давно здесь? - спрашиваю я. - Около трех месяцев. Три месяца, а толку никакого. В моем положении следить за этим типом оказалось довольно трудно. И все же, мне думается, я выудил все, что только можно было. Любо умолкает, и это наводит на мысль, что выуженное не стоит того, чтобы о нем говорить. - Что он за птица, этот Моранди? Порывшись в кармане, мой друг достает несколько снимков и один из них подает мне. - Дворец дожей и Моранди в качестве приложения, - поясняет он. - Хороший снимок, а? Вглядываюсь в снимок, пожимаю плечами. - Лучше бы я стал фотографом. В фотографии я куда более везуч. На фоне дворца несколько прохожих. - Кто же из них Моранди? - спрашиваю. - Вот этот, с женщиной. Этот, с женщиной, человек средних лет, низкорослый, с тонкими усиками, выступает важно, как петух; нелепая шляпа с узкими полями сдвинута на затылок. - Женщина куда примечательнее, - говорю я. - Да, но она не играет. В сущности, похоже, что и сам Моранди уже вне игры. Чиновник средней руки. Вертопрах. Тратит, пожалуй, несколько больше, чем получает. - Значит... - Значит, делает долги, и только. Часто ездит по службе в Женеву, где находится отделение "Зодиака". Никаких связей, никаких действий, которые указывали бы, что он разведчик. - А женщина? - Не свободна, - отвечает Любо, выхватывая у меня снимок. - Его любовница. - А ты не пробовал ее приручить? - Тебя дожидался. Вконец испорчена. Опасно и бесполезно. Но я сделал другую попытку. Он замолкает и смотрит на часы. Потом поднимает глаза и лукаво мне подмигивает, совсем как тот прежний Любо Ангелов, шутник и плут, которого друзья величали Дьяволом. Только сейчас в его подмигивании было что-то жалкое - он скорее храбрился, чем хвастал своими успехами. - Вошел в контакт с одним типом по имени Артуро Конти. Это очень длинная история, когда-нибудь расскажу со всеми подробностями. Конти работает в одной комнате с Моранди, вместе пьют. И наверняка знает всю его подноготную. - А что, если этот Конти... Любо с досадой машет рукой. - Оставь! Знаю, что к чему. - Весь вопрос в том, уверен ли ты... - Я ни в чем не уверен. Разве только в том, что никакой другой возможности нет. Тем более что Конти оказался сообразительным. Сразу смекнул, что я за покупатель и какой товар меня интересует. Поначалу делал вид, будто колеблется, - цену набивал. Потом сдался. - Результат? - Сегодня выяснится. Он услышит хруст банкнотов, а что получу я - неизвестно. Может, пошлет меня ко всем чертям, но иного выхода нет. И без того три месяца проторчал зря. Мой друг смотрит на часы и встает. - Я должен идти. С тобой мы встречаемся точно в шесть. К тому времени я буду иметь сведения. Место встречи - автобусная остановка у моста Свободы. Купи себе план города, чтоб не плутать. А сейчас, если хочешь поесть, иди по этой улице, пока не доберешься до Кампо Морозини. Любо слегка приподнял руку на прощанье и только теперь догадался спросить: - Ты что, прямо из Франции? - Из Франции. - Значит, справился. - Ты же мой учитель... - Не морочь голову, - усмехается Любо. - Не будь меня, нашелся бы другой. Во всяком случае, я рад, что ты справился... Потом добавил без всякой связи: - А у меня, браток, есть сын. Ему уже пять месяцев! Площадь Морозини не очень-то вяжется с общим обликом Венеции - ей недостает каналов. Зато кафе хоть отбавляй. Я устраиваюсь под тентом в белую и синюю полоску и сосредоточенно, стараясь не казаться слишком голодным, поглощаю миланскую котлету и гарнир - огромную порцию спагетти. Несмотря на жару, в кафе сидят еще несколько человек и две-три группы туристов. На меня они не обращают внимания. Зато кельнер увивается возле меня в надежде, что котлетой я не ограничусь. Чтобы доставить ему удовольствие, я прошу дать что-нибудь на десерт и вынимаю из кармана план города. Оказывается, маршрут до Понте делла Либерта довольно прост. Надо сесть у моста Академии на какое-нибудь суденышко и сойти на конечной остановке. Весь путь займет не больше получаса. Сейчас без малого четыре. Значит, впереди целых полтора часа, а мне остается только съесть какой-то жалкий десерт. И конечно, ждать. "Ты что, прямо из Франции?" - спросил у меня мой приятель. "Из Франции". Что скрывалось за этим коротким ответом, одному мне было известно. И во сколько вольт напряжение все еще сохранилось во мне, это тоже я один знал. Чтобы поостыл мотор после операции, вроде моей французской, не мешало бы иметь паузу. Я уже почти зримо представлял эту паузу, ее спокойные очертания в виде непродолжительного отдыха на Золотых песках... Прекрасного отдыха в начале лета, когда еще нет наплыва курортников и море довольно прохладное. Страсть как хочется побывать там, когда холодное море, потому что при этом я могу с чистой совестью нежиться до обеда в постели, а после обеда скитаться, не рискуя, что иностранцы будут наступать на мои новые ботинки. Что может быть лучше отдыха на море, особенно если купаться только в ванне? Да, я видел ее, эту июньскую паузу, когда мы с Лидой ступили на палубу "Родины". Пароход был уже вне французских территориальных вод, и посланный нам вдогонку сторожевой катер даже не стал приближаться к борту, а подался куда-то в сторону, будто вышел в море совсем по другому поводу. Капитан оказался человеком деловым, сообразительным и тут же обеспечил мне радиосвязь. До поздней ночи я во всех подробностях докладывал о выполнении задачи. Меня до того одолевал сон, что не помню, как добрался до каюты, - кажется, я уснул на ногах. - Ну, наконец-то, - воскликнула Лида, когда я на другой день появился на палубе. - Значит, вас не арестовали? - А почему меня должны были арестовать? - спросил я, еще не стряхнув с себя сон. - Ведь вы же эмигрант? - А, верно! - спохватился я. - Раскаялся вот, и ко мне проявили снисхождение. Словом, кое-как уладилось. Она задержала на мне пристальный взгляд. Потом насупилась: - Вы надо мной издеваетесь. Я не успел ей возразить, потому что ко мне подбежал матрос: надо было срочно явиться в радиорубку. Я полагал, что Центру потребовались дополнительные сведения относительно закончившейся операции. Однако радиограмма оказалась совсем иного характера. Словом, оборвались мои мечты о том, чтобы понежиться на берегу синего моря. Назрела новая операция со многими неизвестными, вернее, построенная сплошь на неизвестных. Один-единственный адрес, пароль и встреча с каким-то субъектом, которая где-то и как-то должна состояться в понедельник, именно в понедельник, точно в три часа. В полдень я высадился в Неаполитанском порту, так и не успев объяснить Лиде, что у меня не было намерений издеваться над ней. И вот оно, начало новой операции. Неизвестные утратили всякое значение, поскольку выяснилось, что дело совершенно безнадежное. В сущности, то, что дело предстоит трудное, я понял из радиограммы. Не потому, что в ней это было сказано, а потому, что меня включили в операцию, даже не дав остыть мотору, не проинструктировав на месте. Я рассматриваю этикетку на пустой пластмассовой чашке, стоящей передо мной, и до меня только сейчас доходит, что десерт, который я рассеянно проглотил, не что иное, как знаменитый "Джелати Мота". Подходит официант и с прежней настойчивостью предлагает: - Экспрессо? Чтоб не огорчать его, я киваю. - Маленький, большой? - Большой, - отвечаю я все с той же целью. Он молниеносно подает мне кофе и торопится предложить свои услуги соседнему столу, где пожилые англичанки запаслись конвертами, цветными открытками и погрузились в писание писем. "Джелати Мота", "Джелати Мота", машинально повторяю я, размышляя о том, что я уже почти пенсионер. Ничего, что мне нет и сорока. Профессия у нас совсем как у пилотов, летающих на сверхзвуковых самолетах. Перегрузки. Преждевременный износ. Потом можно стать лектором при домоуправлении. Или читать газеты в городском саду. Или вообще убираться ко всем чертям. Еще не так давно, приступая к выполнению новой операции, я испытывал трепет шахматиста перед встречей с опасным партнером. Глупости. Трепет был куда сильнее и совсем иного порядка. Мало похожий на переживания шахматиста во время игры, а скорее напоминающий трезвую решимость, упорную, основанную на точном расчете человека, готового на все. Эта решимость вырабатывалась во мне еще в ту пору, когда я вместе со Стариком и с Любо Дьяволом бродил по холмам близ границы. "Давай за мной и не бойся!" - говорил Любо. И я шел, хотя и боялся, мало-помалу овладевая искусством подавлять страх. Но с тех пор много воды утекло, а самого Любо хоть на пенсию провожай. "Лучше бы я стал фотографом. В фотографии я куда более везуч". Три месяца оказалось достаточно, чтоб у него иссякло терпение. Связался с вымогателем, и тот, сообщив какие-нибудь пустяковые или пропросту ложные сведения, нагреет на нем руки. "Другого выхода нет". Сегодня нет, а завтра, может быть, будет. А вдруг всплывет более весомая и верная улика из сведений этого случайного информатора, хотя не исключено, что он подослан, дабы отбуксировать тебя куда следует. Постепенно все мои мысли сосредоточиваются на деле, и мое настроение в какой-то мере улучшается. Значит, пока у меня все в норме. Даже головная боль поутихла. Однако, чем больше я думаю о деле, тем яснее начинаю сознавать: задаче недостает элементарных условий. Мне ничего не решить, пока Любо не даст хоть какие-то, пусть незначительные сведения, пока я не ознакомлюсь с результатами его трехмесячных наблюдений. Та малость, которая известна, способна только сбить меня с толку. Но ничто так не сбивает с толку, как противоречие между директивой Центра и поведением Любо. Директива - и притом единственная - предлагала ему быть предельно осторожным. А Любо вошел в сделку с каким-то сомнительным типом, мотивируя это тем, что иного выхода нет. Быть может, Любо располагает более точными директивами. Быть может, этот тип не такой уж сомнительный. Возможно, возможно... Не остается ничего другого, как ждать встречи, назначенной на шесть часов. На стоянку Понте делла Либерта я прихожу почти в шесть. Я нарочно стараюсь подойти в последнюю минуту, чтобы не торчать слишком долго и не привлекать внимания, хотя торчать на остановке автобуса не так уж подозрительно. Слева от меня мост плавно поднимается над шоссе, чтоб вдруг взлететь над железнодорожными линиями и дальше, над морем, этакой белой лентой, длинной и прямой, натянутой поверх сине-зеленой водной шири. Устало рычит автобус, резко тормозит. Все, кроме меня, входят в него. Шофер посматривает на меня, словно говоря: "Ну чего дремлешь?", но я продолжаю с рассеянным видом глядеть в сторону, и он, внезапно дав газ, едет к Местре. Несколько минут и смотрю вслед тяжелой машине, потом отвожу глаза и вижу Любо. Мой друг еще далеко, но я узнаю его по белой панаме и характерной походке - он едва заметно приволакивает левую ногу. В свое время, когда мы преследовали в горах банды диверсантов, его ранило в ногу, но железная воля и длительные упражнения позволили ему почти полностью устранить хромоту. Держась рукой за ремешок висящего на плече "роллейфлекса", Любо идет по тротуару моста медленно, словно бы без всякой цели - так, подышать свежим воздухом. И все же я знаю его достаточно хорошо, чтоб не заметить по внешне беспечному виду: он начеку, ему явно не терпится оглянуться, но он не смеет. То, чего не смеет сделать он, делаю я. На мосту, сколько хватает глаз, пусто, если не считать шумной компании молодых людей, идущих по противоположному тротуару. Любо уже в двадцати метрах от меня, когда я замечаю позади него машину. Может, я видел ее раньше, но лишь теперь она привлекла мое внимание. Это тяжелый черный "бьюик", ничем не примечательный. Он движется с нормальной скоростью и привлекает лишь в тот момент, когда резко сворачивает с середины проезжей части к тротуару. Любо оборачивается, отступает на шаг, но тяжелая машина бампером сбивает его с ног и отбрасывает к перилам моста, затем проносится мимо меня и устремляется к Местре. На какую-то долю секунды передо мной мелькает вытянутое бледное лицо мужчины, сидящего за рулем, прикрытое большими зеркальными очками, и физиономия его соседа - жирная и припухшая, бородка с проседью, клинышком. Я пытаюсь прочесть номер стремительно удаляющейся машины, но он слишком забрызган грязью, к тому же какой в этом смысл - машину, вероятно, бросят где-нибудь близ Местре, и едва ли кто-нибудь возьмет на себя труд разыскивать убийцу никому не известного человека. Неизвестный лежит на тротуаре, в ногах у молодых людей. Подхожу и я, движимый вроде бы любопытством. - Готов... - говорит кто-то из парней. - Нет, еще шевелится, - замечает другой. Ноги пострадавшего и в самом деле конвульсивно вздрагивают. Но это спазмы мускулов, которые еще не подозревают, что принадлежат мертвецу. Кто-то бежит звонить по телефону, а остальные тем временем ведут спор о том, мафия это или не мафия. Несколько минут спустя вдали раздается резкий вой полицейской сирены. Я поворачиваю обратно, не показывая виду, что тороплюсь. Молодые люди тоже удаляются. Обогнав меня, они исчезают, прежде чем появляется полицейский фургончик. Кому охота терять время на свидетельские показания. Мост у меня под ногами качается, когда мимо проносится карета "Скорой помощи" и полицейская машина. Остановившись, я оборачиваюсь, чтобы увидеть эпилог. Покрытые белой простыней носилки. Мне нужен телефонный справочник, но, пока я обнаруживаю в этом квартале кафе, уходит уйма времени. Вопреки моим ожиданиям, имя Артуро Конти в справочнике не фигурирует. Однако я нахожу телефон "Зодиака". Звонить в "Зодиак" опасно. Но что делать - это единственная возможность. - Пожалуйста, господина Конти! - Господин Конти ушел. Вы что, не знаете, звонить надо в рабочее время! - слышится недовольный голос портье. - Извините, но я должен срочно передать ему кое-какие вещи. Я только что приехал из Женевы. Будьте добры, адрес. - Адрес, адрес... - Голос недовольный. Тем не менее пальцы, наверно, уже перелистывают список служащих, потому что через непродолжительное время в трубке звучат слова: - Страда Нуова, девятнадцать. Мне бы не мешало выпить кружку пива, чтобы сосредоточиться, только лучше не здесь. И вообще после той неосмотрительности, какую я только что допустил, я решаю впредь быть предельно осторожным. А вдруг портье придет в голову проверить, откуда звонили. Либо сам станет кому-нибудь звонить, что Конти разыскивали по срочному делу. Не стоит сегодня обременять местную полицию еще одним наездом. Тем более что тут привыкли иметь дело главным образом с утопленниками. Покидая кафе, бросаю взгляд на план города. Оказывается, до Страда Нуова можно добраться и пешком, нечто невероятное в условиях этого города. Седьмой час. Улицы полны народу. Миновав мост Скалци, попадаю на привокзальную площадь и, следуя в людском потоке, поворачиваю направо. Номер 19 по Страда Нуова - ничем не примечательный дом с облупившимся фасадом и убогой парадной. Не проявляя к нему никакого интереса, иду дальше, пока передо мной не открывается какая-то площадь, на ней памятник и, что еще важнее, кафе. Сажусь снаружи за столик и заказываю кружку пива. Спускаются сумерки. Вокруг площади смутно различаются фасады домов, но посредине ее еще светло, и в центре светлого пятна высится грозная фигура бронзового всадника. Судя по тому, с каким гордым видом он восседает на своем бронзовом коне, это или полководец, или иное историческое величество. Сжатые челюсти и насупленные брови прославленного мужа внушают почтительное уважение, и это наводит меня на мысль заказать еще кружку пива - в его честь. Я гляжу на тонущую в сумраке площадь и стараюсь все лишние мысли прогнать из головы, чтобы можно было спокойно и трезво обдумать предстоящее. Но мысли, которые я пытаюсь прогнать из головы, засели там основательно: перед глазами скорчившееся тело с раздавленными, конвульсивно вздрагивающими ногами, разбитая о каменный парапет голова с едва наметившейся лысиной и скомканная белая панама, пропитанная кровью. "Чем ты не пенсионер? - говорю я себе. - Раз до такой степени впечатлительный, значит, ты уже законченный пенсионер". Но эта мысль меня не убеждает, и я снова перевожу взгляд на памятник. Мрак поглотил фигуру почти целиком, кроме плеч и головы со сжатыми челюстями и нахмуренным лбом. "Будь здоров! - бормочу я. - И нечего тебе хорохориться. Счастье твое, что в ваше время не было разведывательного управления. Иначе, пока ты так вот хорохорился бы, сидя на коне, тебе бы пулю пустили в спину. Так что держись-ка лучше поскромней!" Однако это глупости тоже меня не убеждают, потому что именно в этот момент мне слышится шепот Любо: "А у меня, браток, есть сын. Ему уже пять месяцев!" - "У тебя есть сын, - говорю. - Только у твоего сына нет отца". И все-таки лучше оставить после себя сына без отца, чем ничего не оставить. Как, например, в моем случае, я ведь тоже мог бы иметь сына, и притом не пятимесячного, а пятилетнего. Но это уже другой вопрос. И здесь в моем мозгу пробуждается кое-что связанное с этим другим вопросом, потому что в ушах снова звучит: "Ты слышишь, брат, у меня пятимесячный сын". - "Отстань ты, наконец, со своим сыном, - говорю. - Надо было раньше об этом думать. Не захотел постичь эту премудрость - сидеть и ждать. А у тебя вот не хватило духу. И отправили тебя ко всем чертям. Так же, как и Старика". Мне, разумеется, известно, что Любо хорошо постиг эту премудрость, и я говорю это только для того, чтобы он не зудел над ухом и дал сосредоточиться. Может, задача оказалась ему не по силам. Или нервы у него поизносились. Люди вроде нас частенько изнашиваются раньше, чем появится лысина. Что же касается своего ремесла, то он им владел неплохо. По крайней мере в свое время. Да, в сущности, и меня обучил этому ремеслу не кто иной, как он. Снова гляжу на площадь. Теперь бронзового всадника целиком обволакивают смутные тени. А в голове моей смутные мысли. И чтоб заняться чем-то более реальным, я сдвигаю рукав и бросаю взгляд на часы. Восемь двадцать. Подожду до десяти. Нет, до полуночи. Почему до полуночи? Может быть, не точно, а примерно до полуночи. До той поры, когда станет меньше посетителей. И когда человек вернется домой. И даже перестанет думать, что кто-нибудь может к нему прийти. Дело рискованное. Почти в той же мере, как и поступок Любо. С той лишь разницей, что Любо не должен был рисковать, а я обязан идти на риск. У Любо была возможность ждать, а я не располагаю такой возможностью. У Любо не было никакой уверенности, что этому Конти что-либо известно, я же в этом уверен. У меня есть конкретный вопрос, а у Конти - точный ответ. До настоящего времени на горизонте мелькал один только Моранди. Но Моранди в машине не было - я бы его узнал по снимку. Значит, кроме Моранди, всплывают еще два лица. Кто они? Это станет ясно после того, как выяснится, кто уведомил Конти о своих встречах с Любо. Но это возможно лишь в том случае, если Конти заставят заговорить. Это должен сделать я. Торопиться некуда. Успеется. Главное, не забегать вперед. Как это случилось с Любо. Или со Стариком. История со Стариком случилась очень давно, когда мы преследовали банды диверсантов в пограничных районах. Мы застукали одну такую банду на заброшенной мельнице. Дело было на рассвете, и сколько человек там затаилось, мы понятия не имели. Нас было всего четверо, к тому же Любо послал молодого Савова за подкреплением. Любо, Старик и я залегли за деревьями. Вдруг один из бандитов появился в дверях, и Старик, вопреки указанию, выстрелил, попал в него, но растревожил весь улей. Как начали они чесать сквозь окна и щели! Мы же старались беречь патроны, и те, сообразив, что имеют дело с мелкой рыбешкой, решили идти напролом. Тогда по приказу Любо я подполз поближе и швырнул лимонку в тех, что столпились у двери, сам Любо бросил лимонку в окно. После взрывов наступила мертвая тишина. Гранат у нас больше не было, да и патроны были на счету. Надо было лежать и дожидаться подкрепления. Тишину ничто не нарушало, а Старик то и дело повторял: "Чего тут ждать! Разве не видите, никто не уцелел" - и, прежде чем Любо успел крикнуть, вскочил, подбежал к двери и только попытался заглянуть в нее, как изнутри стрекотнул автомат; у Старика подкосились ноги, он склонился, будто собираясь что-то поднять, простонал и рухнул, скорчившись, на порог. Вскоре пришло подкрепление. А теперь вот Любо повторил ошибку. Двадцать лет спустя. За двадцать лет человек в нашем деле может основательно поизноситься. Приходишь в ветхость, прежде чем у тебя выпадают волосы. Официантка забирает деньги с соседнего стола. Там сидели двое пожилых людей. Я даже не заметил, когда они ушли. Одним словом, чем не пенсионер. - Собираетесь закрывать? - спрашиваю. - О нет, - спешит успокоить меня девушка. - Мы работаем до полуночи. - Чего бы я мог поесть? - Хотите миланскую котлету? Я киваю в знак согласия, хотя даже миланская котлета опротивеет, если ее есть два раза в день. - Еще пива? Снова кивок. Значит, "работаем до полуночи". Ну что ж, а мы будем работать после полуночи. Важно, чтобы дело двигалось. Чтобы дело двигалось, вот что важно, господин Конти. Так что смотри, не наводи тень на плетень. - Вам не нравится котлета? - неожиданно подает голос официант. - Напротив, - отвечаю я, только сейчас замечая, что к котлете я так и не притронулся. - Но эта жара всякий аппетит убивает. - Да, сегодня было довольно тепло, - соглашается девушка. - Еще пива? - Я бы предпочел кофе. Нет ли у вас чашек побольше? - Есть, конечно. Двойной экспрессо? Пока большая стрелка моих часов настигла малую на двенадцати, я успеваю выпить три двойных экспрессо. Расплатившись, без лишней торопливости покидаю кафе. Слабо освещенные улицы почти пустынны. На Страда Нуова света больше и движение оживленнее. Вот и N_19. Не оглядываясь и без особых колебаний вхожу в убогую парадную, поднимаюсь по лестнице, читая по пути таблички на дверях. Артуро Конти обнаруживаю лишь на четвертом этаже слева. Звоню спокойно, то есть не робко и не слишком настойчиво. Никакого отзвука. Выждав десяток секунд, звоню снова. Полнейшая тишина. Квартира кажется необитаемой. На всякий случай нажимаю на ручку. Дверь открывается. Вхожу и бесшумно закрываю ее за собой. Нащупываю задвижку и все так же бесшумно перемещаю ее. Прихожая тонет во мраке. Чиркнув спичкой, обнаруживаю прямо перед собой распахнутую дверь. Подхожу ближе, заглядываю... Совсем как в свое время Старик. Спичка обжигает мне пальцы и гаснет. И здесь полнейший мрак. Видимо, окна тщательно зашторены. Поворачиваю выключатель. С потолка десятками стекляшек сверкает старинная хрустальная люстра. Но сейчас мне не до люстры. В пяти шагах от меня на ковре человек. Лежит ничком, руки раскинуты, будто в тот момент, когда смерть уносила его, он хотел ухватиться за что-нибудь. Ковер пропитался кровью. Подхожу и осторожно приподнимаю голову мертвеца. Толстяк из "бьюика", бородка с проседью. 2 Уже несколько дней я живу, как богатый бездельник. Допоздна валяюсь в постели. Потом велю принести мне завтрак и газеты. Неторопливо принимаю ванну. Неторопливо одеваюсь. Спешить некуда. Еще день предстоит шляться без всякой цели. Поскольку зашла речь о газетах, необходимо отметить, что местная пресса отреагировала на два убийства так, как и следовало ожидать. Сообщение о наезде на Понте делла Либерта вместилось в десять строк. Кроме информации о несчастном случае в нем сказано, что где-то в окрестностях Местре обнаружена брошенная машина и что ведется следствие. Чего стоит это следствие, всем хорошо известно. Год спустя за давностью оно будет прекращено, хотя его никто не начинал. А вот покойному Конти посвящен весьма трескучий репортаж. Зловещий вид дома в раннее утро, труп в луже запекшейся крови, комоды и ящики стола выпотрошены, гипотеза врача-криминалиста, беседа с комиссаром, предположения, что главный мотив чудовищного убийства - ограбление; все это подано так, что могло бы служить образцом провинциального красноречия. Хотя шум поднят большой, эту историю ждет то же самое - забвение. Так или иначе, предчувствие, что мне предстоит отдых, меня не обмануло. Больше того, я обречен на полнейший отдых, хотя и не в живописных окрестностях Варны, этой жемчужины нашего Причерноморья. Перед тем как случиться двум убийствам, у меня создалось впечатление, что задача, которую на меня возложили, на редкость трудна. Теперь я убежден, что она и очень важна, хотя мне еще не ясно почему. В иных романах при описании схваток между разведчиками трупы падают на каждом шагу, словно груши. Глупости. Тут, как и везде, убийство - крайняя мера, и прибегают к ней лишь в исключительных случаях. Убийство Любо означает, что организаторы его стремятся любой ценой предотвратить какое-то крайне нежелательное для них раскрытие. Иначе они бы ограничились тем, что пустили по следу Любо одного-двух прилипал, чтоб ознакомиться с его биографией. Они до такой степени боятся раскрытия, что и Конти, которому, видно, не слишком доверяли, ликвидировали без всяких колебаний. Сперва они усадили его в "бьюик", чтобы он опознал Любо, а потом сопроводили домой, чтобы пристукнуть в домашней обстановке. Разделались сразу и с продавцом, и с покупателем. Если и Моранди уготована такая же участь, тогда, считай, конец. Разумеется, гипотеза составлена в самых общих чертах и вызывает массу дополнительных вопросов. Если бы сейчас я сидел в кабинете генерала, легко представить, какими репликами меня обстреливали бы полковник и мой непосредственный начальник, пока генерал, подняв руку, не остановил бы их: "Простите! К чему этот перекрестный допрос?" Им, конечно, нет смысла сбивать меня с толку, однако полковник прямо-таки беспощаден со своей логикой и педантичной страстью устанавливать все до мельчайших подробностей, а мой шеф не преминет сказать, что, если бы я поменьше фантазировал, из меня бы вышел отличный разведчик. Вероятно, меня перво-наперво спросили бы: "Раз они решились на крайние меры, почему же они не ликвидировали и Моранди?" И это был бы удар в самую точку. Потом шеф рассеянно поглядит в окно с таким видом, словно все это его не касается, и вообще он попал сюда в момент начавшейся беседы по чистой случайности. Полковник же будет истязать мелочами. Я вижу прищур его серых глаз, пристальный и чуть недоверчивый взгляд, вижу, как вонзается в пространство его желтый от курева плащ. - Когда Конти сообщил о сделке, предложенной ему Любо? До или после своей встречи с Любо? - Если до встречи, зачем же понадобилось брать его с собой, чтоб он опознавал Любо, когда они сами могли проследить за встречей? - А если он сообщил после встречи? Каким образом он мог снова найти Любо и направить "бьюик" по его следу? - И потом. Если Конти информировал кого-то о своей встрече, как, по твоему разумению, в столь короткий промежуток времени можно было задумать и осуществить убийство? И так далее и так далее, что ни вопрос, то крепкий орешек, и каждый такой орешек раскусывать мне самому своими собственными зубами, раз уж я сунулся к ним с подобной гипотезой. Так как в последние дни у меня был избыток свободного времени, то на каждую загадку у меня уже готов ответ. Но что сделаешь, если дюжины две подобных вопросов сыплется на тебя неожиданно, в ходе совещания, а ты не имел ни малейшей возможности обдумать их заранее? Тут уж генерал разведет руками и скажет с видимым сочувствием: "Довольно. Пускай человек соберется с мыслями". С сочувствием, от которого - ты это ощущаешь - у тебя по спине скатываются струйки пота; и, пока ты выходишь в коридор, с одной стороны слышится голос полковника: "Вообрази себя на их месте: ты действуешь их методами, и ты так же умен, как и они, - не менее, но и не более". А с другой стороны голос шефа: "Поменьше воображай, побольше анализируй бесспорно данное. Фантазии, дорогой мой..." Бесспорно данное... Я верчу это "бесспорно данное" и так и сяк, рассматриваю со всех сторон, фиксирую как набор деталей и как целое, пока бреду следом за толпами туристов по городу и, так же как они, проявляю откровенное любопытство. Проявлять-то я его проявляю, только и на этот раз не к Венерам Тициана, несмотря на врожденное уважение к натуре. Честно говоря, я не люблю туристов. Но для таких, как я, очень удобно потонуть в толпе людей, которые мечутся с разноязыким говором, бросаются в гондолы, носятся по мраморным лестницам дворцов, хищно нацеливаются кинокамерами и фотоаппаратами в памятники, атакуют магазины сувениров и в конце дня, обессиленные, агонизируют под тентами кафе. Исключительно удобно. Полнейшая анонимность. Но за удобство всегда приходится платить. Ведь тут все живет за счет иностранцев - городская власть, банки, отели, всевозможные развлекательные заведения, музеи, торговцы, лодочники, священнослужители, нищие, даже большая часть случайных прохожих, которые за скромное вознаграждение делятся своим запасом сведений об этом чудесном городе. На каждом шагу кто-то тебя подстерегает, на каждом углу кто-то выжидает, дерут с тебя "куверты", проценты на проценты, суют тебе входные билеты и почтовые открытки, вынуждая покупать вещи, которые тебе ни к чему, и ловкими неожиданными маневрами заставляют спрыгивать с набережной в коварно подставленные моторки, предназначенные для прогулок в Лидо. Покорно прохожу через все испытания. Болтаюсь в лодках под палящим солнцем, плутаю по бесконечным дворцовым залам, забираюсь в сумрачные подземелья, торчу перед картинами и фресками, выглядываю с колоколен, слушаю залповые пояснения чичероне, у которого для любой достопримечательности есть несколько готовых фраз. Стоически выношу все, быть может, благодаря тому, что постоянно думаю о своем. "Раз они решились прибегнуть к крайним мерам, почему же они не ликвидировали Моранди?" Моя туристская одиссея длится две недели. Я воздерживаюсь от действий, которые в иных условиях предпринял бы незамедлительно. Самое главное - не пытаться следить за Моранди. Почему не ликвидировали Моранди? Его оставили в качестве приманки. Возможен и такой ответ на вопрос. Пусть не самый верный, но достаточно вероятный, чтобы мне какое-то время держаться подальше от этой единственной исходной позиции. Есть, правда, еще одна - человек в зеркальных очках. Но в настоящий момент его поглотила неизвестность. Я не до такой степени заражен туристическим легкомыслием, чтоб не заниматься и кое-какими полезными делами. Во-первых, я устанавливаю контакт с фирмой "Мурано", производящей венецианское стекло. Деловой разговор, ворох ценников, торг относительно комиссионных - вся эта комедия разыгрывается с одной целью: что-нибудь прояснить. Во-вторых, вооружившись адресами, взятыми из телефонного справочника, получаю необходимые сведения о предприятии "Зодиак" и о местожительстве Моранди. В-третьих, с учетом обстановки уточняю план действий. И вот опять понедельник. Как и предыдущие дни, он проходит в суматошной беготне по мраморным лестницам и арочным мостам. И длится она до конца рабочего дня. А "Зодиак" кончает работу в шесть часов, так что в четверть седьмого я уже на террасе "Сирены", где можно выпить рюмку мартини. К счастью, через два дома от этого кафе находится квартира Моранди. На небольшой площади перед кафе царит оживление, на террасе тоже довольно людно, так что, если понаблюдать с близкого расстояния, ничего не случится. Потягивая второй мартини, я вдруг обнаруживаю идущего в толпе Моранди. Все так же хорохорится, все в той же смешной серо-голубой шляпчонке с узкими полями. Моранди проходит неподалеку от моего столика, не обращая внимания на посетителей. На этом сегодня, пожалуй, можно поставить точку. Оказывается нет. Полчаса спустя Моранди снова шествует по улице, на сей раз в обратном направлении. Поравнявшись с террасой, он круто поворачивает в мою сторону, однако проходит мимо и, небрежно пнув свободный стул, садится за соседний столик ко мне спиной. Он, как видно, свой человек в этом кафе. Обменявшись с кельнером несколькими словами относительно того, как было жарко сегодня, Моранди заказывает двойной чинзано со льдом. У меня рюмка уже пустая, и, как известно, посетитель, сидящий за пустым столом, всегда вызывает подозрение. Поэтому я делаю знак кельнеру и заказываю ужин. Заказываю придирчиво, оговаривая все до последней мелочи, обращаю внимание официанта на то, какими должны быть мясо и гарнир. И вообще даю понять, что я пришел сюда не ради карих глаз хозяйки заведения, кстати сказать уже не молодой и больше чем просто располневшей особы. Я заметил, чем невзыскательный клиент, тем пренебрежительней относятся к нему официанты. Нося в себе какие-то черты мазохизма, они испытывают блаженный трепет перед теми клиентами, чьи капризы не знают границ. Именно таким оказался мой кельнер. Пока я делал заказ, он чуть не пританцовывал, повторяя с упрением "да, синьор", "ясно синьор", и под конец едва не козырнул мне, и тем не менее надо соблюдать меру; стоит переборщить - и получается обратный результат. Я приступаю к салату, а Моранди выпивает второй чинзано. Когда мне подают мясо - заказывает третий. Не успел я покончить с основным блюдом, как появляется приятельница Моранди, та самая, которую я видел на снимке. Они машинально здороваются, после чего кавалер выговаривает своей даме за опоздание. - От этого ты только выиграл, - невозмутимо отвечает она. - Выпил лишний бокал вина. Следует новая реплика, сказанная вполголоса. - Ничего подобного! - возражает дама. - Закажи для меня мартини. Разговор между ними продолжается, достаточно банальный, чтобы его мог понять даже такой иностранец, как я, и слишком безинтересный, чтобы его воспроизводить. С одной стороны - жара, портниха, маникюрша, а с другой - не выраженные, но вполне уяснимые сомнения Моранди относительно того, как дама провела время. Желая переменить тему разговора, женщина вдруг спрашивает: - Ты когда уезжаешь? К моему огорчению, Моранди что-то невнятно бормочет, отвечая весьма уклончиво. Потом в свою очередь задает вопрос: - Ужинать будем? - Только не здесь! Сегодня я бы не прочь съездить в "Эксельсиор". - В Лидо? У меня нет никакого желания ехать в такую даль, - кисло возражает кавалер. В конце концов они отправляются в "Эксельсиор". Они проходят мимо моего столика, и я пристально разглядываю их. Неторопливо доедаю котлету с живописным гарниром. - Синьор доволен? - угодливо спрашивает кельнер. Чтоб не слишком его баловать, я снисходительно киваю. Затем выпиваю кофе, рассчитываюсь и встаю. Теперь надо ждать на набережной, у Палаццо Дукале - отсюда едут в Лидо. Сведения, почерпнутые из разговора в "Сирене", скудны и неопределенны, но все же таят в себе какую-то информацию: Моранди предстоит поездка. Эта деталь - тут невольно приходит на память замечание Любо, что Моранди частенько наведывается в Женеву, - побуждает меня поутру съездить на вокзал и внимательно изучить расписание поездов. Единственный скорый поезд Венеция-Лозанна-Женева отправляется после обеда. Можно ехать иначе - с пересадкой в Милане. Вполне логично предположить, что деловой человек, которому часто приходится ездить по делам службы, чтоб не губить зря время, предпочтет прямой поезд. Хотя не будет удивительно, если деловой человек по пути заедет в Милан... Но так как я не в состоянии день и ночь торчать на вокзале, то мне имеет смысл опереться на логику. И здесь меня ждет неизящное и на редкость досадное занятие, раз невозможно держать под наблюдением человека, придется следить за поездами. Дежурство начинается в тот же день. За двадцать минут до отправления я прихожу на перрон, где уже появились группки встречающих миланский поезд. Среди пассажиров, разместившихся в вагонах, Моранди не видно. Не видно его и среди тех, кто с чемоданами и сумками в руках торопливо проходит по перрону. Поезд, прибывший из Милана, закрывает мне поле зрения - приходится менять перрон. Но Моранди все нет, и поезд отбывает без него. На другой день все повторяется. С той лишь разницей, что мой наблюдательный пункт переносится к книжному киоску в зал ожидания. Не появляется Моранди и последующие дни, и я с трудом удерживаюсь от того, чтоб не наведаться к проходной "Зодиака" или не заглянуть на террасу "Сирены". Однако искусство ожидания имеет свои законы. Если Моранди уехал каким-то другим поездом, проверкой не установишь, не установишь даже того, что он вообще уехал. Если же он уехал, можно попасть в глупейшую историю. Часы и дни, свободные от дежурств на вокзале, тянутся без конца, похожие в своей невыразительности один на другой, а мне приходится слоняться по городу среди туристов. Не понимаю, что влечет сюда эти толпы зевак. Когда я гляжу, как они текут непрерывным потоком, у меня возникает такое чувство, будто они провожают покойника. Венеция разрушается. Разрушается вся, медленно и неумолимо, годами - от воды, от этой неубывающей влаги, которой пропитано здесь решительно все. Может, это от моей серости, но когда я двигаюсь среди этих достопримечательностей, я ощущаю не столько величие прошлого, сколько то, что оно преходяще. Изъеденные сыростью позеленевшие фасады, рассыпающиеся камеи, все в трещинах, готовые вот-вот обрушиться стены, искореженные плиты мраморных полов, качающиеся у тебя под ногами. Разрушение и тлен под умопомрачительно красивой оболочкой, смерть угнездилась в этом прекрасном теле и гложет его изнутри, чтоб оставить один скелет. Словом, меня не покидают "веселые" мысли, вполне отвечающие моему "бодрому" настроению. На восьмой день моего дежурства на вокзале за проявленное терпение я удостаиваюсь наконец скромного вознаграждения: за пять минут до отхода поезда на перроне появляется Моранди - легкий элегантный чемодан, гордый вид. В своей дурацкой шляпе он вышагивает вдоль состава, словно обходит почетный караул. Наблюдение на этот раз ведется из буфета. Дождавшись отправления поезда, ухожу, лишь окончательно уверившись, что мой подопечный не спрыгнул в последний момент на платформу. Моранди - ревнивец. А ревнивцы подчас способны на самые подлые выходки. Дневная жара спала, со стороны Лидо набегает прохладный морской ветер, и, спускаясь по широкой лестнице к Канале Гранде, я вдруг ощущаю радость жизни. У меня легкая походка, ясная голова, а нараставшее в эти дни напряжение постепенно снижается до нормального. У меня теперь нет желания выходить на пенсию, я даже готов ухватить за руки ребятишек, скачущих вокруг продавца мороженого, и, чтоб удержаться от этого, назидательно внушаю себе, что мне уже без малого сорок. Главное, я снова обрел способность сосредоточиваться, уходить от навязчивых мыслей, приводящих меня в болезненное состояние, отпугивать смутные тени воспоминаний и страхов, которые наступают именно тогда, когда я в них меньше всего нуждаюсь. Иными словами, я готов к предстоящему. А предстоит мне установить связь с приятельницей Моранди. Ход мыслей таков: если Моранди оставлен в качестве приманки, то прошедшие без видимых последствий три недели, может быть, убедили кое-кого, что приманка не действует или что действовать ей не на кого. Уже одно то, что Моранди уехал, подтверждает подобную точку зрения. Что касается женщины, то едва ли она постоянно находится под надзором, и потом, флирт с женщиной любому покажется занятием более невинным, чем неотступное следование за мужчиной. Большой флирт не мое амплуа, но в силу своей принадлежности к мужскому полу я ориентируюсь и в этом вопросе. Итак, отправляясь по соответствующему адресу, я повторяю про себя намеченный план операции. Адрес этот - моя находка, приз, полученный за то, что я битых три часа проторчал на набережной Палаццо Дукале в тот вечер, когда Моранди со своей приятельницей отправились в Лидо. Дама - зовут ее Анна Феррари, как мне походя удалось установить, - живет на Мерчериа, самой оживленной торговой улице города. До Мерчериа я добираюсь к концу рабочего дня. На узкой длинной улице полным-полно прохожих и зевак. Здесь нет кафе, и я тоже сперва выступаю в роли прохожего, потом перехожу в категорию зевак. Беглые проверки убеждают меня, что я не являюсь объектом чьего-либо внимания. Вначале я прилежно изучаю ассортимент товаров магазина мужской одежды, потом двух магазинов женской, потом витрины с драгоценностями, парфюмерией и бельем. Время от времени бросаю взгляд на одно из окон дома, старого и потемневшего, впрочем как и все остальные. Это полуоткрытое окно находится на втором этаже, ветер колышет белую занавеску. Можно предположить, что в настоящий момент дама у себя. И что, когда ей осточертеет сидеть дома, она выйдет на улицу. Второй раз изучаю творения парфюмерии "Жак Фат" и "Кристиан Диор", пока не замечаю, что окно закрылось. Немного погодя из дома выходит Анна Феррари в льняном бледно-голубом платье, достаточно коротком и достаточно узком, чтобы не скрывать того, что достойно внимания. Покачивая бедрами, женщина проходит мимо и, не взглянув в мою сторону, замедляет шаг возле витрин. Эти витрины она наверняка видит не менее двух раз в день, что, однако, не мешает ей с неподдельным интересом задержаться снова то у одной, то у другой. "Совсем испорчена", - говорил Любо. Это не так страшно, если у этой испорченной особы такая соблазнительная внешность. Не высокая и не низкая, не полная и не худая, эта женщина привлекает внимание не только гармонией своих пропорций, но и дисгармонией, в частности размерами своего бюста. Ей, вероятно, все время кажется, что окружающие глаз не в силах оторвать от нее. Даже рассматривая витрины, она не упускает возможности стать так, чтобы подчеркнуть достоинства своей фигуры. Проследовав мимо магазинов готовой одежды, Феррари останавливается перед витриной с драгоценностями. Я подхожу к ней. На меня женщина не смотрит. Взгляд ее прикован к лежащему в центре витрины кольцу с большущим топазом. - Вон тот аметист весьма недурен, - говорю я вполголоса, как бы про себя. - Топаз куда лучше, - почти машинально возражает женщина и лишь тогда обращает на меня внимание. Я собираюсь ответить, но в это время у меня за спиной слышится полный радушия мужской голос: - Анна! Дама отвечает с тем же радушием: - Марио! Марио делает шаг и по-свойски обхватывает ее талию, но она отстраняет его руку, они проходят чуть вперед и, оживленно разговаривая, останавливаются на углу. Я вхожу в магазин, указываю на кольцо с топазом и деловито спрашиваю: - Сколько? Продавец неторопливо достает драгоценность и начинает пространно объяснять ее достоинства. - Сколько? - повторяю я. - Боюсь опоздать на поезд. Уезжаю. Торговец подносит кольцо к свету, чтоб я мог лучше видеть блеск камня, и называет астрономическую цифру. - Сожалею, - говорю я и собираюсь уходить. Спустя две минуты я покидаю магазин, заплатив лишь половину названной суммы. Дамы с кавалером на углу не видно. Ускорив шаг, иду в сторону Сан-Марко и обнаруживаю далеко впереди фигуру в бледно-голубом. Женщина одна. Я настигаю ее на самой площади, когда она садится за столик в кафе. - Разрешите?.. Она поднимает глаза и бросает на меня взгляд лишенный всякой симпатии: - Опять вы? - Да. Позвольте... Женщина с досадой вздыхает: - Спасения нет от нахалов. Не успела избавиться от одного, а тут уже другой. Я собираюсь объяснить ей, что она не совсем права, но за спиной у меня слышится новое радушное восклицание: - Привет, Анна! - Наконец-то! - отвечает женщина. Нетрудно догадаться, что это тот, кого она ждала. Молодой широкоплечий смуглолицый красавец. Он ограничивается тем, что окидывает меня пренебрежительным взглядом, после чего садится на свободный стул. Я пересаживаюсь за соседний столик позади кавалера, так чтобы можно было видеть Анну и чтобы Аполлон не видел меня. Заказав мартини, я созерцаю даму. Увлеченно беседуя с красавцем, дама делает вид, что я для нее не существую, хотя держит меня в поле зрения, - наличие лишнего поклонника, несмотря на выказываемую ею досаду, ее не тяготит. Выпив мартини, я достаю бархатную коробочку с покоящимся в ней кольцом и начинаю небрежно вертеть его в руках. Топаз необычных размеров, он в самом деле очень красив, а сейчас, при дневном свете, кажется особенно привлекательным. Привлекательным для дамы за соседним столиком, разумеется. С того момента, как в моих руках появилось кольцо, Анна обнаруживает все возрастающее беспокойство. Сперва украдкой, потом открыто она бросает через плечо кавалера любопытные взгляды на драгоценную вещицу. Разговор у них явне не клеится. Точнее, он никак не в пользу Аполлона. - Сегодня не могу, - заявляет Анна. - Ты же обещала. - Непредвиденное обстоятельство... - Разыгрываешь меня... Наконец кавалер раздраженно бросает на стол скомканный банкнот и уходит. - Разрешите?.. - повторяю я вопрос, усаживаясь на освободившийся стул. - Дайте взглянуть, - без лишних слов говорит Анна. Я подаю ей бархатную коробочку, после чего киваю официанту. - Вы что пьете? - То же, что и вы, - отвечает дама, вперив хищный взгляд в камень цвета крепкого чая. Ответ вселяет надежду на взаимопонимание. Заказываю два мартини. - Чудный камень, - признает дама. - На вашей руке он станет еще лучше. Анна только этого и ждала. Она надевает кольцо на безымянный палец и отдаляет руку, любуясь им. - Камень действительно прекрасный. - Как и мои чувства к вам. - Я не верю во внезапные чувства, - возражает Анна. Кольцо уже на руке, так что теперь можно и о собственном достоинстве позаботиться. Женщина, пусть даже "совсем испорченная", всегда предпочитает, чтоб ей давали цену выше реальной. - А мои чувства не внезапные, - возражаю я, подождав, пока официант поставит на стол напитки. - Знаю, - кивает Анна. - Им уже больше получаса... - Им уже около месяца. - О, это что-то новое! Она выражает удивление совсем как танцовщица из дешевого кабаре; лениво приоткрыв полные губы, показывает два ряда красивых белых зубов. - Я вас видел в "Сирене". К сожалению, вы были не одни. - Разве можно побыть одной, когда кругом столько нахалов! "Скоро месяц, как я брожу по городу в надежде встретиться с вами снова..." Фраза осталась невысказанной. Излишнее усердие, как я уже говорил, обычно ни к чему хорошему не приводит. Не стоит без меры гладить ее по головке. Иначе кто знает, в какую сумму может обойтись операция. Поэтому я лишь добавляю: - А сегодня я вас снова обнаружил... - Мир тесен, - философски прерывает меня Анна. - Куда вы намерены меня повести? - Куда желаете. В "Гранд-отель" или "Эксельсиор"... Дама одобрительно выслушивает наименования фешенебельных ресторанов и задерживает на мне пристальный взгляд: - Вы влюбчивы? Мои колебания длятся какую-то долю секунды. - Скорее щедр. Опять улыбка одобрения. - Мне осточертели влюбчивые глупцы. Стоит уделить чуть больше внимания, и уже становятся навязчивыми. Совсем как этот шалопай. - Парень хоть куда, - великодушно говорю я. - Наверно, неплохой любовник. - Только голова пустая. Как, впрочем, и карманы. - Так оно и бывает. У хороших любовников обычно нет денег, а те, у кого они есть, плохие любовники. - Хм, верно, - вздыхает Анна. Потом останавливает на мне пристальный взгляд. - Вы имеете в виду себя? - Это оцените вы, - скромно отвечаю я. Она бесстыже усмехается и говорит: - Пожалуй, мы можем идти. Ужин на террасе "Гранд-отеля" проходит в атмосфере сближающей интимности. Я приятно удивлен, что женщина гораздо лучше владеет французским, чем я - итальянским. Для сентиментальной увертюры обстановка вполне подходяща: серебро и хрусталь, кельнеры в белых смокингах, романтическое отражение огней в темных водах канала, гондолы и нежные песни, от которых гондольеров уже тошнит, но что поделаешь - надо же как-то добывать хлеб. Анна оказалась гораздо проще, чем я ожидал. Ее прямота граничит с простодушием, кокетство не выходит за рамки терпимого, и если она порой принимает ту или иную позу, показываю, что стоят ее прелести, то делает это ровно в той мере, чтобы не заскучал собеседник. - Я спросила, не слишком ли вы влюбчивы, потому что у меня есть приятель, - неожиданно поверяет мне Анна свою тайну к концу ужина. Я даю понять, что в этом нет ничего удивительного, не проявляя интереса к затронутой теме. - Может, они и забавны, эти мальчики, только женщине приходится думать и о будущем, - продолжает Анна. - Постараюсь не вносить осложнений в нашу жизнь, - отвечаю я, поскольку, очевидно, это от меня хотели услышать. - Мерси. - Я могу обещать вам только приятные сюрпризы. Она мило улыбается и выпячивает грудь, давая понять, что в этом отношении и с ее стороны в сюрпризах не будет недостатка. - И вообще все будет так, как вы пожелаете. Я буду счастлив, если время от времени смогу любоваться вами, когда вы позволите. - Я сразу поняла, что вы настоящий кавалер, - отвечает Анна, глядя на меня с задумчивым видом. Должно быть, в данную минуту под пышной прической в этой изящной головке уже зреет идея тайной связи, которая может оказаться в меру надежной и в меру доходной. Поздно вечером меня принимают на Марчериа, в уютной квартирке. Полуобнаженная хозяйка обнимает меня красивыми руками и ласкает мой слух нежным щебетом: - Я хочу, чтобы ты был со мной очень мил. Чтобы ты часто делал мне подарки... Подарки? Почему бы и нет. Только в разумных пределах. Любая операция требует расходов. Важно, чтобы затраты потом окупились. Анна считает, что вполне окупятся, имея в виду свою женскую стать. У меня по данному вопросу есть свои соображения. Нельзя не обратить внимания на тот отрадный признак, что мы оба проявляем умеренность в наших отношениях. Анну, вопреки ее утверждению, что ей всего двадцать, тридцатилетний жизненный опыт, видимо, научил не требовать больше того, на что можно рассчитывать. Что касается моего дела, то у меня тоже есть некоторый опыт. Поэтому только дня через три я осторожно касаюсь нужной темы. Эти дни были заполнены до предела. Кроме того, что интересует эротоманов, мы совершали прогулки в Лидо, валялись на пляжах, обедали в роскошных ресторанах, танцевали под созвездиями парковой иллюминации, дважды ходили в кино и, что обошлось значительно дороже, несколько раз в магазины дамского белья и готовой одежды. Именно дамское белье нас приблизило к теме. Мы сделали покупки, возвращаясь после обеда из ресторана, и, так как жара в это время достигла своего предела, укрылись на квартире у Анны. Анна, совершенно раздетая, стоит среди множества раскрытых коробок и, примеряя одну вещицу за другой, вертится перед зеркалом, а я курю, вытянувшись на диване, и наблюдаю, как ветерок качает белую занавеску. Я стараюсь не смотреть в сторону зеркала. - Ты даже не скажешь, что мне больше идет! - капризно замечает Анна, огорченная моим невниманием. - Тебе все идет. Тебе идет решительно все. Мне только кажется, что твой приятель мало заботится о твоем гардеробе. - Что и говорить! Так оно и есть. - В таком случае не понимаю, как ты его терпишь. Наверно, настолько влюблена, что... Тут я умолкаю, как бы задохнувшись в приступе ревности. - Влюблена?.. - Анна воркующе хохочет. - Тогда и вовсе не понятно. Может, я глуп, но мне этого не понять. - Ох, все вы, мужчины, одинаковы, - вздыхает Анна, расстегивая кружевной бюстгальтер, чтобы заменить его следующим. - Вечно вас гложет ревность. Когда два года назад я познакомилась с Моранди, у него было много денег. А теперь у него их мало. Неужели это так сложно? - Он переменил профессию?.. - Ничего он не переменил. Но тогда он ездил за границу и ему платили больше. А теперь не ездит - и получает гроши. Не скрывая досады, она умолкает, затем опять принимается за белье. Я снова разглядываю занавеску. На сегодня достаточно. Двумя днями позже, после второй разорительной прогулки по Мерчериа, Анна опять стоит перед зеркалом в только что купленном сером платье из кружев. - Идет оно мне? - спрашивает она, приняв позу из модного журнала. - Естественно. Тебе особенно идут дорогие вещи. - Вот, а Моранди этого не хочет понять, - лепечет женщина, принимая другую картинную позу. - Быть может, и ты этого не понимаешь. Иначе не стала бы так цепко держаться за своего Моранди. - Он, бедняжка, делает для меня все, что может, - терпеливо заступается за него Анна. - В том смысле, что бессовестно обманывает тебя. Раньше получал много, а теперь - мало. И ты ему веришь. Женщина оборачивается и смотрит на меня с досадой. Я курю с невозмутимым видом, лежа на диване. - Не верю, я знаю. Тогда он получал массу денег за командировки, а теперь их нет, командировок. - Хорошо, хорошо! Дело твое, - примирительно говорю я. - Только не забывай, я тоже имею отношение к торговле. Ни одно предприятие не выдает денег больше, чем это необходимо для поездки. Если у Моранди прежде были деньги, они и сейчас у него есть. Но по мере того как угасают чувства, уменьшается и щедрость. - Глупости! - топает ногой Анна. - Моранди от меня без ума. Без ума, понимаешь! Порой он приводит меня в бешенство своей ревностью. Если бы его щедрость зависела от чувств, он бы озолотил меня. Только не может он... - Ясно: больше не посылают в командировки, - насмешливо замечаю я, пустив к потолку струю дыма. - Вот именно, - бросает женщина, раздраженная моим упорством. - Потому что его командировки были необычные. Он все больше туда, за "железный занавес", ездил... Понял? Я, разумеется, понял, однако продолжаю поддразнивать ее в надежде услышать все, что она знает. - Возможно, так оно и есть, - заключаю я с ноткой недоверия. - Но в таком случае не могу понять, какой тебе прок от этого человека. - Проку никакого. Просто я ему обязана. Два года назад, когда Моранди нашел меня, я работала манекенщицей в третьеразрядном доме моделей и моего заработка хватало только на чулки и бутерброды. - Хорошо, хорошо. - И потом, он мне обеспечивает какой-то минимум. Не говоря уже о том, что в любой момент его могут снова послать... - Хорошо, хорошо. - Тогда как ты - иностранец. Таить не стану, ты для меня большая роскошь, но сегодня ты здесь, а завтра возьмешь да исчезнешь... - Я говорю тебе, что буду наезжать сюда - сделки. - Значит, мы сможем часто видеться. Только Моранди... - Хорошо, хорошо, - твержу я. - Не думай, что я стану требовать невозможного. Я ведь обещал... - Тогда прекрати эти сцены ревности. С меня достаточно пыток Моранди. После этих слов наступает успокоение, и Анна подзывает меня, чтоб я расстегнул ей платье. Все это не так плохо, однако не выходит за рамки того, что я уже знаю. Временно либо навсегда Моранди изъят из обращения. Какие задачи он выполнял, сколько раз и, самое главное, кто отправлял его - эти вопросы остаются открытыми. Что Анне известно, она сама сказала. Дополнительные, как бы случайные и совсем невинные вопросы, подкинутые в ходе разговора - с кем Моранди поддерживает связи, чем он занимается в Женеве, - ничего, в сущности, не дали. Несколько малозначительных подробностей, в целом отвечающих характеристике, которую дал Любо, - кутила, вертопрах, старый волокита, воспылавший чувством к довольно нещепетильной и весьма суетной приятельнице, к тому же не отличающейся верностью. И все-таки успех налицо. Все это может очень пригодиться. Только бы не случилось какого подвоха и не оборвалась установленная связь. На седьмой день нашей любовной эпопеи, когда мы вечером возвращаемся в квартиру на Марчериа, Анна предупреждает меня, что на горизонте может появиться Моранди. - В Женеве он обычно задерживается не больше недели и по возвращении сразу же идет сюда. К вашему, мол, сведению. Однако то, что сама она никак не обеспокоена грозящей опасностью, представляется мне весьма странным. - А что, если Моранди нас накроет? - Ты воспользуешься черным ходом. - Значит, придется всю ночь быть настороже? - Глупости. Если до десяти его не будет, то он вообще не придет. На всякий случай Анна показывает мне коридорчик, ведущий к запасной лестнице, чтобы в случае чего мне было легче ускользнуть. Женщине не пришлось бы брать на себя такой труд, если бы она знала, что несколькими днями раньше, когда она уходила за покупками для наших поздних завтраков, я уже успел обследовать эти места. Анна снимает платье, то самое, кружевное, и надевает халат. Затем направляется в ванную. В этот момент трижды, притом весьма настойчиво, звонят. - Моранди, - спокойно говорит Анна. - Ступай. - Ты не открывай, не убедившись, что я ушел. - Знаю, - кивает она. - Иди. Что я и делаю. Но, очутившись на лестнице, я не спускаюсь вниз, я задерживаюсь у двери, чтоб выполнить пустяковую операцию со звонком. Видимо, этот звонок висит здесь без дела с давних пор, потому что пришел в негодность, и вот настало время, когда он снова сможет сослужить службу, хотя и в другом качестве. Корпус звонка укреплен в коридочике, у самой двери в спальню. В свое время в его металлическое полушарие я вставил крохотный, но довольно чувствительный микрофончик, подсоединив его к проводку. Остается только соединить наружный конец провода с мембраной, чтобы можно было участвовать в предстоящем разговоре, по крайней мере в качестве слушателя. Именно этой операцией я и занялся. - Тут кто-то был... - слышу тихий, но достаточно ясный голос Моранди. - Тут и сейчас кое-кто есть... - отвечает голос Анны. - Я хочу сказать, кто-то посторонний. Это запах не твоих сигарет. - Верно. Я перешла на "Кент". - У тебя на все готов ответ, - снова звучит недовольный мужской голос. - Так же как ты по всякому поводу готов затеять скандал. У тебя, наверно, опять неприятность... - Неприятностей хоть отбавляй. Наступает пауза. - Ну рассказывай же, чего ждешь! - слышится голос Анны. - Я ведь знаю, пока ты не выскажешься, настроение у тебя не улучшится. - Полная неопределенность. У меня такое чувство, что надо мной сгущаются тучи... Что меня подозревают... Что за мной следят... - Что у тебя нервы не в порядке и тебе мерещатся призраки... - дополняет женщина. - Вовсе не призраки. У меня большой опыт в этих делах. Я только никак не пойму, откуда все это исходит. - От тебя самого, и больше ниоткуда. Если ты с кем-нибудь не делился... - Я - нет. Но, может, ты? - Глупости, - отвечает Анна. Однако голос ее звучит не вполне уверенно. - Ты так много болтаешь со своими приятельницами и парикмахерами, что, пожалуй, сама не в состоянии припомнить, что говорила и чего не говорила. Анна молчит. - Отвечай же! Если проговорилась, лучше сознайся. Имей в виду, те шутить не станут. - Кто "те"? Я весь обращаюсь в слух, но Моранди сердито бормочет: - Неважно кто. Важно, что шутить не станут. Да будет тебе известно, Конти пристрелили не ради ограбления, а за то, что болтал. - Почему ты мне раньше не сказал? - Об этом я узнал только в Жененве. И не воображай, что, если то, что случилось с Конти, случится со мной, тебя пощадят. Снова наступает пауза. Потом слышится голос Анны, тихий, изменившийся: - Карло, я боюсь... - Чего ты боишься? Говори, что ты натворила? - Ничего не натворила. Но тут последние дни около меня увивался какой-то тип... Я, конечно, отшила его, но он увивался... - Что за тип? - Какой-то бельгиец... выдавал себя за торговца... и все о тебе выспрашивал... Я, конечно... - Как его зовут, твоего торговца? Где он живет? - грубо прерывает ее Моранди. Я не дожидаюсь ответа. Пора уже посмотреть, куда ведет эта запасная лестница. Если пессимисты всегда видят впереди самое плохое, я от них не далек. Несмотря на то, что мои отношения с Анной складывались весьма идиллично, я еще позавчера рассчитался с гостиницей и отправил свои вещи на вокзал, в камеру хранения. Таким образом, единственное, что мне остается сделать, - самому отправиться на вокзал, чтобы сесть на первый же поезд, отбывающий в западном направлении. Час спустя я дремлю в пустом купе, покачиваясь под мерный, убаюкивающий перестук колес. Дремлю, просыпаюсь и снова дремлю, то пытаясь собраться с мыслями, то стараясь их рассеять, ведь теперь все равно ничего не поправишь. Неприятно лишиться взлетной дорожки. Но если она единственная, то это уже не просто непрятность, а катастрофа. Мне необходимо обсудить все с самого начала. Не сейчас. Завтра или позже, но необходимо. И найти выход. Сменить местожительство. Сменить паспорт. Или, быть может, сменить голову. 3 Напротив меня в черном кожаном кресле сидит генерал. Справа и слева от него разместились полковник и мой начальник. Все трое смотрят мне в лицо. Их взгляды и затянувшееся молчание угнетают меня. - Хорошо, - произносит наконец генерал, как бы прерывая какую-то свой мысль. - А сам-то ты как оцениваешь свою работу? - Оценка ясна, - отвечаю. - Оценка совсем плохая. Однако я включился в действие в тот момент, когда операции грозил провал, и я мог сделать только то, что сделал. - Ты хочешь сказать, начни ты сначала, ты бы действовал точно так же? - спрашивает генерал. Я молчу. Генерал посматривает на моего начальника. Тот усаживается поудобнее на стуле, потом изрекает: - Ты поступил точно так же, как Ангелов. Повторил его ошибку. - А как я должен был поступить? - Ждать. Ждать еще. "Ждать? Чего? Второго пришествия?" - в сердцах возражаю я про себя, но вслух ничего не говорю. Генерал бросает взгляд на полковника, который, склонив голову, барабанит прокуренными пальцами по обитому красным сукном столику. - Если учесть ситуацию, создавшуюся после провала, я лично одобряю попытку Боева установить связь с Анной Феррари, - подает голос полковник. Вступление вселяет надежду. Но только в того, кто не знает полковника. Теперь он поднимает свой желтый указательный палец и направляет его мне в грудь. - Но зачем тебе понадобилась пускаться в расспросы относительно Моранди? - Как это "зачем"? - не в силах сдержаться я. - Очень просто, зачем? Чтобы услышать то, что ты и без того знаешь? Или чтобы связи лишиться? Я молчу. - Второе. К чему эта самодеятельность со звонком? - Даже при наличии самой совершенной аппаратуры я бы не сумел услышать больше того, что услышал, воспользовавшись звонком, - бормочу в ответ. - Верно. Но ведь это годится только на один раз. Он замолкает, как бы для того, чтобы я мог сообразить, куда он метит, потом продолжает: - Тебе следовало установить эту связь спокойно, без всякой спешки, не вызывая подозрения. Чтобы этой связью можно было пользоваться длительное время. Окопаться как следует. Обеспечить для себя безопасное и вполне надежное устройство для подслушивания. Таких устройств сколько угодно даже в магазинах. И - ждать! Все мне твердят: "Надо уметь ждать!" Как будто я не знаю этого лучше, чем любой другой. А может, все-таки знаю недостаточно? - Ну а теперь? - генерал смотрит на меня в упор. - Теперь мне потребуется новое имя. Словом, легенда три. - Ты знаешь, Боев, чего стоит создать легенду, - мягко говорит генерал. И в этой реплике собрано все: и оценка моей прежней работы, и горечь неудачи, и предупреждение относительно моих дальнейших действий. Он на минуту замолкает, словно задумавшись над чем-то, не имеющим отношения к разговору, потом встает. - Ладно. Легенда три. Резким движением я отбрасываю одеяло и соскакиваю с кровати. Чтобы размяться, делаю несколько упражнений. Минутная гимнастика. Потом бегу в ванную и становлюсь под душ. А дальше это муторное дело - бритье. Сцена в генеральском кабинете целиком составлена из моих воспоминаний и представлений. Не сомневаюсь, если бы она состоялась на самом деле, то произвела бы на меня еще более тягостное впечатление. Неудобных вопросов было бы куда больше. Да и резких характеристик. Что ж, видимо, я того стою. Я недооценил Анну. Не в смысле ее интеллекта. Ее привязанность к Моранди и инстинкт самосохранения - вот чему я не придал должного значения. Не ожидал, что Моранди возьмет ее на испуг. Да еще так быстро. С его стороны было глупо и неосторожно посвящать ее в тайну убийства Конти. Но эта глупость пошла ему на пользу. По крайней мере сейчас. Заказав по телефону завтрак, я начинаю одеваться. В приоткрытую балконную дверь задувает свежий утренний ветерок. Небо по-весеннему голубое, хотя уже конец июня. И внизу, за зелеными шарами подстриженных деревьев, тоже проступает голубизна. Только это уже не небо, а Женевское озеро. Приехал я рано утром, два часа назад, но вздремнуть мне не удалось. Поэтому недосып компенсирую солидным завтраком. Затем запираю дверь на ключ, спускаюсь вниз и с деловым видом прохожу по залу, но человек в окошке замечает меня. - Будьте любезны, оставьте ваш паспорт... - Я иду снимать деньги со счета, - говорю. - Когда вернусь, оставлю. Человек уступчиво кивает головой. Снимать со счета деньги - это всегда внушает уважение. В первой же табачной лавчонке приобретаю план города, наспех просматриваю его и направляюсь по ближайшему мосту на противоположный берег. Гранд-рю, вопреки своему названию, оказалось узкой, темной улочкой, круто поднимающейся в старую часть города. Вход в интересующий меня дом тоже узкий и темный. По стершимся каменным ступеням иду на второй этаж, нахожу в полумраке табличку "Георг Росс" и дважды нажимаю на кнопку звонка. Мне открывает пожилой приземистый человек в халате. У него большая голова на тонкой птичьей шее. - Что вам угодно? - Господин Георг Росс? Человек кивает утвердительно. - Мне бы хотелось узнать, здесь находится детская больница? При иных обстоятельствах Георг Росс после такого вопроса послал бы меня к чертовой бабушке. Но человек опять кивает головой и, ничуть не смущаясь, поясняет. - Да. Уже три месяца. Проходите. Я перескакиваю мрачную прихожую и попадаю в гостиную былых времен - мебель неведомо какого стиля со стертой позолотой, огромное зеркало на камине, темное и позеленевшее, как стоячая вода. - Вам повезло. Я только что сварил кофе, - добродушно заявляет хозяин, указывая мне на кресло. - Не беспокойтесь ради бога... Но господин Росс направляется к двери, чтоб через несколько минут появиться снова, с подносом в руках. - Моя служанка приходит только к десяти, так что позвольте мне за вами поухаживать... Позволяю. Но, желая напомнить, что я пришел сюда не затем, чтобы за чашечкой кофе поговорить о погоде, добавляю: - Вы, наверное, догадываетесь, что я к вам от Мерсье. Он прислал меня за диагнозом. - Знаю, знаю, - кивает человек. - Пейте кофе, а то остынет. Любезность дело хорошее, только она отнимает подчас массу времени. Я покорно выпиваю кофе, а несколько позже и коньяку, аромат и вкус которого вполне отвечает внушительному созвездию на этикетке. Затем хозяин снова исчезает и после продолжительного отсутствия приносит мне пакет. Вскрываю. В нем чековая книжка, несколько документов, деньги, перстень с монограммой и паспорт на имя Мориса Роллана родом из Швейцарии, по профессии торговец, а внешне очень похож на меня. Легенда три. - Чем еще могу быть вам полезен? - услужливо спрашивает человек, глядя на меня своими маленькими светло-голубыми глазами. - Пустой конверт, пожалуйста. В конверт я кладу паспорт Альбера Каре вместе с прочими документами на то же имя, запечатываю с помощью услужливо предложенного мне сургуча и прикладываю сверху перстень с монограммой. - Это для Мерсье, - предупреждаю я, протягивая пакет. Кивнув, хозяин уносит пакет и снова долго не появляется. Тайник его, должно быть, такой же старомодный, как он сам. - Чем еще могу служить? - спрашивает он, усаживаясь в кресло. - Вы, кажется, нотариус? - Бывший! - поправляет меня господин Росс. - Теперь я всего лишь рантье. - Вы могли бы дать мне один совет? Это, конечно, не входит в ваши обязанности... - Ничего. Говорите. Говорю. Хозяин внимательно выслушивает меня. - Чудесно! - восклицает он, когда я умолкаю. - У меня кое-что есть на примете, это именно для вас. Такое не каждый день случается. Вам придется зайти к моему приятелю. Его зовут Клод Ришар. Замечательный человек, но неудачник. Я дам вам письмо для него и возьму на себя все формальности... - Ни в коем случае! - останавливаю я его. - Вы только вкратце скажите мне, что к чему. Господин Росс несколько разочарован тем, что ему не удастся хотя бы на несколько дней вернуться к своей профессии, однако он не настаивает и терпеливо излагает мне суть дела. Потом все так же любезно провожает меня. - Скажите, - останавливает он меня в прихожей, - будет война? Хозяин вообразил, что, поскольку я занимаюсь секретной работой, все тайны мира у меня в кармане. - Война уже идет, - усмехаюсь я. - Я имею в виду горячую. Господин Росс смотрит на меня своими бледно-голубыми глазами так доверчиво, что мне хочется сказать ему что-нибудь утешительное. К сожалению, никакими утешительными сведениями я не располагаю, поэтому бормочу: - Насчет горячей не знаю. Я, как вы можете догадываться, больше по части холодной. - И чтобы поскорее выскользнуть на улицу, добавляю: - Вы живете в стране, которой эти проблемы довольно чужды. - Я жил в стране, где вся моя семья погибла, - отвечает старик. И открывает мне дверь. Предприятие "Хронос" ближе к Лозанне, чем к Женеве, и, поскольку встреча, назначенная мне владельцем предприятия, состоится только под вечер, у меня есть возможность окинуть беглым взглядом родные места. Потому что Морис Роллан, сиречь я, родом из Лозанны. В городе с крутыми, раскаленными солнцем улицами, густо движущимися автомобилями и многолюдьем шумно, однако я приехал сюда не ради удовольствия и не ради того, чтобы вспомнить свое детство. Коль уж пожаловал в эти места под чужой личиной, то не лишне иметь зрительные представления о той обстановке, в которой эта личина могла передвигаться, потому что мало ли какой вопрос могут тебе задать. Так что я терпеливо и добросовестно обозреваю "родные места", одновременно освежая в памяти многочисленные детали легенды. В пять часов сажусь в обратный поезд, на второй остановке выхожу и без особого труда отыскиваю предприятие. Это современное фабричное здание с большими окнами, еще два здания поменьше, в альпийском стиле, и гараж - всюду чистота, словно перед вами какой-нибудь дом отдыха, затерявшийся в сосновом лесу. Человек, к которому меня вводят, немного старше меня, сухой и отличается явно повышенной подвижностью. Он прекращает свою прогулку между окном и дверью, длившуюся неизвестно сколько времени, хватает меня за руку, сжимает ее крепче, чем следует, предлагает мне кресло и садится сам, однако ему, как видно, нелегко пребывать в этом состоянии относительного покоя. - С чего начнем? - Может быть, с конца, - говорю в ответ. - Я уже достаточно осведомлен о вашем предприятии. Единственное, чего я не знаю, - это цена. - Цена, цена! - ерзает в своем кресле господин Ришар. - Цена - последнее дело! Все, что вы тут видите, дорогой господин, - это целый мир, у него своя жизнь, своя логика... мир, созданный мною, плод многих идей и долгих поисков, не говоря уже о том, что он стоил немалых жертв. - Не сомневаюсь... Он встает, делает несколько шагов в сторону двери, потом резко оборачивается ко мне. - Цена! Цена - это функция реальности, денежный эквивалент данного... - Хорошо, - говорю. - Покажите мне это данное. У меня достаточно времени... - Сколько? Полчаса, час? - Сколько пожелаете, - успокаиваю я его. Однако господин Ришар не успокаивается. Наоборот, с этого момента начинает бить ключом вся его энергия. Он устремляется к несгораемому шкафу, выхватывает из него какие-то бумаги, тут же звонит секретарше, чтобы нашла ему другие, раскладывает передо мной планы и счета, размашисто описывает эллипсы своей костлявой рукой, бегает вокруг моего кресла, низвергая на меня водопад слов. Потом хватает меня под руку, тащит во двор и, приказав зажечь свет на уже опустевшем предприятии, начинает показывать мне один цех за другим, станок за станком, вдаваясь при этом в такие детали, что у меня в полной мере восстанавливается головная боль, изводившая меня в Венеции. А под конец, когда весь производственный цикл уже показан мне до последних мелочей, мы снова возвращаемся в кабинет и снова у меня перед глазами мелькают планы, счета, накладные. Словесный поток, которым меня обдает Клод Ришар, не лишен интереса и здравого смысла. Скверно другое: когда человек считает себя гением, а своего собеседника - идиотом, он становится нестерпимо обстоятельным. А вся история "Хроноса" вкратце сводится к следующему. Исходная позиция господина Ришара покоится на наблюдении, что хорошие часы очень дороги, а дешевые - плохи. В результате длительных и, надо признать, умелых вычислений он приходит к выводу, что с помощью ультрасовременной техники, перейдя на совершенно новые методы организации труда, можно наладить производство часов, которые по своему качеству смогут конкурировать с наиболее известными марками, а по цене будут лишь немного дороже дешевой продукции массового потребления. Никакой особой философии в этом нет. Но самое примечательное то, что Ришар действительно сумел реализовать свой план и наладить производство. На заводском складе уже лежит в отличной упаковке солидная партия точных и изящных хронометров - притом нескольких моделей, - готовая для отправки. Только вот отправка пока откладывается и едва ли скоро состоится. Как это нередко случается с гениями, господин Ришар предусмотрел все до последней мелочи, кроме одного: конкуренцию могущественных фирм. Редкий специалст в области техники, он оказался полным дилетантом в области торговли. Акулы-промышленники стакнулись с акулами сбыта и, нисколько не интересуясь качеством часов фирмы "Хронос", опустили перед ним барьер. Клод Ришар оказался на грани банкротства. И в тот самый момент, когда Клод Ришар осознал, что ему грозит банкротство, акулы неожиданно сказались золотыми рыбками; они заявили новичку, что готовы купить у него предприятие по себестоимости. Чтоб он мог спасти свою шкуру. Однако новичок и в этом случае оказался несговорчивым. Господин Ришар относится к той категории людей, у которых ожесточение, достигнув определенного градуса, способно заглушить здравый рассудок. Он не прочь продать предприятие, ибо видит в этом единственный выход из создавшегося положения, но продать его своим убийцам наотрез отказался. Решил дожидаться других клиентов. Но другие не объявлялись, потому что любой другой, окажись он на месте Клода Ришара, разделит его участь. Но вот наконец к нему приходит какой-то глупец, невежда и спрашивает о цене. - Цена?! - восклицает хозяин где-то около девяти часов вечера. - Вы теперь сами можете иметь представление о цене. По самым скромным подсчетам, цена должна быть никак не ниже... И он называет совсем нескромную, с моей точки зрения, сумму. - Документы не дают вам основания называть подобную цифру, - коротко возражаю я. - Все расходы, включая зарплату... - А расход времени? - негодует господин Ришар. - А во что обошлись идеи, находки, бессонные ночи, расшатанные нервы? Не станете же вы определять стоимость предприятия по количеству израсходованного цемента, как не станете оценивать себя по количеству килограммов мяса, из которого вы состоите. Все, что вас тут окружает, дорогой господин, - это живой организм, это пусть небольшой, но целый мир, который, да простит меня господь бог, куда совершеннее большого... У этого человека незаурядные позиции в области ультрасовременной техники; что же касается красноречия, то он остановил свое развитие где-то на уроке о Цицероне. Кроме того, он не подозревает, что о его затруднениях мне известно гораздо больше, чем можно ожидать. - Они вас съедят, - спокойно говорю я. - Подождут еще месяц-два, а потом натравят на вас банки. Пока вас лишили только кредита. Завтра последует новый нажим - от вас потребуют возврата средств. Объявят вас банкротом и разграбят ваш маленький мирок до основания, не заплатив даже за кирпичи, из которых он построен. - А вы желаете меня спасти! - нервно ощеривается Ришар. - Ради того, чтобы спасти меня от их зубов, готовы сами меня проглотить! Ах, как трогательно!.. - Послушайте. Я не филантроп и пришел сюда, разумеется, не затем, чтобы кого-то спасать. Но обстановка такова, что если вы будете поуступчивей, то действительно можете спастись... - А вы тем временем принесете себя в жертву... - В каком-то смысле - да, - киваю я. - Во всяком случае, это не исключено. Вы свое определенно получите, я свое - возможно, ведь я иду на риск. - Как только вы решаетесь? - Решаюсь, потому что мой капитал куда солидней вашего. Если не интеллектуальный, то финансовый, во всяком случае. Капитал, который позволит выдержать бойкот год, два, а то и больше. - Тогда давайте приличную цену. Дайте цену, какую я прошу. Она разумна и вполне умеренна для обеих сторон. - Она станет умеренной после того, как вы сбросите процентов тридцать. Эта уступка на тот риск, которому я себя подвергаю. - Этому не бывать! - Я говорю не ради того, чтоб поторговаться, нет - на другое я не соглашусь. - Этому не бывать! Пожав плечами, я встаю. У меня болят колени, голова - тоже. - Дело ваше. Подумайте хорошенько. Если я вам понадоблюсь, у вас есть мой телефон. - Да вы что, глухой! - взрывается Ришар. - Вам сказано: этому не бывать! То, что он так горячится, неплохой признак. - Я ведь тоже сказал вам: это предел моих возможностей. И еще одно: не слишком тяните с ответом. Я веду переговоры по поводу другой сделки, не столь соблазнительной, зато более надежной. Хозяин раскрывает рот, чтобы ответить на этот раз, вероятно, бранью, но я жестом останавливаю его. - Я больше не намерен ни приходить, ни настаивать. Помните, однако, вам представляется единственная возможность не только восстановить свой капитал, но и показать язык шантажистам от крупных фирм. После этих слов я ухожу, чтобы он мог спокойно взвесить последний мой довод. Впрочем, для такого человека, как господин Ришар, понятие "спокойно" весьма относительное. В свете моих будущих планов покупка предприятия "Хронос" представляется мне делом весьма удобным. Между прочим, и в том отношении, что, если операция не увенчается успехом, внушительную сумму, израсходованную на эту сделку, всегда можно восстановить. "Хронос" - дело стоящее. Однако господин Ришар не дает о себе знать ни на другой день, ни на третий. Может быть, "этому не бывать" - действительно последнее его слово. Или он ждет, чтоб я к нему пришел. Что ж, пускай себе ждет. Я возьмусь и за другую сделку. Важно войти в роль. Поскольку я еще не вошел в роль, то использую свободное время для изучения города, а заодно присматриваюсь к фирме "Зодиак". Расположенное на одном из центральных бульваров здание фирмы внушает уважение уже своим массивным фасадом. Моя задача состоит в том, чтобы каким-то образом проникнуть за этот фасад. Тогда я снова смогу делать ставку на Моранди. Быть может, некоторым это покажется глупым - ради какого-то Моранди покупать целое предприятие. Однако все выглядит в ином свете, если учесть, что ради этого Моранди было организовано сразу два убийства. Сведения, полученные от Анны, кроме фактов известных, а также не имеющих особого значения, обнаруживают весьма важное обстоятельство: шпионские функции Моранди связаны с его служебными функциями. Деловые командировки плюс шпионаж. Для меня это звучит несколько иначе: "Зодиак" плюс ЦРУ, и если тут замешана не сама фирма, то какая-то важная персона из ее руководящего состава. "Ночь - добрая советчица", - гласит поговорка. Поэтому я не особенно удивляюсь, когда господин Ришар спустя три дня звонит мне рано утром, чтобы спросить, не смог бы я зайти к нему в "Хронос". В тот день, к обеду, после трех часов словесных фейерверков, чрезмерной жестикуляции и лихорадочной беготни по кабинету владелец предприятия сдает позиции. Отпраздновать капитуляцию решает в ресторане "У трех бочонков", однако побежденному пиршество не доставляет удовольствия, и потому он, вместо того чтоб поглощать изысканные, блюда, жует свои бесчисленные фразы о явных и скрытых преимуществах бесподобной фирмы "Хронос". Я слушаю его терпеливо, можно даже сказать, внимательно - ведь как-никак, с этого момента знать тонкости ремесла мне прямо-таки необходимо. Лишь когда подали кофе, я, улучив момент, прерываю оратора: - Запомните вашу мысль... Мне бы хотелось сделать вам одно предложение, только что пришедшее мне в голову: вы бы не согласились взять на себя руководство "Хроносом" в качестве директора? Я хочу сказать, на то время, пока вам не подвернется новое дело. - Меня больше никогда не привлечет никакое новое дело, - возражает господин Ришар; при этом он делает такой категорический жест, что опрокидывает чашку. - Я не желаю состоязаться с этими гангстерами... Гангстеры - одна из любимых его тем, поэтому я спешу предупредить тирады против преступного мира: - В таком случае? - Я согласен, - резко отвечает господин Ришар. - После покупки "Хроноса" эта ваша вторая разумная идея. Потому что, простите меня, дорогой, если предприятием начнете заправлять вы, то мне уже виден его конец. Не думайте, что, если вы с детства носите ручные часы, этого достаточно, чтобы вы могли причислить себя к асам часового производства. Неверно, что я с детства ношу ручные часы. Появление у меня часов связано с моей первой зарплатой. Это был огромный будильник с картонным циферблатом и приглушенным звонком, напоминающим шум дрели. А в остальном суждение Ришара не лишено оснований. В момент расставания новоиспеченный директор доверительно сообщает мне недружелюбным тоном: - Нанося мне удар, вы воспользовались самым грязным приемом - соблазнили меня тем, что я смогу показать акулам язык. Именно ради того, чтоб показать им язык, я и остаюсь в "Хроносе". И покажу, поверьте мне. Я бы не прочь в это поверить, но не решаюсь... В этом мире акул сардина обычно выступает в роли закуски. Но подобных вещей вслух не говорят. Особенно в присутствии сардины. Раз у меня теперь есть директор, надо бы подыскать и секретаршу. Владельцу предприятия не пристало самому звонить кому бы то ни было и назначать встречи. Не говоря уже о том, что, возникни необходимость настрочить на пишущей машинке деловое письмо на французском, я бы оказался в тупике. А пока что меня интересует одна-единственная встреча - с директором предприятия "Зодиак", и в роли моей секретарши выступает гостиничная телефонистка за скромное вознаграждение чистоганом. - Господин коммерческий директор сможет вас принять завтра, между двенадцатью и часом, - сообщает мне телефонистка. Как ни велико мое невежество в этих делах, слова "между двенадцатью и часом" достаточно ясны, чтобы омрачить мою радость. Вероятно, в этот приемный час директор пускает в свой храм всех подряд. Иными словами, владельцу "Хроноса", этой будущей славе пяти континентов, ноль внимания. Выходит, меня уже знают. На другой день я появляюсь в установленное время в приемной директора, там полным-полно народу. Вполголоса сообщаю секретарше свое имя, поскольку заказанные третьего дня визитные карточки еще не готовы. Та кивает мне на свободный стул. Закуриваю и окидываю взглядом присутствующих. Ничего достойного внимания, если не считать соседку слева. Слева - это не плохо. Ближе к сердцу. Женщина заметила, что на нее обратили внимание - такие вещи женщины всегда замечают, - но демонстративно уткнула нос в "Кинообозрение". Меня это не особенно огорчает. Стол секретарши находится между двумя дверями; за одной, если верить табличкам, директор, за другой - его помощник. Время от времени из той или другой двери кто-нибудь выходит, после чего на столе звонит телефон, секретарша выслушивает распоряжения, машинально произносит слово "да, ясно" и называет имя счастливца. Прием идет в приличном темпе, так что к часу дня здесь остается только нас двое - я и моя соседка слева. Женщина она заметная, без излишней эффектности, роста почти моего, крупных форм, что, на мой плебейский вкус, не такой уж большой недостаток; она по-прежнему не обращает внимания на мои взгляды, лишь время от времени меняет положение красивых ног. Женщина поглощена "Кинообозрением". Но вот пробило час. Она закрывает журнал и обращается к секретарше: - Вы не могли бы напомнить обо мне? - И обо мне, - говорю я. Девушка за столом сочувственно смотрит на нас, колеблется какое-то время, потом стучится в дверь помощника, входит и через минуту возвращается. - Ждать не имеет смысла. Место уже занято, - сообщает она. - Как же так, вчера мне сообщили, чтобы я сегодня пришла... Девушка пожимает плечами и заглядывает в комнату шефа. Второй сюрприз для меня: - Господин директор очень извиняется, но у него посетитель, а через пять минут он должен присутствовать на важном обеде. Поэтому он предлагает вам прийти завтра в половине одиннадцатого. Это все же лучше, чем приходить в приемный час. Нет худа без добра. - Не могу ли я зайти на минутку к господину помощнику? - спрашивает красавица соседка. Я ухожу, не дождавшись ответа, тем более что он известен. Медленно спускаюсь по лестнице - торопиться некуда. Меня нагоняет моя бывшая соседка. - Вы рассчитывали на секретарское место? - сочувственно спрашиваю я. Кивнув головой, она продолжает спускаться, намереваясь обогнать меня. Этого, однако, не происходит, так как я успел уловить ритм ее шагов. - Вы огорчены? Место секретаря могу вам предложить я. - Слишком затасканный прием, - сухо отвечает женщина. - Тогда позвольте предложить вам вместе пообедать. - Тоже не оригинально, хотя более реально. - Пожалуй. Она окидывает меня взглядом, словно колеблется. - Только предупреждаю, я не в настроении. Так что не удивляйтесь, если и ваше настроение окажется испорченным. - Об этом не беспокойтесь, - отвечаю я, и мы направляемся к отелю. Не помню, говорил я, нет ли, но отель "Регина", где я остановился, вполне соответствует моему положению, то есть не слишком роскошный и довольно хороший. То же можно сказать и о ресторане. Умеренная изысканность обстановки - небольшой зал, обои бледных тонов, зеркала и ослепительная белизна скатертей - действует умиротворяюще. Однако обед действительно начинается скучновато. И все же я не спешу делать на руках стойку с целью оживить свою партнершу. Если у человека хандра, дай ему намолчаться вволю - таков мой девиз. То, что я не ухаживаю за красоткой, отчасти успокаивает ее, отчасти разочаровывает. Она даже украдкой бросает на меня вопросительные взгляды, надеясь услышать хоть что-нибудь. Нарушаю молчание лишь между рыбой и жарким. - И все-таки мое предложение не пустые слова. - А что вас побудило ни с того ни с сего обратиться именно ко мне? - спрашивает женщина, точно в соответствии с этикетом положив на тарелку вилку и нож. - Случай. - Случай может оказаться плохим советчиком, - предупреждает она. - Не беспокойтесь, у меня безошибочная интуиция, - нахально отвечаю я, потому что, насколько мне известно, мужчина, у которого была бы безошибочная интуиция в отношении женщин, еще не родился. Кельнер приносит красное вино и открывает наполненную до половины бутылку с белым. Это тоже этикет. Потом освобождает на столе место и подает мясо. Заканчиваем обед молча. После мороженого я возвращаюсь к основной теме: - Вы мне не ответили... - Так же, как и вы. Не могу понять, почему вы обратились именно ко мне. - Из-за вашей фигуры. Она едва заметно улыбается. - Насколько я вас поняла, вы ищете секретаршу... - Именно. И я не люблю, чтобы секретарши садились мне на колени, как иной раз можно видеть на карикатурах. Полагаю, что при вашей комплекции риск исключается. - Почему? - смеется она. - Напротив, риск увеличивается, вашим коленям несдобровать. Она продолжает смеяться, картина, которую она, вероятно, себе представила, развеселила ее, а смех преобразил. Только что у нее было красивое, но усталое лицо зрелой женщины, сейчас передо мною добрая шаловливая девушка. Смех внезапно обрывается, и иллюзия исчезает. Я снова вижу даму с пристальным взглядом и недоверчиво поджатыми губами. - А что у вас за предприятие? - спрашивает она. - "Хронос", часовой завод. - Не слышала о такой фирме. - Есть люди, которые и про "Омегу" не слышали. Но от этого часы фирмы не страдают. - Почему вы обижаетесь? Ничего плохого я не сказала. - Я вовсе не обижаюсь. Кофе будем пить? Она кивает. - С коньяком? - Почему бы и нет? Наступает пауза. - Вы регулярно заключаете сделки с "Зодиаком"? - спрашивает женщина, отпив глоток кофе. - Надеюсь, что регулярно... - следует мой уклончивый ответ. - Солидная фирма. - Верно. Только солидные фирмы довольно тяжеловесны как партнеры. - Как и секретарши той же весовой категории. Кстати, на какое жалованье я смогла бы рассчитывать у вас? - Такое же, какое вам платили бы "Зодиаке". - Вы слишком щедры... Я пожимаю плечами. - Характер. - Вы даже не знаете, на что я способна. - Раз вы годитесь для "Зодиака", то, полагаю, и для меня подойдете. Впрочем, как могло случиться, что вчера вам обещали, а сегодня последовал отказ? - Об этом вам лучше спросить помощника директора, если вы с ним знакомы. Вчера он принял меня довольно холодно, равнодушно взглянул на мою рекомендацию, когда узнал, что кроме машинописи и стенографии я в совершенстве владею тремя языками, заявил, что, скорее всего, меня возьмут, но на всякий случай посоветовал зайти сегодня. - Разгадка простая: нашел более подходящую. - В отношении фигуры? - Вероятно. Как бы то ни было, всему свое место. Ваше место у меня. - Выходит, так. - Женщина улыбается своим мыслям. - В таком случае могу ли я кое-что узнать о вас дополнительно? - Например? - Прежде всего, как вас зовут? - Эдит Рихтер, двадцать шесть лет, незамужняя, не судилась, последнее место работы - фирма "Фишер и К", о чем имеется справка, - залпом выдает женщина. - Вы немка? - Швейцарка. Родом из Цюриха. Здесь она вспоминает о чем-то и смотрит на часы. - Надеюсь, я вас не задержал... - замечаю я. - Нет... то есть... в три часа я должна встретиться с приятельницей. У меня возражений нет. Приятельницы для того и существует, чтоб на них можно было сослаться в нужный момент. Делаю знак официанту, и он тотчас приносит счет. В вестибюле Эдит протягивает мне руку. - Все же разрешите мне сегодня подумать. Завтра утром я вам позвоню. - Разумеется. Впрочем, я тоже ухожу. На тротуаре перед отелем Эдит вторично протягивает мне руку, даже не полюбопытствовав, в каком направлении я иду. Навязываться я не намерен. Женщина спокойно удаляется в сторону улицы Мон-Блан. Не знаю, какая она секретарша, но смотрится не плохо. Тонкая талия и крутые бедра при высоком росте несколько компенсируют ее крупные формы. У самого отеля я сворачиваю в пассаж и через проходной двор попадаю на улицу Мон-Блан. Впереди, метрах в пятидесяти, обнаруживаю серый костюм Эдит. Теперь она торопливо шагает в направлении вокзала. Притягательная сила ее стройной фигуры заставляет меня идти за нею следом не приближаясь. Достигнув привокзальной площади, женщина заходит в кафе. Из-за столика на террасе встает худой седоволосый мужчина средних лет, здоровается с Эдит за руку и предлагает ей место рядом с собой. Вот он, недостаток красивых женщин. Вокруг них вечно толпится народ. На следующий день, точно в десять тридцать, вхожу в приемную директора "Зодиака". Сейчас здесь пусто, и секретарша тут же вводит меня в кабинет коммерческого директора. Кабинет огромный, внушительный. Директор - тоже. Типичный капиталист со старых карикатур - двухэтажный затылок, отвислые щеки, только сигары недостает. Однако выражение лица любезное, насколько это возможно. Человек делает вид, будто приподнимается со стула, но только делает вид и протягивает свою полную расслабленную руку, затем, пробормотав "прошу", указывает мне на кресло, стоящее у письменного стола. Я сажусь, закуриваю предложенную сигарету и, улыбнувшись в свою очередь, деловито и кратко излагаю предложение, с которым пришел. Директор выслушивает меня не прерывая. Моя краткость явно производит на него впечатление. Это не мешает ему заметить: - Не знаю, известно ли вам, что мы располагаем почти всей гаммой, от "Филиппа Патека" и "Зенита" до весьма посредственных изделий "Эркера". - Верно. Однако именно того, что я вам предлагаю, вашей гамме недостает; по качеству это "Зенит", а по цене - "Эркер". - Понимаю, - кивает директор. - Но это еще надо проверить. - Проверяйте. - Что касается нас, то мы это сделаем быстро. А вот проверка на рынке требует времени. Покупатель в наши дни недоверчив. Предлагаешь ему дорогую вещь - он воздерживается: дорого. Если предлагаешь что-то подешевле, опять воздерживается, считая, что ему суют низкопробный товар. Нужно, чтоб прошло время, притом много времени, пока он поймет, что ваши часы не только дешевы, но и неплохие. Я пытаюсь возразить, но человек за письменным столом меня останавливает: - В общем, ваша выгода от предложенной сделки очевидна. А мы на что можем рассчитывать? - На обычную прибыль. - Обычную прибыль нам дают известные марки. Прибыль не так уж велика, зато никакого риска. - Я бы мог несколько увеличить вам процент... - нерешительно вставляю я. - Но очень немного, потому что мои цены и без того, как говорится, на пределе. Директор качает своей большой головой. - Если речь пойдет о каких-нибудь пяти-шести процентах, то я не верю, что это изменит положение. - На большее не рассчитывайте. Он кивает. - Ладно. Шлите нам предложение. Я доложу о нем главной дирекции. Но вы особенно не обольщайтесь... На простом языке это означает: "вовсе не рассчитывайте". Но я и не надеялся на большее. Куда важнее то, что я вошел с ним в контакт в качестве представителя делового мира и что у меня есть повод заглянуть в "Зодиак" повторно, если возникнет необходимость. Весьма возможно, что в один прекрасный день мое предложение будет извлечено из архива, куда его, несомненно, отправят. В том и состоит положительная сторона пессимизма, что даже маленькие успехи доставляют тебе радость. Когда я заканчиваю обед, меня приглашают к телефону. - Здравствуйте, - слышится в трубке голос Эдит. - Простите, что беспокою вас в неурочное время, но это не моя вина - утром вас не было. Если ваше предложение все еще остается в силе, я с удовольствием принимаю его. - Отлично. Когда вы можете приступить к работе? - Хоть сейчас, если нужно. - К чему такая спешка?.. Но, может, вы смогли бы заглянуть в магазин и снабдить себя портативной машинкой и другими нужными для работы мелочами. Счет пускай пришлют в отель на мое имя. Она обещает сегодня же купить что надо. Затем мы договариваемся относительно работы на завтра. Разговор кончается добрыми пожеланиями. Вот и секретарша у меня есть. Но, не довольствуясь этим, я сажусь за стол и строчу на листке бумаги объявление: "Владелец предприятия ищет личного секретаря. Английский, немецкий, стенография, машинопись. Телефон такой-то, с такого-то часа по такой-то". И отправляю его с рассыльным отеля в "Журналь де Женев" для однократной публикации. Если Эдит полагала, что я беру ее к себе главным образом из-за ее фигуры и что наши служебные взаимоотношения будут сводиться к флирту, то уже на следующее утро она имеет возможность убедиться, что ошиблась. Я принимаю ее у себя в номере и после коротких приветствий предлагаю сесть за небольшой письменный стол, где уже разложены бланки и конверты, только что доставленные из типографии. Затем без лишних слов начинаю диктовать: "Господин директор, настоящим письменно подтверждаю условия, изложенные в нашем разговоре относительно..." Составление письма отнимает около получаса. Эдит пишет быстро и грамотно. Так что, если у меня возникали сомнения по части ее квалификации, я тоже имею возможность убедиться в ее достаточном профессионализме. Когда письмо подписано и аккуратно вложено в конверт, я заказываю кофе. И мы начинаем оформлять назначение. Женщина подает мне свою трудовую книжку, и я, как работодатель, в соответствующем месте ставлю подпись. - В сущности, у "Фишер и К" вы работали только шесть месяцев, - замечаю я, бегло просмотрев книжку. - А до того где вы служили? - Нигде. Изучала французскую литературу, а когда закончила, поняла, что французской литературой мне не прожить, и пришлось поступить на курсы секретарей-машинисток, так как родителей у меня нет, а мои близкие не выказывали желания содержать меня дальше. - Понимаю. У Фишера, как я вижу, вас сократили. И вы решили покинуть родной город? Она кивает головой. - Цюрих - город красивый, - продолжаю я. - Там тоже есть дивное озеро. И вообще виды изумительные. - Да, но одними видами сыт не будешь. - А разве у людей вашей специальности наблюдается кризис? - И еще какой. Она тянется к сумочке, но я угадываю ее намерение и услужливо предлагаю ей пачку "Кента". Женщина закуривает, пускает густую струю дыма и смотрит на меня, как бы ожидая, о чем я еще спрошу. Взгляд у нее спокойный, открытый, хотя несколько выдает ее напряженное состояние. - Где вы испытывали свою судьбу, прежде чем идти в "Зодиак"? - Нигде. Первое, о чем я узнала по приезде сюда, было вакантное место в "Зодиаке". - Должно быть, от вашей приятельницы... Она кивает, глазом не моргнув. - Значит, вы здесь недавно? - Дней десять. Хотя разговор ведется в духе дружеской беседы, оттенок допроса в нем неизбежен. Имеет же право работодатель кое-что знать о своем служащем. В это время раздается телефонный звонок. Знакомый голос телефонистки сообщает, что меня спрашивала какая-то женщина по моему объявлению в газете. - Я действительно дал объявление, но место уже занято. Так что, будьте добры, говорите об этом всем, кто станет меня спрашивать. На другом конце провода слышится отчаянный вздох: "Но ведь они будут теперь звонить целую неделю!" - Не беспокойтесь. Я распоряжусь, чтоб объявление больше не помещали. - Вы давали объявление насчет секретарши? - вскидывает брови Эдит, когда я кладу трубку. - В сущности, я его дал три дня назад, только непонятно, почему они медлили с ним. Плохой из меня ясновидец, не подозревал, что встречу вас. Но почему вы так на меня смотрите? - Просто так. До сих пор мне казалось, что мое назначение не что иное, как случайный каприз. - Это заблуждение. По крайней мере что касается каприза. А случайность пошла мне на пользу. Вы просто чудесная. Как машинистка, я хочу сказать. Она едва заметно улыбается, без тени теплоты. - Надеюсь, и мне будет польза от этой случайности. - Не надейтесь, а будьте уверены. Первое преимущество службы у меня состоит в том, что от работы вы преждевременно не состаритесь. Сейчас, к примеру, вы можете быть свободны. Оставьте только номер вашего телефона. Если вы будете мне нужны, я позвоню вам завтра до десяти утра. Поняв, что ее рабочий день окончился, она встает, а я, не провожая ее, на прощанье лишь поднимаю руку. Не хватало еще провожать свою секретаршу. Последующие дни проходят в разнородных занятиях: изредка наведываюсь в "Хронос" к этому сумасшедшему, моему директору; дважды захожу затем к нотариусу, чтобы окончательно оформить сделку; полдня просиживаю в библиотеке с целью самообразования; затем скитания по городу и размышления. Женева в целом красивый город, но есть у него своя особенность, которую с одинаковым успехом можно считать и преимуществом, и недостатком: и тут, как в Венеции, многовато воды, но, в отличие от итальянского города, здесь она собрана в одно место - Женевское озеро. Это вынуждает по десять раз в день переходить с одного берега на другой по бесконечно длинным мостам, которые наводят меня на мысль о пользе автомобильного транспорта. Весь вопрос в том, что сейчас у меня нет времени возиться с машиной. Хватит с меня забот о секретарше. Верно, пока что мои дела не требуют ее присутствия, и я стараюсь ее не беспокоить. А вот она меня беспокоит, притом основательно. Помимо того, что ее роскошные формы вызвали у меня смущающие видения, мысли об Эдит не оставляют меня и по ряду других причин. Например, из-за ее манеры смотреть тебе в лицо и беззастенчиво лгать, глазом не моргнув. Сомнения насчет этой женщины возникли у меня в первые же часы нашего знакомства и с тех пор все углубляются. Кроме невинной, казалось бы, лжи по поводу своей встречи с "приятельницей" Эдит лихо лгала мне и в более важных случаях. Впрочем, это нетрудно объяснить, если принять во внимание определенную гипотезу о роли и характере моей секретарши. Но поскольку, как говорит мой шеф, в нашем деле надо не фантазировать, а опираться на глубокий анализ фактов, я сторонюсь гипотез, хотя это ничуть не мешает мне принимать их в расчет. Второе, что я не выпускаю из виду, - это расписание поездов. Хотя в последнее время я весьма стремительно поднимался по иерархической лестнице, мне снова приходится заниматься черновой работой, состоящей в том, что я подолгу торчу на перронах и слежу за движением поездов. Правда, от полуденного зноя на сей раз я не страдаю, так как объект моего наблюдения - ночной поезд Венеция - Лозанна - Женева. Ночные дежурства имеют и другое преимущество - позволяют мне заполнить некоторые пробелы в моем эстетическом воспитании, главным образом по части киноискусства. Вечерние сеансы кончаются за полночь до прибытия поезда и служат удобной, не бросающейся в глаза формой времяпровождения. Так что в течение трех недель я успеваю посмотреть две дюжины шедевров, в том числе целую серию "шпионских". Впрочем, должен сознаться, что именно шпионские фильмы больше всего повергают меня в недоумение, потому что, хотя в глазах моего шефа я фантазер, фантазия должна во всем присутствовать в разумных пределах. Просмотром двух дюжин шедевров мое кинообразование в основном завершается. Однажды вечером, после фильма "Опасная встреча", я почти сталкиваюсь на вокзале с Моранди. Со спесивым видом он бойко вышагивает все в той же своей смешной шляпе, сдвинутой на затылок. Этот человек, должно быть, очень плешив, раз никогда не снимает шляпу, а если не плешив, то неизбежно оплешивеет в скором времени, день и ночь таская ее на затылке. Преследование длится три минуты. Моранди пересекает привокзальную площадь, сворачивает на Рю дез Альп и заходит в отель "Терминюс". Стучусь, жду, как приличествует, приглашения "Войдите!" и резко распахиваю дверь. Я не ошибся, человек этот в самом деле плешив, дальше некуда. Вначале Моранди глядит на меня с недоумением, полагая, что я попал не в тот номер. Но когда я закрываю дверь и даже поворачиваю ключ, недоумение сменяется страхом, смешанным с яростью. - Кто вы такой, зачем запираете дверь? - непроизвольно спрашивает он на своем родном языке. - Терпение, - отвечаю я по-французски, чтоб напомнить ему, что мы не в Италии. - И потише. Это в ваших интересах. Положив ключ в карман и пододвинув телефон, чтоб был у меня под рукой, я располагаюсь в кресле. - Но как вы смеете! - кричит человек, теперь уже по-французски. - Тихо! - останавливаю я его. - Я буду краток. Речь пойдет о вашей работе. Имеется в виду разведывательная работа. Моранди понимает, что здесь аффектация не поможет, и опускается на стул. Тонкие усики над полуоткрытым ртом оглупляют его. Некоторые суетные плешивцы, желая показать, что они не лишены такого природного дара, как волосатость, отращивают усы. - Вы неоднократно совершали поездки в социалистические страны, где под видом торговых операций устанавливали связи с местными агентами иностранной разведки. Во время последней поездки в Болгарию вами восстановлена связь с агентом по имени Ставрев, при этом вы снабдили его рацией и соответствующими инструкциями. Ваша шпионская деятельность в социалистических странах доказана, и я уполномочен сообщить вам об этом. - Мерси, - с иронией говорит Моранди, видимо успокоенный таким развитием событий. - Но эта одна сторона вопроса, а человек вроде вас обязан не выпускать из виду обе стороны: где он шпионит и кто послал шпионить. Лицо усатенького напряглось. - С целью выяснения кое-каких деталей соответствующей организацией в Венецию был направлен человек по имени Альбер Каре: он вошел в контакт с вашей приятельницей Анной Феррари и получил от нее исчерпывающие сведения, касающиеся ваших, с позволения сказать, коммерческих командировок... - Это ложь! - кричит Моранди. - Это подтверждает магнитофонная запись. Документированы и ваши разговоры с упомянутой Феррари. Разговоры, в ходе которых вы доверяли ей сведения секретного порядка, не предназначавшиеся для нее. В одном из таких разговоров, недели три назад, она вам сообщила, как познакомилась с Каре, а вы в свою очередь уведомили ее, что убийство вашего приятеля Артуро Конти было совершено не с целью ограбления, а за его болтливость. - Приоткройте окно, - просит Моранди. В комнате в самом деле душно. На лице усатого появились капельки пота. - Открою, успеется! - отвечаю я, закуривая сигарету. - Продолжим. Вы прекрасно понимаете, если документация об упомянутых разговорах вместе со сведениями о провале вашей миссии в Болгарии попадет в руки тех, кто вам платил, вас постигнет участь Артуро Конти. - Что вы от меня хотите? - спрашивает Моранди, вытирая носовым платком пот на голом темени. - Чтобы вы рассказали все: сжато, конкретно и правдиво. С указанием имен и дат. - Чтобы вы потом отправили меня ко всем чертям? - Те, кого я в данный момент представляю, не имеют ни малейшего намерения отправлять вас ко всем чертям. - Что может служить мне гарантией? - Здравый рассудок. Ваше убийство явилось бы лишним осложнением. Вы раскрыты, следовательно, безопасны. А что касается вашей дальнейшей участи, то это уже ваше дело. - Где гарантия, что и этот разговор не записывается? - Такой гарантии нет. - И что упомянутые записи будут мне возвращены? - Таких обещаний я не давал. И потом, записи вам ни к чему. Мне ничего не стоит послать их вам, чтобы вы утешились, но, сами понимаете, вы получите копии. - Вот именно. Тогда какую же выгоду я буду иметь? Любая сделка основывается на взаимной выгоде. - В торговле. Но только не в вашей профессии. - Это не моя профессия. - Кто же вы? Любитель? - И не любитель. Но когда мне, с одной стороны, суют деньги, а с другой - угрожают увольнением, я, за неимением иного выбора, хватаю деньги. - Верно. Сейчас вы в таком же положении. С той разницей, что угрожают вам не увольнением, а пистолетом. - Но поймите же, ради бога, что я вне игры. Я уже вне игры. Давным-давно никто никаких заданий мне не дает. Мало того, меня подозревают. Особенно после истории с Конти. Они меня оставили в покое. Оставьте же и вы. Я вне игры, понимаете? Моранди разгоняет рукой табачный дым, от которого он задыхается, и снова вытирает пот. - Видите ли, Моранди, в таком деле, раз уж человек в него включился, он никогда не может оказаться вне игры. Шпионил, шпионил и отошел в сторону - это невозможно. Не позволят. Совсем как в покере. Не участвуешь в игре только тогда, когда тебе досталось четыре туза. Но, играя в покер, ты хранишь некоторую надежду на выигрыш, тогда как здесь это исключено - ты связан. И вот сейчас я предлагаю вам откупиться. В отношении ваших шефов я вам гарантий дать не могу. Сами выкручивайтесь. Что касается людей, которые меня послали к вам, то они оставят вас в покое. Раз и навсегда. При единственном условии: вы расскажете все. - Но скажите, где гарантия, что завтра вы снова не припрете меня к стенке и не станете требовать еще каких-то сведений? Или не используете рассказанное мною мне во вред? - снова принимается он за свое. - Я уже сказал: здравый рассудок. Новых сведений никто от вас требовать не станет, потому что вы больше никогда не будете располагать интересными сведениями. А выдавать вас не имеет смысла. Это может случиться лишь в одном-единственном случае: если проговоритесь вы. Будете хранить молчание вы, и мы будем молчать. Сболтнете - подпишете себе смертный приговор. Я смотрю на часы: без пяти час. - Ну говорите, время не ждет. Моранди пыхтит и бросает на кровать мокрый платок. - Странный вы человек! Другие хоть деньги предлагали... - Будут и деньги, - успокаиваю я его. - В этом отношении мы без труда договоримся. А теперь начинайте: сжато и конкретно. - Нельзя ли начать с вопросов? - Вопросы - потом. Рассказывайте. Рассказ не очень богат фактами, но длится он около часа. Всплывает ряд существенных моментов: становится известным имя того, кто давал задания, имена людей на местах; проясняется характер заданий - всего их было шесть, выполнявшихся в различных странах социализма во время командировок. Затем идут вопросы. Они касаются пробелов, даже самых ничтожных, в рассказе Моранди; с учетом смысловой связи ставятся новые вопросы, обрываются ответы, возникают вопросы, подсказанные услышанным. - Откройте окно, ради бога! - умоляет Моранди упавшим голосом. Лицо его залито потом, веки отяжелели. Куда девалась его спесь? Ни колебаний, ни страха - весь его вид говорит только о смертельной усталости. Вопросы заканчиваются к половине пятого. В комнате покачиваются пласты табачного дыма - не продохнешь. У меня адски болит голова - совсем как в Венеции. Я подхожу к окну и распахиваю его. Моранди, откинувшись на спинку стула, какое-то время жадно вздыхает льющуюся в комнату прохладу, шеверя, как рыба, толстыми губами. - А теперь по части финансов, - говорю я после небольшой паузы, когда окно снова закрыто. - Должен вам сказать, что дело, которым мы только что занимались, является для меня совершенно случайным. Гораздо более случайным, чем для вас. Я мирный гражданин и если дал согласие оказать кое-кому услугу, то лишь в силу того, что меня примерно так же зажали в тиски, как и вас. По профессии я фабрикант. Моранди поднимает свои сонные глаза и смотрит на меня с некоторым удивлением. - Фабрикант? - Именно. Часы "Хронос". В настоящее время моя продукция не находит сбыта. Моя судьба целиком зависит от рынка. Предложил сделку "Зодиаку", но мне ответили весьма уклончиво. А вы там работаете. - Я в "Зодиаке" мелкая сошка. - Но поддерживаете связи с теми, что покрупней. - Чисто служебные. И вам не мешает знать, что "Зодиак" - тяжелая машина. Пока раскрутится... - Мы могли бы предложить комиссионные лично директору. Моранди скептически усмехается: - Не настолько вы богаты. А мне что вы предлагаете? - В зависимости от вашей услуги. Он слегка морщит лоб и смотрит на меня задумчиво, как бы соображая что-то. - Давайте мне пять тысяч, и ваша сделка обеспечена. С "Зодиаком", но без участия его людей. - Пять тысяч франков? - Пять тысяч долларов. - Это выше моих возможностей. Но если согласитесь на три тысячи... - Вы злоупотребляете тем, что я в ваших руках, - бормочет Моранди. - Так и быть, четыре тысячи. - А где гарантия, что сделка состоится? - Странный человек! - устало вздыхает усатый. - Вы мне жизнь не гарантируете, а хотите, чтобы я гарантировал вам сделку. - Ладно, - уступаю я и достаю бумажник. - Кто он? - Рудольф Бауэр, экспортно-импортная контора, Мюнхен. Сейчас я напишу вам письмо. - Только не вздумайте писать, что и ему перепадет четыре тысячи. Моранди снова страдальчески вздыхает, затем встает, вынимает из ящика стола бумагу, конверты со штампом отеля и принимается за письмо, исторгая время от времени мучительные вздохи. Неврастеник. 4 - Последний раз, помнится, у вас были каштановые волосы... - Да, а теперь я брюнетка. Вам нравится? - Наоборот. Так вы кажетесь экзотичней... и более зрелой. Разговор ведется между мною и моей секретаршей, происходит он на вокзале, где мы только что встретились. В этот вечер Эдит, судя по всему, не в лучшем настроении, и замечание по поводу зрелости едва ли нравится ей. - Да и вы не кажитесь юношей, - отвечает женщина, не считаясь с тем, что имеет дело со своим шефом. Очевидно, она права. После того как ты провел бессонную ночь и целый день на ногах, не так-то просто казаться молодым, особенно в моем возрасте. Зато самочувствие у меня превосходное. - Что ж, будем садиться. Для приятных бесед у нас времени хватит, в нашем распоряжении целая ночь. И, желая умилостивить экзотическую брюнетку своей галантностью, я беру у нее чемоданчик. Наши купе рядом. Притом сообщаются дверью. Это обстоятельство, вероятно, рождает в голове Эдит кое-какие предложения, но она молчит. Мы стоим в коридоре, возле окна, давая возможность проводнику приготовить постели. На перроне оживление - через три минуты поезд трогается. - Вы бывали в Мюнхене? - Никогда. - Жалко. Однако она не спрашивает почему и рассеянно глядит в окно. - Вы не в настоении. Эдит бросает на меня острый взгляд. - Заметно? - Не очень, но догадаться можно. - Я редко бываю в настроении. Хорошее настроение у человека, как мне кажется, бывает не без причин. - Так могут рассуждать только алкоголики, - возражаю я. - Женщине вашего возраста нужна причина лишь для того, чтобы быть не в настроении. - Я могу быть не в настроении и без особых причин. С меня хватает постоянных. Впрочем, оставим это. Помолчав, она снова бросает на меня взгляд и добавляет: - Завидую людям вроде вас. - Почему? Потому что я владелец "Хроноса" или... - Потому что вы не унываете даже в тех случаях, когда дела ваши далеко не радуют вас. - Мои дела идут отлично. - Вы имеет в виду переговоры с фирмой "Зодиак"? Ирония ясна и без шестого чувства. - Да, и это, - спокойно отвечаю я. Женщина смотрит на меня недоверчиво, но возражать не намерена. - Дорогая Эдит, - миролюбиво говорю я. - Поскольку нам с вами вместе работать, мне хочется, чтобы вы уже сейчас уяснили для себя некоторые вещи: обычно чем выгоднее сделка для тебя, тем она менее выгодна для другого. Следовательно, тем больше усилий нужно потратить для того, чтобы эту сделку заключить. С фирмой "Зодиак" я могу начать работать с завтрашнего дня. Имеется в виду работа, рассчитанная на продолжительное время. Но такая поспешность чувствительно отразится на моих прибылях и отнюдь не в мою пользу. Поэтому я предпочел потерять еще несколько недель и получить больше денег. Я понимаю, что время тоже деньги, а вот время или деньги - это уже вопрос вкуса. С перрона доносится приглушенный свист локомотива. Две девушки, стоящие под окном, машут руками, только не нам. Лично меня никто никогда не провожал. Поезд мягко трогается, и лента перрона уползает назад, чтобы уступить место цепочке товарных вагонов, семафорам и ночным призракам. - Спасибо за урок, - благодарит Эдит. - Тем более что я вас о нем не просила. У меня не было намерения вмешиваться в ваши дела. - Почему же? Это куда лучше, чем если бы вы заботились только о своем жалованье. Ваше участие послужит мне доказательством, что я могу на вас рассчитывать. Она смотрит на меня испытующим взглядом, потом говорит: - В таком случае наградите меня сигаретой. Проводник закончил возиться с постелями в наших купе и ушел. Эдит курит и смотрит в окно, хотя за окном непроглядная темнота: ночь и массивы Альп закрывают все небо. Выкурив сигарету до половины, женщина бросает ее в пепельницу. - У меня ужасно болит голова. Можно, я лягу? - Разумеется. Покойной ночи. Я тоже ухожу в купе. Закрывая за собой дверь, слышу, как в двери, соединяющей купе, осторожно перемещается задвижка. Такое недоверие, да еще со стороны личного секретаря... Хотя я могу и не обидеться - сейчас у меня другие заботы. Сняв пиджак, надеваю пижаму, закуриваю предпоследнюю в этот день сигарету и вытягиваюсь на постели. Меня занимают вопросы, которые преследовали меня весь день, пока длилась суета, связанная со сборами в дорогу. Их два, и оба они жизненно важные. Первый: правдивы ли показания Моранди? Второй: станет ли Моранди молчать? Ответ на второй вопрос с практической точки зрения для меня особенно важен; кажется, я сделал все необходимое, чтобы он был положительным. Заставить человека заговорить в иных случаях очень нелегко, но куда трудней заставить его продолжительное время хранить молчание. Хитрость не в том, чтобы, размахивая у человека перед носом пистолетом или пачкой банкнотов, вырвать у него какие-то сведения и чтобы на следующий же день поставили крест и на тебе, и на всей операции. Важно создать вокруг этого человека такую обстановку, чтобы он не мог делать ничего другого, кроме того, что ты пожелаешь, - в данный момент и в дальнейшем. Моранди будет молчать, потому что отныне его безопасность находится в прямой зависимости от моей. Он понимает, если уберут меня, решительно ничего не изменится, однако это явится прелюдией к тому, что уберут его самого. Ведь компрометирующий материал существует и будет пущен в ход. Компрометирующий материал в данном случае был, разумеется, чистейшим блефом. У меня не было записи разговора между Моранди и Анной Феррари, теперь же я располагаю записью разговора куда более важного - между Моранди и мной. И запись эта уже находится в надежном месте, так что моя возможная смерть бремени с плеч Моранди не снимет, если не считать бременем его собственную голову. Моранди должен осознать и другую истину: он больше не может рассчитывать на своих хозяев. Ничего хорошего ждать ему от них не приходится. Об этом красноречиво говорит не только убийство Конти, но и то, что за ним самим была установлена слежка, и если его пощадили, то не столько из особого доверия к нему, сколько из желания использовать его как приманку. Теперь шефы убедились, что приманка не сработала, и махнули на Моранди рукой. Но если кто-то снова прявит к нему интерес, как тут же исчезнет и этот кто-то, и сам Моранди, и пусть грубо, зато надежно следы будут заметены. Следы, ведущие куда? Эта мысль снова возвращает меня к вопросу, самому важному для дальнейшего развития операции: правду ли рассказал Моранди или он преподнес мне некое рукоделие, связанное из полуправды и чистейшей лжи? Пока что у меня не было времени тщательно обдумать данные, полученные от него. Однако периодические раздумья и прежде всего прояснившиеся в ходе самого допроса факты дают основание полагать, что Моранди рассказал правду, и, вероятно, всю правду, какую знает. К сожалению, он знает лишь незначительную часть из того, что меня интересует. И все же впервые с момента моего вступления в игру, за два месяца выжидания, топтания на месте, неизбежного риска я добрался до чего-то существенного, до чего-то, что стоит за Моранди и позволяет проникнуть глубже в эту усложненную систему. Мне известно, кто давал Моранди инструкции и материалы. Так же как Конти и усатый, человек этот работает в "Зодиаке". Эта крупная, пользующаяся хорошей репутацией фирма слишком уж пронизана пользующимися не столь хорошей репутацией шпионскими системами, что подтверждает мою изначальную гипотезу: "Зодиак" плюс разведывательное управление, хотя я в свое время твердо решил избегать поспешных гипотез. Так или иначе, налаживание деловых связей с фирмой "Зодиак" становится сейчас моей первоочередной задачей; Моранди - карта битая. Надо искать подходы к очередному трамплину. Одним из неизвестных в задаче по-прежнему остается человек в зеркальных очках. Бледное продолговатое лицо, нагоняющее страх своим спокойствием, преследует меня, словно навязчивая идея. Моранди, по его словам, понятия не имеет, кто это может быть, хотя я дал ему подробнейшее описание. Вообще о Конти Моранди знает немного: шеф познакомил его с этим делом, явно шантажируя. "Нашего Конти, - сказал шеф, - безнадежно испортили карты. Он все связывал с карточной игрой, даже самые серьезные вещи. О предложении фотографа он мне, конечно, сообщил, но всего лишь за час до решающей встречи. Он, как видно, струсил в последний момент и подумал укрепить свой тыл. Даже из этой информации пытался извлечь выгоду - просил вознаграждения. И, как ты знаешь, мы ему не отказали. Сработали мы, конечно, грубовато, обычно это делается чище, но виноват в этом опять-таки сам Конти. Согласно инструкции, он должен был привести фотографа к себе домой и там передать ему сведения. Они сами уничтожилди бы друг друга и разделили бы между собой ответственность за двойное убийство. Но Конти оказался подлецом. Он, видимо, так повел разговор, что собеседник усомнился и сказал "до свидания". Благо, поблизости оказались наши люди. Вообще-то нам порой приходится менять план действия. Но только не решения. Потому, что отказ от решения означал бы отказ от принципа. А принцип установлен раз и навсегда, и тебе он хорошо известен: за честную работу - деньги, за нечестную - пуля". Для дальнейшего хода операции это уже не имеет значения. Но мысли человека нельзя втиснуть только в операцию, как бы ни велики были ее масштабы. Что-то неизбежно останется вне ее - какие-нибудь частности, утратившие всякое значение, воспоминания, картины, которые давно следовало бы выбросить из головы, вроде той, на мосту: скорчившееся возле парапета тело с раздавленными, подрагивающими ногами и с разбитой головой, скомканная белая панама, пропитанная кровью. "Довольно, пора спать!" - бормочу я, надеясь трезвым приказом прогнать видение, отвлекающее от реальности. Однако чем больше я устаю, тем труднее мне уснуть; чем больше меня одолевает усталость, тем упорнее продолжает работать моя голова, правда на холостом ходу, затуманенная смутными видениями прошлого, неприятными картинами настоящего и всякого рода предчувствиями. "День был весьма напряженным, но прошел не без пользы", - подвожу я итог. Кроме беготни, связанной с оформлением визы, надо было отобрать образцы товара, подготовить ценники, пришлось позаботиться о собственном гардеробе - должен же я хоть немного походить на бизнесмена, черкнуть несколько строк на родину близким и еще раз навестить господина Георга Росса, хотя подобные визиты в принципе запрещены и допускаются лишь в исключительных случаях. Случай оказался исключительным. Приобретенный в свое время миниатюрный магнитофон убедил меня, что он стоит больших денег. Вообще-то я не люблю иметь дело с такого рода техникой: носить микрофон вместо галстучной булавки, устраивать проводку под рубашкой, продырявливать карман, чтоб просунуть в него тонюсенький кабель, а потом шарить по карманам, как бы в поисках чего-то, включая и выключая аппарат. Но подчас без подобных ухищрений не обойтись. Крохотная катушка, сунутая в конверт и предназначенная для дорогого Мерсье, в состоянии сделать мою возможную безвременную кончину не столь пагубной для дела, а то и вовсе отложить эту кончину до более подходящего возраста. - Извините, ради бога, что я снова беспокою, господин Росс. - Я понимаю, это не совсем по правилам. - О, что вы, что вы, - улыбается хозяин. - Я человек старый. Мне бояться нечего. "И тебе тоже, - говорю я себе. - Так что уймись и спи. И вообще следуй примеру своей секретарши". Удивительно, как эти видения другого порядка до сих пор не подчинили меня к себе и не заставили сломить хрупкую преграду, противоестественно отделяющую мужчину от женщины. Напряженные размышления и попытка вызвать более приятные образы незаметно сменяются сновидениями, и я очень смутно слышу словно издалека стук в дверь. - Подъезжаем! - оповещает проводник. Спустя четверть часа, гладко выбритый и благоухающий, я выхожу в коридор. У окна стоит Эдит - волосы ее цвета воронова крыла безупречно уложены - и рассеянно наблюдает, как пролетают мимо унылые серые здания, склады и пустыри, предвещающие скорое прибытие в Мюнхен. - Как спалось? - спрашиваю я в соответствии с правилами хорошего тона. - Прекрасно, мерси, - отвечает она. Однако лицо, несмотря на свежий грим, говорит о другом. Оно усталое и бледное. - Вы и тайны косметики успели постичь. До сих пор, если не ошибаюсь, вы не пользовались косметикой. - Вы хотите мне запретить? - Почему же? Только позвольте дать вам совет: не слишком злоупотребляйте зеленью и синевой под глазами. Художники считают, что эти краски больше годятся для пейзажа, чем для портрета. - Вы и в искусстве разбираетесь? - Да. Я читал книга "Ван Гог - художник солнца и безумства". Читал тоже вот так, в пути - кто-то забыл ее в купе. К сожалению, за всю дорогу я едва добрался до пятой страницы. Подобные книги весьма поучительны, только трудновато читаются. Явно пропуская эти глупости мимо ушей, женщина продолжает смотреть в окно. Замедлив ход, поезд въезжает на станцию, о чем свидетельствуют вереницы вагонов. - Ну, какие же планы на сегодня? - обращается ко мне Эдит, когда поезд подходит к перрону. - Сейчас скажу. Первым долгом надо найти отель. - Я была бы вам очень признательна, если бы мы остановились где-нибудь поближе к вокзалу. Я и в самом деле неважно себя чувствую. Отель, в котором мы остановились, вполне современный, приветливый и совсем близко от вокзала. - Один номер? - спрашивает человек в окошке. - Два, - торопится ответить Эдит. - Два отдельных номера, - подтверждаю я. - Дама - мой секретарь. Чуть позже, в лифте, она говорит мне: - Вы никогда не упустите случая подчеркнуть, что вы мой шеф. - Я это делаю лишь в тех случаях, когда хочу дать вам понять, чтобы вы не забегали вперед. Мы разместились в соседних номерах. Выждав для приличия полчаса, я вежливо стучусь в дверь Эдит. - Зайдите ко мне, если вы отдохнули. Нас ждет небольшая работа. Работа состоит в том, что мы звоним Рудольфу Бауэру в экспортно-импортную контору. Эдит набирает соответствующий номер и от имени своего шефа церемонно обращается к секретарше на другом конце провода; та, соответственно, докладывает своему шефу, и в итоге этого ритуала я непосредственно связываюсь с нужным мне человеком. - Доброе утро! Я обращаюсь к вам от имени вашего друга. Мне необходимо кое-что передать вам от него. - Очень приятно, - отвечает энергичный молодой голос. - Когда вы могли бы зайти? - Когда вам будет угодно. - В двенадцать вас устроит? - Отлично. Эта оперативность и удачно закончившийся разговор вызывают у моей секретарши некоторое удивление. Чтобы это ее чувство не иссякло, я достаю из чемоданов тщательно упакованные образцы, деловые бумаги и кладу все это в элегантный кожаный портфель; смотрю на свои ручные часы - естественно, "Хронос" - и говорю: - Время позволяет нам совершить прогулку по городу. - Если это не в порядке служебной обязанности, я бы попросила отложить прогулку до следующего раза. - Как вам угодно, - холодно бросаю я и, взяв портфель ухожу. Мюнхен, быть может, чудесный город, но только не в летний зной. Поэтому, вместо того чтобы знакомиться с городом, я после некоторого колебания принимаю решение познакомиться с его пивом. Пиво отличное. Особенно в жару. В двенадцать без одной минуты я предстаю перед сектетаршей Бауэра, а минутой позже - перед сами Бауэром. Пусть знает, не только немцам свойственна точность, но и другим народностям, таким, скажем, как швейцарцы. Как ни молодо звучит его голос, Бауэр далеко не молод, во всяком случае ему не меньше пятидесяти. Но в лице его и в стройной фигуре есть что-то, что ассоциируется с военными парадами, студенческими поединками и казарменным плацем. Прочитав за полминуты письмо Моранди, он приступает к делу: - В чем состоит ваше предложение? Говорит он твердо и чеканно, так же как ходит. Сжато, в общих чертах излагаю свое предложение, совсем как я это делал перед директором "Зодиака". Для большей убедительности выкладываю на стол образцы вместе с подробнейшими описаниями. Внимательно выслушав меня, Бауэр бросает беглый взгляд на образцы и кивает головой. - Думаю, я смогу кое-что сделать для вас. Что именно и как, об этом вы узнаете не раньше чем через два дня. Вы сколько пробудете здесь? - Сколько потребуется. - Отлично. В таком случае давайте договоримся... Он перелистываеет настольный календарь и назначает день и час следующей встречи, затем подает мне твердую, как дерево, руку и провожает меня до двери. Преимущество пессимиста не только в том, что он предвидит самое плохое. Ведь когда самое плохое не случается, это для него сюрприз, доставляющий ему удовольствие. Только пессимисту свойственно радоваться, когда ожидания обманывают его. Именно такой сюрприз преподносит мне Бауэр при нашей второй встрече. Конечно, не сразу, а после довольно томительных маневров. - Часы у вас качественные, - без лишних слов говорит представитель местной экспортно-импортной конторы. - Но у них есть слабое место: их трудно продавать. Подобные замечания мне уже знакомы по встрече в "Зодиаке", и я спешу возразить. Бауэр терпеливо выслушивает меня, потом продолжает: - Мы не поняли друг друга. Трудно продавать не в силу недоверия покупателей, а из-за противодействия продавцов. Вашему товару повсеместно объявлен бойкот, и вам бы не мешало об этом знать. - О, бойкот! - Я пренебрежительно машу рукой. - Эти интриги некоторых швейцарских фирм. Никто не властен pаспространять бойкот на весь мировой рынок. - Вы слишко самоуверенны, - качает головой Бауэр. Потом, как бы между прочим, спрашивает: - Вы, должно быть, не так давно владеете фирмой "Хронос"? - Совершенно верно. - А до этого чем занимались? - Все тем же. Только не как производитель, а как коммерсант. - У вас был свой магазин? - Да. - Где? - В Лозанне. - Торговля, видимо, шла неплохо, раз вам удалось накопить на целое предприятие. - Деньги накопил мой отец. Мои сделки тут ни при чем. Отец был человек старомодный и остерегался рискованных операций. Большую часть средств он хранил в наличных деньгах, а в оборот пускал лишь незначительные суммы, чтобы хватило на повседневные нужды. - Вы, значит, нарушили это золотое правило? - Если правило не приносит золото, значит, оно не золотое. Приходится делать крупные ставки, иначе какой смысл играть. - А вам не кажется, что вы слишком рискуете? - спрашивает Бауэр и настороженно смотрит мне в лицо. Я выдерживаю его взгляд спокойно, без вызова. - Риск учтен, - говорю в ответ. - На худой конец, продам все и внакладе не останусь; напротив... - Если найдется покупатель... - возражает Бауэр. - И если конкуренты не прибегнут к более жестким мерам. Существуют и жестокие меры, господин Роллан! - Никакие меры меня не пугают, - отвечаю я. - Риск с трезвым расчетом все равно риск, но кто нынче не рискует? Бауэр опять пристально смотрит на меня, потом спрашивает: - А что вас заставило обратиться именно к фирме "Зодиак"? Часы не ее профиль. - У "Зодиака" нет определенного профиля. Зато это солидная фирма. Чтобы парировать бойкот, мне нужна солидная фирма. - Солидных фирм много. - Но такие, как "Зодиак", можно перечесть по пальцам. "Зодиак" заключает множество сделок по ту сторону "железного занавеса". А это такой рынок, где бойкоты не помеха. - А вы сами не можете наладить связи там, за "железным занавесом"? Вопрос подброшен как бы между прочим. - Каким образом? - Не знаю. Я просто спрашиваю. Он продолжает все так же "просто" задавать вопросы еще часа два. Надо признать, допрос он ведет умело, хотя и не слишком гибко. При этом заботится, чтоб у меня не пересохло во рту: секретарша приносит бутылку шотландского виски и дважды пополняет запасы льда и содовой. - Надеюсь, я вас не слишком утомил, - говорит он наконец, глядя на часы. - Нет, но вы меня озадачили, - отвечаю я, добродушко улыбаясь. Хозяин тоже улыбается, хотя и не столь добродушно. - Вы сами понимаете, прежде чем о чем-то договариваться, надо знать, с кем имеешь дело. А моя фирма, господин Роллан, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, не отказывается от намерения с вами поработать. Вот он, приятный сюрприз. - Нам, конечно, трудно прорвать блокаду, созданную вокруг вашей продукции. Но у нас есть кое-какие рынки сбыта в Африке, и мы склонны для начала заключить сделку на десять тысяч пар часов, чтобы посмотреть, как пойдет дело. Если исходить из чисто корыстных интересов, тирада эта звучит довольно приятно, однако меня волнует другое. Поэтому я с трудом удерживаюсь, чтоб не спросить: "А "Зодиак"?" - Что касается "Зодиака", то здесь все обстоит сложней. Как вы могли слышать от Моранди, я в какой-то мере связан с руководством фирмы, однако я не всемогущ. Впрочем, вам придется подождать еще несколько дней, пока станет известно, что покажет мой зондаж. Надеюсь, вы сможете подождать. "Подождать? Так ведь я же мастер этого дела!" - можно бы сказать в ответ, но я говорю: - Разумеется. Оставить вам мой телефон? - Будьте так добры. В следующий раз оформим документацию. Я делаю вид, что эта проволочка не очень мне по вкусу, однако молчу, как того требует приличие. Вскоре мы расстаемся. Узнав о том, что нам придется задержаться в Мюнхене еще на несколько дней, Эдит не пытается скрыть огорчения. До сих пор она не покидала своей комнаты, если не считать того, что спускалась в ресторан поесть, - все ссылаясь на простуду, на головную боль, на усталость и прочее. Мне она пока совершенно не нужна, и я предоставляю ей возможность оставаться наедине со своей хандрой. Сам же сосредоточиваю все свое внимание на достопримечательностях Мюнхена, и прежде всего на той из них, которая пребывает во втором агрегатном состоянии, то есть в жидком, и покрыта обильной ценой. В ожидании проходит целая неделя. Наконец в одно прекрасное утро звонит секретарша Бауэра и приглашает на долгожданную встречу. - Весьма сожалею, что отнял у вас столько времени, - вместо приветствия говорит Бауэр. - Но, надеюсь, не напрасно. Насколько мне известно, ваша сделка с "Зодиаком" состоится. Наш маленький контракт также готов. Он передает мне экземпляры контракта, и я, как приличествует трезвому, недоверчивому дельцу, внимательно перечитываю его. Все в порядке. Бауэр берет у меня документ, но, вместо того чтобы приступить к церемонии подписания, кладет на листы бумаги свою деревянную руку, и его неподвижный взгляд задерживается на моем лице. - Тут есть одна деталь... "Только бы не та, из-за которой все рухнет", - мелькает у меня в голове. - Контракт, равно как и сделка с "Зодиаком", могут быть реализованы, принести вам солидные прибыли и могут оказаться лишь прекрасной иллюзией. Все зависит от вас. - А именно? - Как вы понимаете, обе сделки сулят выгоду главным образом вам, а не фирме. Эта услуга, которую мы вам оказываем. Вы же, разумный человек, не можете не знать, что существует правило: услуга за услугу. - Конкретно? - Моей фирме вы не можете быть особенно полезным. Однако в силу ряда обстоятельств, кроме своей фирмы, я представляю еще один институт. И вот этому институту вы бы могли оказать услугу. Вероятно, вы догадываетесь: речь идет о разведке. Он умолкает, не отрывая пристального взгляда от моего лица. Удивление, которое я изображаю на своем лице, не слишком сильное, но и не слабое. Оно именно такое, каким должно быть удивление несведущего и не такого уж дотошного человека. - Да, как будто понимаю, - говорю я, выдержав взгляд Бауэра. - Только, вы ведь знаете, у меня совсем другая специальность, и мне не совсем ясно, чем бы я мог быть полезен вашему... институту. - Вам станет ясно, когда мы договоримся о главном. А что касается специальности, то об этом тревожиться не стоит. Разведчики не какая-то особая каста. Ими могут быть и коммерсанты вроде вас, и врачи, и адвокаты, и ученые - словом, обыкновенные граждане. - Послушайте, господин Бауэр, - обращаюсь я к нему, ерзая на стуле. А нельзя ли, чтоб услуга, о которой вы говорите, была несколько проще: ну, скажем, комиссионные или какой-то процент в вашу пользу, и вообще, вы понимаете, мне не хочется впутываться во что-то такое, что не связано с моей работой, да еще в такой момент, когда мои собственные дела не так уж блестящи. - Ваши дела могут быть блестящи лишь в том случае, если вы займетесь другими. Притом должен вас предупредить, никаких особых подвигов требовать от вас не станут, и вообще, вы ничем не рискуете, разве только тем, что можете набить себе карман... - Благодарю, - бросаю в ответ. - Только я не ребенок и понимаю, что никто не станет набивать тебе карман за какие-то пустяки. - Речь идет не о пустяках, но о вещах, которые ни в коей мере не нарушат вашего спокойствия и ничем вам не грозят, - уточняет Бауэр. - Сделки, прибыли - все это дело весьма приятное, но не забывайте, если верх возьмет коммунизм, ничего не останется не только от наших прибылей, но и от нас самих. У людей свободной Европы есть гражданский долг, господин Роллан! Наш торг продолжается еще какое-то время, при этом Бауэр живописует мне то туго набитый деньгами карман, то коммунистическую опасность, пока я в конце концов не капитулирую, и не столько оттого, что напуган призраком коммунизма, сколько от страха перед лицом финансовой катастрофы. - Так и быть, - уступаю я. - Выкладывайте, что вы от меня хотите. - Вы это узнаете самым подробным образом. Но первое, что вы должны сделать, - это продать "Хронос". - Как?! - восклицаю я на этот раз без притворства. - Продать мою жемчужину техники? - Именно, - спокойно кивает Бауэр. - Продать свою жемчужину. Незамедлительно и без колебаний. И вот мы снова в поезде - я и моя секретарша. Если в Мюнхене ей на глазах с каждым днем становилось все хуже, то сейчас я с удивлением замечаю, что лицо женщины посвежело, хотя к румянам она на этот раз не прибегала. Я не говорю о каком-то опьяняющем воодушевлении. Эдит едва ли способна на это - просто у нее исчезли признаки мигрени и меланхолии. И это так сказывается на ней, что она даже не против погостить в моем купе и выкурить сигарету. Эдит садится у окна и закидывает ногу на ногу, отчего ее бедра обрисовываются под юбкой в обтяжку предельно выразительно. - Все еще не могу понять, зачем вам понадобилось до последнего момента скрывать от меня, что из Мюнхена мы едем не в Жененву, а в Амстердам. - Но причина, заставившая нас ехать в Амстердам, появилась в последний момент, - с ходу возражаю. Не люблю прибегать к мелкой лжи, но подчас в этом находишь единственный способ избежать долгих и бесполезных пререканий. - И вы храните эту причину в тайне? - Отнюдь. Имеются в виду переговоры с главной дирекцией фирмы "Зодиак". Вообще имеется в виду именно то, в чем вы так глубоко сомневались. Она смотрит на меня испытующе, но не отвечает на мои слова. - В Мюнхене вас изводила мучительная боль! - сочувственно, хотя и без всякой связи, говорю я. - Вы не можете себе представить, как это было ужасно! - подтвердила она. - Другой бы на вашем месте, пожалуй, отдал бы концы. Неделю не выходить из комнаты - да от одного этого не то что голова разболится, до самоубийства дойти можно. При этих словах я протягиваю руку и закрываю дверь. - Оставьте ваши пресные шутки, и не надо запирать дверь, - бросает Эдит, не теряя, однако, самообладания. - Ужасный сквозняк. Головная боль может вернуться так же просто, как исчезла. И потом, нам надо поговорить. Карие глаза Эдит не в состоянии скрыть тревогу. - О чем? - О многом. Можно, к примеру, начать с того пустяка: кого вы боялись в Мюнхене? - Боялась? Она звонко смеется, даже слишком звонко, как смеется женщина в надежде уйти от ответа на неудобный вопрос. - Ладно, в таком случае начнем с другого конца: чем вас привлекает "Зодиак"? Она обрывает смех и смотрит на меня холодно, почти с неприязнью. - А третий вопрос будет? - Будет и третий, и четвертый, и пятый. Не считая того, что вам придется дать объяснение по поводу лжи, которую вы мне столько раз преподносили. - Что именно вы имеете в виду? - Многое. Должен вам заметить, что ваша ложь ни разу не достигла цели. Возможно, я не специалист в живописи, но и не такой уж профан, кроме того, я не из тех сладострастных патронов, выбирающих себе секретаршу по принципу, у кого пышные формы... Она молчит и по-прежнему смотрит на меня с неприязнью. - Я отнесся к вам вполне доброжелательно; когда вы нуждались в работе, предложил вам место при сказочно высокой зарплате, если учесть степень вашей занятости по службе, а вы отвечаете мне ложью и неискренностью. - Никак не могу понять, о чем вы толкуете, - говорит женщина, как бы только что пробудившись ото сна. - Я делала все, что вы мне поручали. Что касается остального, то я не подряжалась раскрывать перед вами душу, хотя мне непонятно, какая воображаемая ложь до такой степени вас расстроила. - Видите ли, Эдит, в вашем распоряжении целая ночь, но у меня нет ни малейшего желания тратить ее на то, чтоб упражняться в красноречии. Раз вы и сейчас уклоняетесь от прямого ответа на прямой вопрос, закончим на этом наш разговор. Завтра я выплачиваю вам все, что предусмотрено соглашением, и вы свободны. Неустойка сулит ей кругленькую сумму, так что мои слова должны были прозвучать не как угроза, а скорее как приятное обещание. Однако Эдит волнует совсем другое. - И все-таки в чем, собственно, вы меня обвиняете? Когда я вам лгала? Что я от вас скрывала? - Я вам уже задал два вопроса. - Ну хорошо. Я отвечу. С Мюнхеном вы действительно не ошиблись. В этом городе живет человек, с которым мне не хотелось встречаться. Ни с ним, ни с его близкими. Человек, который в свое время обошелся со мной некрасиво, а потом вдруг вздумал меня преследовать. Но это сугубо личная история, и мне непонятно, почему я должна была делиться с вами этим. А вот насчет "Зодиака" вы не правы. Никакого особого интереса к этой фирме я не проявляла; единственное, на что я рассчитывала, - это устроиться там на постоянную работу и время от времени иметь возможность поехать куда-нибудь за счет фирмы - вот и все. Подобным же оброазом Эдит могла ответить и на все прочие вопросы. Поэтому, памятуя о правиле "берегите наше время", я вынужден взять инициативу в свои руки. Я закуриваю и закрываю на мгновенье глаза, чтобы собраться с мыслями и дать женщине возможность преодолеть страх, затем говорю: - Вы закончили изучать французскую литературу четыре года назад. Установить этот факт было нетрудно. Из четырех лет год прошел на курсах машинописи и полгода - у "Фишера и К". Остальные два с половиной года как в воду канули; трудно представить себе, чтоб вы провели их в безделье, принимая во внимание вашу энергичную натуру и ваши слова о том, что у вас не было близких людей, готовых содержать вас. Она пытается что-то возразить, но я останавливаю ее: - Погодите, это только начало. Второй момент: оставшись без работы и будучи не в состоянии найти подходящее место, вы покидаете Цюрих. Но самый беглый просмотр местной периодики, в особенности тех колонок, где даются мелкие объявления, убеждает нас в том, что в Цюрихе в это время ежедневно искали по пять-шесть секретарей и машинисток. Третье: вы приезжаете в Женеву, чтобы попытать счастья, и первое, что вы узнаете от одной своей приятельницы, - новость относительно вакантного места в "Зодиаке". А ведь, в сущности, там вакантное место появилось лишь за два дня до нашей с вами встречи, что так же легко установить по объявлениям в газете. Вы же приехали за десять дней до этого и просидели все эти десять дней сложа руки, хотя упомянутые колонки ежедневно пестрели объявлениями о вакантных местах на других предприятиях. Эдит молча глядит перед собой, словно то, что я говорю, ее не касается. Я же все время гляжу на нее, по опыту зная, что взгляд оказывает свое действие даже в тех случаях, если на тебя не смотрят в упор. - А о вашей лжи относительно воображаемой приятельницы вообще говорить не приходится; впрочем, может, вы так называли мужчину, с которым встречались в Женеве. - Это вас тоже злит? - Перестаньте ловчить. Это меня не злит в том смысле, какой вы хотите вложить, но приводит к определенным выводам. Однако давайте вернемся к "Зодиаку". Вы имели несчастье упустить столь желанное место. Но вам чертовски повезло - в тот же самый момент вам было предложено другое, к тому же равноценное. Вместо того чтоб радоваться такой удаче, вы проявляете необъяснимое колебание, тянете с ответом до следующего дня... - Жизнь меня приучила не доверяться каждому встречному... - Минуточку! И даже вопреки договоренности вы звоните лишь под вечер... - Я уже объяснила вам, что искала вас с утра... - И говорили неправду. Потому что с утра меня не было в отеле лишь то время, пока я ездил в "Зодиак", а вы слышали об этой встрече еще накануне, и было бы глупо искать меня, когда вам заведомо известно, что я отсутствую. Она молчит. Я протягиваю руку над ее плечом. Разумеется, не для того, чтобы ее обнять, а чтобы выбросить в окно окурок. - Потребовалось больше суток, чтобы ваша необъяснимая нерешительность сменилась столь же необъяснимым энтузиазмом, с которым вы выражали свое согласие... - Может, и мне понадобилось навести кое-какие справки, как это делали вы. - Спору нет. Но вам понадобились справки не только для того, чтоб убедиться, что я действительно владелец "Хроноса", и узнать, что это за предприятие, - для вас было важно установить, какие у меня связи с "Зодиаком". Вопросы, которые вы мне задаете время от времени, тоже говорят об этом. Иными словами, ваша настоящая работа интересна для вас постольку, поскольку вы это связываете с фирмой "Зодиак". Чтоб предоставить женщине возможность ответить, я неторопливо затягиваюсь сигаретой, однако она предпочитает молчать, глядя перед собой. Мне не следует спешить. Может быть, Эдит обдумывает свою очередную ложь и, как только обдумает, любезно предложит ее моему вниманию. - В ваших обвинениях кроме изрядной дозы мнительности есть некоторые верные моменты, - признает она наконец. - Разгадка всех моих поступков - интерес к "Зодиаку", и вы это поняли. В сущности, не столько к самой фирме, сколько к человеку, работающему там. Но это чисто личная история. - Послушайте, Эдит. Вы уже тонете в личных историях. Одна в Мюнхене, другая в "Зодиаке"... Только я не намерен тонуть в вашей лжи. Ваши поступки говорят о том, что в данном случае ни о какой личной истории речи быть не может. Ваши поступки продиктованы вам другими лицами, и всякий раз, прежде чем приступить к действию, вы дожидаетесь инструкций. Когда я предложил вам место, ваше колебание длилось ровно столько времени, сколько вам потребовалось для получения нужных указаний. Ваша встреча с "приятельницей" была вызвана той же необходимостью. Я не могу заставить вас доверять мне больше, чем вы считаете нужным, но я также не желаю, чтоб вы досаждали мне своей глупой ложью. Вы уже слышали мое решение: завтра получите расчет, и мы с вами распрощаемся. - Но я не хочу с вами расставаться... вы мне нужны... - протестует вполголоса Эдит, обернувшись в мою сторону. - И вы мне нужны... - бормочу я. В тот момент, когда женщина обернулась ко мне, ее лицо оказалось в одной пяди от моего. Я чувствую ее взволнованное дыхание, вижу вздымающуюся грудь - на мой взгляд, ей нет нужды прибегать к такому средству, грудь у нее и без того впечатляющая. - Я охотно рассказала бы вам все, но не смею... - шепчет она, ловя меня за руку. - Почему? Вы косноязычием не страдаете. - Потому, что здесь тайна... как вы сами догадались... эта тайна не только моя... она вообще не моя... - Ладно. Не стану вас неволить. Однако согласитесь, я не могу быть связан с человеком, у которого есть тайные намерения в той области, которая меня кормит. В неясном для меня порыве Эдит жмет мне руку и говорит с мольбой в голосе: - Обещайте хотя бы, что вы никому не расскажете... Обещайте, что будете молчать. - В этом отношении можете быть спокойны. Лишь бы, разумеется, ваши интересы не противоречили моим. - Морис... - взволнованно говорит женщина, неожиданно называя меня по имени. - Я шпионка... - Ах, шпионка... - Я тоже перехожу на шепот... - Только этого мне недоставало. Не выпуская моей руки, она с тревогой заглядывает мне в глаза, словно ужасаясь собственного признания. - И какой же разведке ты служишь? - Никакой... Служу "Фишер и К"... - Но что же это за шпионаж? - Экономический. - Есть и такой? - В некоторых областях "Зодиак" очень ущемляет интересы "Фишер и К". Кроме того, "Зодиак" разрабатывает кое-какие проекты, рассчитанные на поглощение отдельных предприятий и создание чего-то вроде монополии. "Фишер и К" хочет быть в курсе этих проектов, вообще хочет знать все, что происходит в "Зодиаке". Она излагает это голосом автомата и с лицом самоубийцы. - Я никому не должна была об этом говорить, никому, понимаешь? "Это все равно что ты никому не говорила. Одна моя приятельница так и называла меня: господин Никто", - мелькает у меня в голове. - Ясно. Успокойся. Я не из болтливых. К тому же твоя секретная миссия меня не затрагивает. При одном-единственном условии: что ты не натворишь глупостей и тем самым не напортишь мне. Мы незаметно перешли на "ты", да иначе и быть не могло, раз уж завязался такой интимный разговор, полный шпионских признаний. - Я не стану ничего делать без твоего ведома, - обещает Эдит, - только с твоего согласия. Хорошо? - Хорошо. - Но чтоб было еще лучше, мне следует довести процесс успокоения до конца. Это побуждает меня чуть подвинуться вправо и обнять Эдит за талию. - О Морис, если бы ты знал, как я тебя ненавидела всего несколько минут назад! Я не спешу со взаимным признанием, к тому же от близости этой роскошной женщины у меня дух захватывает. Да и дальнейшие разговоры излишни. Эдит в моих руках в прямом и переносном смысле слова. 5 Похоже, должности в "Зодиаке" раздаются в зависимости от живого веса. Если в Женеве директор толст, то главный коммерческий директор в Амстердаме в дверь не проходит. У этого исполина с остатками рыжих волос на голове добродушное багровое лицо и огромное брюхо - не иначе как от обильного потребления пива. Его фамилию - ее я узнал еще от Бауэра - выплюнуть не так-то просто: Ван Вермескеркен. Великан лениво опустился в кресло за дубовым письменным столом. Казалось, этого человека только что вынули из раскаленной печи - того и гляди, где-нибудь на темени вспыхнет пламя. - Очень интересно, - рокочет Ван Вермескеркен, когда я заканчиваю свой рассказ. - Очень интересно. Он созерцает меня какое-то время и вполне благодушно добавляет: - Только ваш вариант для нас совершенно неприемлем. Исполин нажимает кнопку и отдает распоряжение появившейся секретарше: - Принесите, пожалуйста, что-нибудь попить. "Раз найдется что попить, значит, еще не все потеряно", - решаю я и достаю из кармана сигареты. - Прошу вас! - спохватывается Ван Вермескеркен и, пыхтя, протягивает мне внушительную коробку с сигарами. Я беру сигару, и, пока освобождаю ее от упаковки и откусываю щипцами конец, секретарша приносит и ставит на край столика бутылки. Как и следовало ожидать, это пиво. Исполин ленивым жестом приглашает меня к столику, и мы устраиваемся в массивных, но удобных креслах. Ван Вермескеркен привычными движениями откупоривает две бутылки "Тюборг" и наполняет кружки. Выпив свою кружку до дна, причмокивает и со вздохом откидывается на спинку кресла. - Интересно, но неприемлемо, - резюмирует он уже сказанное. - Вы спросите: почему? Потому, дорогой мой, что, согласившись на ваше предложение, мы тем самым порываем с некоторыми солидными швейцарскими фирмами, с которыми работаем уже длительное время. Не знаю, чем вы навлекли на себя такую беду, но ваше предприятие бойкотируется. - Этих бойкотов хватает не больше чем на три дня. Достаточно, чтоб такая фирма, как "Зодиак", заключила с нами сделку, и всякому бойкоту конец. - Ваше мнение о "Зодиаке" мне приятно, - рокочет директор. - Боюсь, что вы переоцениваете наши возможности. И в то же время недооцениваете своего противника. Исполин выговаривает французские слова с английским акцентом, что для голландца не так уж плохо. Он умолкает, поглядывает на еще не откупоренные бутылки и с видимым усилием удерживает себя. "И поменьше жидкости", - наверно, говорил ему домашний врач во время последнего визита. Однако Ван Вермескеркен такой красный, что лично я предписал бы ему побольше жидкости, если он не хочет, чтобы в один прекрасный момент его голова воспламенилась. - Когда я давал вашему Бауэру положительный ответ, то имел в виду другой вариант, - возвращается к прерванной теме директор. - Мы готовы купить. Только не отдельные партии товара, а все предприятие целиком. - Вы мне предлагаете продать "Хронос"? - изумленно спрашиваю я, чуть не вскочив на ноги. - Именно, - невозмутимо кивает рыжий великан. - И полагаем, что наше предложение вас очень обрадует! - Обрадует? Меня? Вы меня толкаете на самоубийство и еще хотите, чтоб я этому радовался. - Спокойно, спокойно, - поднимает руку директор. - Ничего ужасного в нашем предложении нет... Поднятая рука повисает в воздухе, потом как бы ненароком опускается на одну из бутылок. Вскоре крышечка мягко падает на ковер. Ну конечно, если во всех случаях следовать советам врачей... - Мы предлагаем вам не самоубийство, а спасение, - поясняет исполин после того, как осушил и вторую кружку одним духом. - Самоубийство вы сами себе уготовили. У нас есть сведения, что бойкот окончится вашим банкротством... И он излагает все те аргументы, которые мне хорошо известны, поскольку не так давно с их помощью я сам ставил в тупик несчастного основателя "Хроноса". Очевидно, люди "Зодиака" уже навели справки, потому что директор располагает довольно полными сведениями относительно моего предприятия. - У вас один-единственный выход: продать. И редкая возможность: продать не какому-нибудь вымогателю, а весьма почтенным, я бы даже сказал щедрым, покупателям, вроде нас. Все это время я нахожусь в естественном для подобных случаев подавленном состоянии духа, забыв даже выпить налитую исполином вторую кружку пива, хотя, между нами будь сказано, право утолять жажду дано не одному Вермескеркену. Наконец устрашающие аргументы директора исчерпались, и я, желая растрогать собеседника, говорю, что "Хронос" для меня не просто источник прибылей, что это моя первая и, может быть, последняя любовь, что часы для меня что родовой герб, они у меня в крови и так далее, походя вставляя в свою дущещипательную исповедь куски, позаимствованные из тирад Клода Ришара. - Чудесно, - произносит директор, когда я замолкаю. - Если эта сделка состоится, мы откроем у себя отдел по производству и сбыту часов и нам потребуется начальник отдела. - А мой директор? А секретарша? А все те люди, которые так заботливо подбирались, чтобы создать живой работоспособный организм?.. - Но послушайте, - рокочет Вермескеркен. - Вовсе не в наших интересах разрушать этот организм. Напротив, мы его расширим, чтобы получилось мощное конкурентно-способное предприятие. Ваши люди не ощутят никаких перемен. Так же как и вы... разве только с ваших плеч свалятся бесчисленные заботы. - Для большей убедительности его рука делает решительный жест и хватает последнюю бутылку. Я продолжаю какое-то время метаться в буре глубоких душевных переживаний. Потом как бы между прочим справляюсь о цене. На этот вопрос исполин отвечает вопросом: - Сколько вы дали бывшему владельцу? - Я вам скажу, хотя это тайна, касающаяся только мени и Ришара. И называю точную цифру. Люди "Зодиака" и без того уже докопались до этой цифры, в чем я тут же убеждаюсь по довольному виду исполина. - Чудесно, - кивает он. - Следовательно, такую цену вам полагалось бы дать, чтоб вы не оказались внакладе. - Но... - Я вспыхиваю от возмущения. Директор снова поднимает свою пухлую руку. - Погодите! Я сказал: полагалось бы дать, но это не означает, что так и будет. Вам удалось купить "Хронос" очень дешево, а мы проявим к вам бОльшую уступчивость, чем проявили вы по отношению к прежнему владельцу. Вы получите пять процентов сверх общей суммы сделки. - Скажите десять, - говорю, - чтоб было над чем подумать. Ван Вермескеркен тихо смеется, издавая при этом булькающие звуки, совсем как при полоскании горла. - Не предавайтесь мечтаниям, господин Роллан. Мы с вами деловые люди. Пять процентов - это окончательное условие. И позвольте вам заметить, вполне приемлемое, если принять во внимание, в какой сумме это выразится. Я, конечно, настаиваю на своих десяти процентах, потом снижаюсь до восьми, однако добродушная акула не собирается уступать. - Пять процентов, - повторяет он до тех пор, пока не приходит время прощаться. - И не особенно тяните с ответом. Мы редко решаемся на подобные сделки, но, если уж решились, медлить не любим. На улице идет дождь. В этом городе часто идет дождь и уж обязательно, если ты забыл взять зонт. Главная дирекция "Зодиака" находится на тихой улице, недалеко от центра. В сущности, это не улица, а набережная - с одной ее стороны мерно текут воды глубокого канала, чья темная поверхность изрешечена сейчас каплями дождя. Вообще, мне везет - нигде не испытываю недостатка в воде. Сперва Венеция, потом Женева, теперь Амстердам. Кутаюсь в плащ и шагаю по набережной, занятый своими мыслями. Пять, восемь ли процентов - это меня меньше всего волнует. Прибыли - вещь неплохая, но я не состою на службе во Внешторге и очутился тут не в погоне за прибылями. Меня беспокоит то, чему, казалось бы, следовало радоваться: операция развертывается чересчур стремительно, сделка может состояться тотчас же, стоит только дать согласие. Конечно, "Зодиак" не прочь присвоить такое предприятие, как "Хронос". Однако то, что директор изъявил готовность взять меня в придачу, вызывает у меня недоумение. Если бы подобное предложение исходило от какой-нибудь заурядной фирмы, преследующей лишь коммерческие интересы, это выглядело бы вполне естественно, но в данном случае, когда фирма представляет собой закамуфлированный шпионский центр, такая готовность трудно объяснима. Получается, что моя гипотеза "Зодиак" плюс разведывательное управление слишком поспешная. Быть может, в "Зодиаке" служит кто-нибудь из сотрудников этого управления? Так или иначе, придется доделывать то, что уже начал. Другого пути нет. Эдит я застаю на том самом месте в кафе на Рембрандт-плейн, где я ее оставил. На столе чашка из-под кофе и несколько иллюстрированных журналов, уже освоенных, если судить по скучающему виду женщины. Она смотрит на меня испытующе, стараясь понять, с чем я пришел, но, ничего не разгадав, нетерпеливо спрашивает: - Все хорошо? - Это с какой стороны посмотреть, - уклончиво отвечаю я. - Для меня не совсем хорошо, а вот тебе, видимо, есть чему радоваться. Она так и дрожит от нетерпения. - Сведения твоих шефов подтверждаются, - сообщаю я наконец, закуривая сигарету. - "Зодиак" и в самом деле намерен поглотить некоторые предприятия. И первым в списке, вероятно, окажется "Хронос". Через два дня - срок не слишком велик, но и не так уж мал - меня снова ввели к рыжему исполину, чтобы я мог известить его, что принял условия. - Отлично, - кивает головой довольный директор. - Я так и предполагал. Вы с самого начала произвели на меня впечатление разумного человека. Формальности будут выполнены без проволочек. А тем временем вас не мешало бы представить нашему председателю, господину Эвансу. Я уже говорил ему о вас. Секретарша Вермескеркена ведет меня по пустынному коридору со множеством дверей, затем мы попадаем в маленькую приемную, где она передает меня в руки другой секретарши, охраняющей вход в святилище самого председателя. Она предлагает мне сесть и услужливо подносит утренние газеты. Я успеваю не только просмотреть прессу, но и рассмотреть эту хорошенькую женщину с приветливым лицом. Звонит телефон, и секретарша после нескольких односложных слов в трубку указывает мне на двери святилища. Стоило мне окинуть беглым взглядом кабинет, как в моей голове родилось подозрение, что, пока я ждал за дверью, председатель тоже читал газеты. Они в беспорядке лежали на его письменном столе. Господин Эванс счел нужным встать с кресла и, встречая меня, снисходительно протянуть мне отяжелевшую длинную руку. Председателя солидных фирм, как английские короли, - царствуют, но не управляют. Поэтому я ожидал увидеть музейную развалину, некоего отпрыска знатной семьи, который вместо богатства унаследовал только имя, обеспечивающее ему почетную должность и хорошее жалованье. Но встречающий меня человек, хотя ему уже за пятьдесят, в расцвете сил. Худой и очень высокий, он слегка сутулится, что характерно для высоких людей - передвигаясь, они словно боятся стукнуться обо что-то головой. - По-французски я говорю скверно, - отвечает он на мое приветствие. - Хотя все понимаю. - Почти то же я могу сказать о своем английском. Так что мы объяснимся на двух языках. Это, оказывается, не столь уж трудно, потому что разговора, в сущности, нет. Если не считать коротких реплик, время уходит на длинные монологи. Мой - о том, какие возможности открываются перед проектируемым новым отделом, если иметь в виду бесценные качества часов "Хронос". И его - о характере предприятия "Зодиак", о маленьких колесиках секторов, образующих большую машину, о преимуществах этой машины, на которую почти не влияют эпизодические кризисы отдельных секторов, и так далее, и так далее. У меня создается впечатление, что он повторяет истины, заготовленные специально для таких случаев, но я на большее не претендую, потому что мой собственный монолог тоже не блещет оригинальностью. Эванс говорит монотонно, не проявляя особого интереса к тому, как я на это реагирую, лишний раз подчеркивая, что исполняет скучный и неизбежный ритуал. Его красивое, мужественное лицо говорит о сильном, волевом характере и напоминает физиономию знаменитого голливудского актера, который благодаря этой своей физиономии стал миллионером. Только у актера взгляд был полон сердечности, а под наплывом возвышенных чувств становился даже нежным. А серые холодные глаза Эванса смотрят на тебя отсутствующим взглядом, как у человека, думающего совсем о другом, и кажется, будто за этими глазами вовсе нет человека. Я наблюдаю за своим собеседником без видимого любопытства, так же как без видимого любопытства рассматриваю комнату. Огромный кабинет скорее похож на морской музей. Передо мной макеты старинных кораблей, хранящиеся под стеклянными колпаками, мореходные карты, рулевое колесо парохода, компасы и барометры, морские раковины всевозможных видов и размеров. В глубине комнаты две двери. Одна чуть приоткрыта, ровно настолько, чтоб было видно, что, кроме умывальника, ничего другого за нею нет. Сверкающие чистотой окна глядят на высокие деревья набережной. - Нет ли у вас каких-либо пожеланий? - закончив свой монолог, спрашивает Эванс, немного помолчав. Это означает: "Не пора ли тебе уходить?", но я решаю воспользоваться случаем. - Мне бы хотелось сохранить свою секретаршу. - Она настолько красива? - поднимает брови Эванс. Вот и все, к чему он проявил интерес, его единственная шутка, если эта банальность может сойти за шутку. - Дело вкуса. Но она отличный работник, я к ней привык и... - Хорошо, хорошо, - соглашается Эванс. - Обратитесь от моего имени к Уорнеру, пускай он уладит вопрос о ее назначении. Впрочем, вам следует зайти к Уорнеру и по поводу своего назначения. И он встает с явным намерением дать мне понять, что на приеме у председателя не принято засиживаться. Мною перебрасываются, как футбольным мячом, - Ван Вермескеркен - Эвансу, Эванс - Уорнеру. "Зайдите к Уорнеру" - звучит невинно и просто, вроде "закурите сигарету". Однако на деле все выглядит совсем иначе. Адам Уорнер, администратор, ведающий персоналом, - человек моего возраста и, вероятно, не более доверчивый, чем я. Равноценного противника всегда быстро узнаешь, потому что без труда улавливаешь нечто общее, существующее и в мыслях, и в поступках. На Уорнере безупречный, но не броский серый костюм. И лицо у него серое, невыразительное, лишенное каких-либо отличительных черт. То же можно сказать и о глазах, этих окошках души, если бы не их необыкновенная подвижность и глубоко затаенная подозрительность. Он предлагает мне сесть возле письменного стола и, не глядя, вытаскивает из ящика какие-то формуляры. Комната у него маленькая, я бы даже сказал убогая, в сравнении с шикарными кабинетами коммерческого директора и председателя. - По-французски я говорю довольно скверно, - предупреждает меня Уорнер. - В таком случае наберитесь терпения слушать плохой английский... - Это отнюдь не затронет моих национальных чувств, - отвечает шеф. - Я американец. Американцы, заметим попутно, воображают, что, испортив английский, сделали из него новый язык. - Вы из Лозанны, не так ли? Я киваю. - Швейцарец по происхождению? Снова киваю. - Впрочем... - тут он делает вид, что заглядывает в лежащие перед ним документы, - мать у вас, кажется, болгарка. - Армянка, - поправляю я его. - Но родом из Болгарии? - Да. Из Пловдива. В сущности, она покинула эту страну еще в молодости. - Понимаю. И больше туда не возвращалась? - Единственный раз, насколько мне известно. - А вы когда бывали в Болгарии? - Специально туда я не ездил. Побывал однажды, проездом в Турцию. - Когда именно? И завертелась карусель. Карусель из вопросов и ответов, вопросов на вопросы, отклонений то в одну сторону, то в другую, случайные реплики как бы для красного словца, и снова неожиданные повороты - совсем так же, как если бы я был на месте Уорнера, а Уорнер на моем. Потому что это форменный допрос, настойчивый и обстоятельный, и человек за столом особенно не старается придать ему вид дружеской беседы. Это проверка, имеющая для меня решающее значение, проверка легенды, всех ее швов и стежков, проверка, которая не только держит меня в напряжении, но и пробуждает во мне скрытую радость от того, что наши люди все обмозговали, каждый из вопросов, которым Уорнер рассчитывает прижать меня к стенке, предусмотрен заранее, и когда я слышу эти вопросы, то мне чудится, что я слышу голос полковника там, далеко, за тысячи километров отсюда, в генеральском кабинете, и в эти минуты мне особенно приятно, что на свете есть педанты вроде него, которые не успокоятся до тех пор, пока не проверят все до последних мелочей. Сходство между мною и Уорнером, которое, как мне кажется, я уловил в самом начале, облегчает в какой-то мере мое положение. Своей тактикой он не в состоянии застать меня врасплох, и самые неожиданные и самые провокационные его вопросы я слышу именно тогда, когда я уверен, что они последуют. Но от этого мое положение не перестает быть критическим. Опыт и проницательность человека, сидящего за письменным столом, служат гарантией тому, что ни один каверзный вопрос мне даром не пройдет. В такие минуты я благословляю свою готовность вести разговор по-английски. Недостаточное владение языком всегда может служить оправданием того, что ты медлишь, замолкаешь, останавливаешься на середине фразы, подыскивая нужное тебе слово. Это игра. А в игре существует риск. Мои ответы при всей их неуязвимости могут звучать так, что сидящий напротив человек придет к мысли: "У тебя приятель, непоколебимая легенда, однако это все-таки легенда. Так что убирайся-ка ты со своим враньем подальше". И потому игра должна вестись в двух планах - убедительность фактов и убедительность психологии. Иными словами, ни на мгновение не вылезать из шкуры изображаемого искреннего человека, каким ты не являешься, но каким должен казаться. В одних случаях тебе следует остерегаться излишней медлительности, в других - чрезмерной торопливости. На одни вопросы следует отвечать тотчас же, другие обязывают тебя поразмыслить, хотя ответ заранее заготовлен. Все должно быть естественно, спонтанно; каждому ответу должен соответствовать свой жест, взгляд, выражение лица. Как на сцене и в то же время не совсем так. Потому что едва ли хоть один артист играл в пьесе, где любой неуместный или фальшивый жест стоил бы ему жизни. - Ваш интерес к моему прошлому начинает меня беспокоить, - вставляю я с улыбкой на лице. - Невольно начинаешь думать, уж не подложил ли мне свинью кто-нибудь из моих конкурентов... - О, не беспокойтесь, - в свою очередь усмехается Уорнер. - Мы не дети, чтобы слушать всякий вздор. И вообще то, что я вас расспрашиваю, в порядке вещей. Мы все тут, в "Зодиаке", одна большая семья. Дорожим своими людьми, заботимся о них, а потому нам представляется, что мы обязаны знать о них решительно все. Он бросает на меня свой короткий взгляд, безучастный, но смущающий своей неожиданностью, и спрашивает: - Когда вы закрыли в Лозанне магазин? - В мае прошлого года. Сразу после смерти отца. - Почему? - Видите ли, это довольно сложный вопрос. Отец мой в сделках был очень робок и принимался за что-нибудь, лишь бы не сидеть без дела; предприятие влачило жалкое существование. Я просто не видел смысла держать его... - Но ведь кончина вашего отца явилась как раз счастливой возможностью - извините за такие слова - оживить дело. - Сомневаюсь. У меня, во всяком случае, не было такого убеждения. Магазины, знаете, они как люди. Если уж испорчена репутация, трудно что-нибудь изменить. Наша фирма в течение десятилетий считалась мелким заурядным предприятием, товар предлагала посредственный... - Может быть, вы правы, - уступает Уорнер. - Итак, вы опустили железные шторы в мае прошлого года? - Да. - А вошли во владение "Хроносом" в июле этого года? Подтверждаю кивком, напряженно ожидая, что последует за этим. - А что вы сделали в промежутке между этими двумя событиями? Это вопрос, которого я жду давно. Магазины, они как люди, добавим, и как легенды. Самая разработанная легенда не может быть совершенной. Как бы легенда ни была хороша, у нее найдутся слабые места. - Путешествовал. - Где именно? Бывают вопросы, на которые можно запросто ответить чем-нибудь вроде "не помню". Увы, этот не из таких. - Почти все время провел в Индии: Бомбей, Хайдарабад, Мадрас, Калькутта... - В Индии? Зачем так далеко? - Именно затем, что далеко. Мой отец был не только посредственным торговцем, он отличался тираническими наклонностями. Не считался ни с моими взглядами на торговлю, ни с личными желаниями. Сколько я ни говорил ему, что мне хочется поездить по свету - а я всегда мечтал о путешествиях, - он отделывался одной и той же фразой: "Товары ездят. Людям лучше сидеть на месте". На минуту замолкаю, будто слышу голос покойного родителя. Потом снисходительно добавляю: - Что вы хотите - человек старого пошиба. Горе горем, но, как только я остался один, я почувствовал себя школьником, отпущенным на каникулы. - И отправились в Индию... Понимаю. Вы даже упомянули тут некоторые города. А не могли бы несколько подробнее осветить свою поездку: гостиницы и прочее... И я начинаю детально описывать места и достопримечательности, которых никогда в жизни не видел и знаю разве что по снимкам. Адам Уорнер слушает меня внимательно, но пометок никаких не делает, хотя ручка у него в руке и формуляры лежат перед ним. Вероятно, все фиксирует магнитофон... Проходит час, и директор решает наконец представить мне отдых. Я говорю "отдых", потому что данные будут проверены и последует новая серия вопросов. Тут все предельно просто: предварительный зондаж, затем обстоятельный допрос, потом прощупывание наиболее уязвимых мест, дополнительные расспросы - пока тебя совсем не выпотрошат или не оставят в покое. - Надеюсь, я вас не слишком утомил. Говорить такие вещи после трехчасового допроса по меньшей мере бессовестно, однако я лишь устало усмехаюсь. - Не слишком, но основательно. - Что касается вашей секретарши, то вопрос будет улажен немедленно. Пришлите ее ко мне. Несколько позже я сижу с Эдит в одном из уютных ресторанов на Дамраке. Уорнер до такой степени выжал из меня жизненные соки, что пришлось выпить три кружки пива, чтобы восстановить нормальное орошение организма. - Ты еще долго намерен наливаться? - любопытствует Эдит. - Кончаю. И уже готов сообщить тебе первую новость: тебя зачисляют в штат "Зодиака". - Ты чудесный!.. - Второе тоже заслуживает твоего внимания: ты остаешься моим личным секретарем. Так что веди себя поучтивей. - Я буду твоей рабыней. - Пока не вижу в этом необходимости. Куда важнее не делать чего-нибудь очертя голову. Короче, ничем не заниматься, кроме исполнения прямых служебных обязанностей. У меня такое чувство, что у этих людей болезненная мнительность и солидный запас магнитофонов. - Ты меня пугаешь. - У меня нет подобного желания. Просто хочу напомнить тебе о первом и единственном условии нашего с тобой уговора. Я замолкаю - подошел кельнер и раскладывает по тарелкам еду. Бифштекс с жареным картофелем и зеленым салатом. Скромное, но обильное блюдо в рабочий день. В интересах внутреннего орошения заказываю еще две бутылки пива и, отослав официанта, заканчиваю мысль: - Потому что для тебя, дорогая Эдит, служба в "Зодиаке", быть может, всего лишь эпизод, а для меня - мое будущее... - Ладно, - останавливает она меня, принимаясь за сочный бифштекс. - Можешь приберечь свои тирады. Заранее знаю, что ты хочешь сказать. - Сомневаюсь. Я хочу сказать, что по поводу твоего назначения тебе придется зайти к господину Адаму Уорнеру, директору-администратору фирмы. - Зайду. - Имей в виду, хотя его зовут Адамом, вопросы, которые он задает, совсем не те, какие можно было бы услышать от нашего прародителя. Она перестает есть и смотрит на меня. - Я бы даже сказал, что и задает он их необычайно ловко. А любопытен сверх всякой меры. Если ты подашь ему свою легенду в таком виде, в каком поначалу подала мне, то я тебе не завидую. - Спасибо, что предупредил. Но я приготовилась. - А если речь зайдет о твоем устройстве в "Зодиаке"? Уорнер не пройдет мимо факта, что после неудачной попытки поступить в их женевский филиал ты пожаловала в главную дирекцию в качестве моего секретаря. - Он не может знать о моей первой попытке. Я ни документов не оставляла, ни заявления не подавала. - Но ты назвала себя. - И не называла. Когда я пришла впервые, претендентов набралось много, а помощник директора принимал наспех, лишь бы окинуть взглядом каждую из нас. Этот тип - известный бабник. - Странно, как это он тебя не взял. - Увы, Морис, не всем присущ твой здоровый плебейский вкус. В сущности, вопрос уже был почти решен в мою пользу, но после меня к нему вошла претендентка; увидев ее, я сразу почувствовала, что она меня вытеснит. - Должно быть, она была настоящей богиней. - Ничего подобного. Длинноногое тощее существо с огромными искусственными ресницами и толстыми бесцветными губами, какими славится сословие манекенщиц. - Дело вкуса, - говорю я. - А "Фишер и К"? - Что "Фишер и К"? - Если "Фишер и К" проявляет к "Зодиаку" особый интерес, Уорнер не может не знать об этом. И как только ты сообщишь, где работала... - Понимаю, - останавливает она меня. Словно собравшись с мыслями, говорит нерешительно, глядя мне в лицо: - Морис, мне не хотелось доверять тебе свою последнюю тайну, но я это сделаю, раз это необходимо, и тебе я верю. "Фишер и К" - промежуточное звено. Проектами "Зодиака" интересуется совсем другая фирма. К столу приближается кельнер с живительной влагой, и Эдит принимается за свой бифштекс. Эдит возвращается в отель лишь вечером, вид у нее измученный. Она раскрывает рот, желая что-то сказать, но я опережаю ее: - Пойдем ужинать? Я умираю от голода... Понимая, что я имею в виду, она только кивает головой и уходит в ванную. - Ты думаешь, нас подслушивают? - спрашивает женщина, когда мы выходим на Кальверстрат. - Я в этом уверен. Могу даже сказать, кто именно этим занимается. - Тот старик, что третьего дня поселился в соседней комнате, - догадывается Эдит. - Точно. У тебя довольно зоркий глаз. - Да по его виду нетрудно догадаться, что он филер. Но, Морис, подслушивать в отеле, тебе не кажется, что это уж слишком? - Какое это имеет значение? - Как "какое значение"? Мы в торговую фирму поступает или в центр атомных исследований? - Не знаю, - говорю я задумчиво, делая вид, что именно это меня беспокоит. - Во всяком случае, голландцы известны на весь мир своей шпиономанией. И потом, эти торговые фирмы, даже самые порядочные, подчас торгуют не совсем порядочным товаром, например оружием. - Наверное, так и есть. Иначе объяснить нельзя. - А как тебя принимал Уорнер? - Ужасно! - вздыхает она. - Единственное, о чем он забыл спросить, - это о номере моего бюстгальтера. - Ну и?.. - Думаю, что справилась, - скромно отвечает женщина. - Об этом ты узнаешь при втором допросе. Она бросает на меня испуганный взгляд. - Ты хочешь сказать?.. Мой второй допрос состоялся десятью днями позже и прошел значительно легче первого. Вообще у меня создалось впечатление, что проверка пошла мне на пользу. Как ни странно, документы о продаже, до сих пор неизвестно почему лежавшие без движения, после моего повторного визита к Уорнеру сразу были переданы на подпись и сделка оформлена одновременно с моим назначением. Таким образом, я теперь член большого семейства, имя которому "Зодиак", и пользуюсь отдельным уютным кабинетом - светлым и благоухающим чистотой. Подведомственный мне персонал хотя и не столь многочисленный, но не плохой. Он состоит из мадемуазель Эдит Рихтер, которая устроилась напротив меня за небольшим столом и, закидывая ногу на ногу, не упускает случая продемонстрировать несравненные качества своих чулок. Когда мой блуждающий взгляд падает куда не следует, я бросаю как бы невзначай: - Не отвлекай меня от работы. - А что я должна делать, если у меня такая короткая и узкая юбка? Не могу же я все время сидеть, как школьница в классе? - Купи себе другую, пошире и подлинней! - возражаю я. - Хочешь, подарю тебе шотландскую, плиссированную, в синюю и зеленую клетку? Такие сейчас модны. - Не люблю плиссированных юбок. Они меня полнят. - Тогда я куплю тебе рабочий халат. Непременно куплю халат, если ты не прекратишь эти свои фокусы. И в свободные минуты наши разговоры носят примерно такой же характер, поскольку нам стало ясно, что ни в отеле, ни здесь о серьезных вещах говорить не приходится. Хотя мы поступили на работу недавно, свободных минут у нас немного. Ежедневно приходится писать по нескольку писем в адрес возможных клиентов, поэтому предложения излагаются подробно и формулируются всякий раз применительно к случаю. Для популяризации всякой новой продукции необходимо подумать, что может сделать реклама. Предприятие расширяется, надо поднимать его производительность, и я часто связываюсь по телефону с Клодом Ришаром, чтобы обратить его внимание на то или иное важное обстоятельство. К моему счастью, вернее, к счастью "Зодиака", Ришар со свойственным ему стремлением к усовершенствованиям уже в самом начале предусмотрел возможность подобной перестройки, поэтому расширение можно было осуществить легко, хотя и не без затрат. Кстати сказать, новость о переходе "Хроноса" к "Зодиаку" вызвала у Ришара порыв активности. Только теперь мне стало ясно, что во мне он видел могильщика его детища, хотя и не говорил мне об этом. Неожиданный поворот в судьбе его фирмы вселил в негу веру: торжествовать победу над акулами, пусть даже без особой выгоды для себя, будет он. В своей одержимости бедняга даже не дает себе отчета в том, что именно теперь он целиком и полностью покорился этим самым акулам. Мое появление в большом семействе "Зодиака" ничуть не похоже на семейный праздник. Кабинет мой почти изолирован в конце коридора, противоположном тому, которые ведет к святилищу председателя. Ко мне никто не заходит, да и сам я лишен поводов ходить к кому бы то ни было, поскольку для служебных справок существует телефон. Люди, которым меня представили как начальника нового отдела, встречаясь со мной в коридоре, ограничиваются репликами холодной любезности. Вообще говоря, стиль "Зодиака", судя по всему, стиль деловой замкнутости: всяк знай свое дело. Холодность в обращении так же характерна для этого учреждения, как легкий запах паркетина, пропитавший комнаты. Верно, некоторые чиновники ходят в обеденное время в кафе на углу, чтоб там поболтать за чашкой кофе или кружкой пива, но болтают они о пустяках, а внимание их ко мне ограничивается вежливыми кивками. Я в свою очередь не кидаюсь на поиски знакомств, а усваиваю стиль предприятия, "здравствуйте" и "до свидания". Рудольф Бауэр, человек неглупый, предупреждал меня при нашем последнем разговоре: - Главное: никакой горячки и предельная осторожность. Это весьма неподатливая и труднопроницаемая среда, иначе не было бы нужды посылать вас туда. Пусть люди к вам привыкнут, почувствуют вас своим человеком. А до тех пор смотрите и слушайте, но чтобы это не бросалось в глаза. - И все же я должен располагать хоть какими-то данными. Надо же знать, на чем сосредоточить особое внимание... - Данные? Мы ими тоже не располагаем, если не считать того, о чем я с вами говорил: подозрительно тесные связи с Востоком, подозрительно сильное стремление расширить их, хотя особых выгод это и не сулит. Впрочем, никаких дополнительных данных вам и не потребуется. Поймите, мы вас посылаем не для того, чтобы вы предпринимали какие-то действия, по крайней мере в настоящий момент, а просто ради того, чтобы иметь там свои глаза и уши. Потом он объяснил мне, как установить связь в случае необходимости. Способ не особенно оригинальный, зато учтены меры крайней предосторожности. И вообще весь наш разговор можно было назвать уроком о мерах предосторожности, и у меня не было намерения забывать этот урок, тем более что он каким-то странным образом совпал с единственным указанием, полученным мною от нашего Центра. В главной дирекции "Зодиака" работает несколько десятков служащих, и должен же найтись среди этих людей хоть один общительный человек. Я, чтобы его обнаружить, никаких специальных усилий не прилагаю, будучи уверен, что, если такой человек действительно существует, он сам отыщет ко мне дорогу. Так и случилось. Этим общительным человеком оказался руководитель отдела рекламы Конрад Райман. Эдит до того быстро вошла в курс дела, что уже нет надобности диктовать ей письма. Достаточно сказать, о чем речь, и она сама составит их, притом значительно лучше меня. Последнее письмо, отстуканное на машинке под мою диктовку, было адресовано, если мне память не изменяет, одной экспортно-импортной фирме в Болгарии. В нем в иносказательной форме я наложил все, что требовалось, или по крайней мере самое главное. Остальное - по установлении постоянной связи или в случае необходимости. Так как теперь я лишь подписываю корреспонденцию, у меня появилась возможность заняться вопросами рекламы. Одним из своих проектов я делюсь с Вермескеркеном. - Нечего вам ломать голову над этим, - говорит он в ответ. - Посоветуйтесь с Райманом, он настоящий магистр по части рекламы. С магистром по части рекламы мы уже познакомились, и все же всякий раз, заходя к нему, я не упускаю случая сказать, что пришел по поручению коммерческого директора, - пусть не воображает, что мне так дорого его общество. Человек средних лет, с виду довольно тщедушный, бледное конопатое лицо, очки в золотой оправе, Райман своим обликом напоминает рассеянного профессора или чудака. Меня он встречает весьма любезно, терпеливо выслушивает мои проекты, затем отмечает, что идеи мои интересны, однако дело, мол, это очень сложное, над ним еще придется как следует подумать, и что он, Райман, возможно, тоже предложит кое-какие идеи и вообще заглянет ко мне при первом удобном случае. Все это звучит для меня примерно так: "Ты, милый мой, ни черта в этом деле не смыслишь, но я достаточно хорошо воспитан, чтоб тебе это прямо сказать". Мне ничего не стоит на любезность ответить любезностью, потому что фальшь в отношениях между людьми не бог весть какое искусство. Признаться, я приятно удивлен, когда на следующий день Райман приглашает меня на дружеский разговор, притом не к себе в кабинет, а в один из ресторанов на Рембрандт-плейн. Он обстоятельно обсуждает меню, советуясь то с услужливо склонившимся официантом в голубом смокинге, то со мной. Я рассеянно разглядываю пустую площадь с мокрыми от дождя тротуарами, темную, взъерошенную порывами ветра листву деревьев и блестящий от влаги памятник. Прославленный Рембрандт чем-то напоминает мне парижского бакалейщика, у которого я одно время покупал продукты. За обедом Райман, как подобает благовоспитанному человеку, ведет разговор только на общие темы, интересуется, удобная ли у меня квартира, не испытываю ли я чувства одиночества и прочее. Лишь после коронных блюд - их названий я уже не помню - и после того, как нам подали кофе, конопатый подходит к вопросу, ради которого мы встретились. - Я много думал над проектами, которые вы мне вчера изложили. Их одухотворяет достойное симпатии стремление прославить ваши часы. Это вдвойне мило, если принять во внимание, что часы эти уже не ваши в прямом смысле слова. И все же... вы позволите быть искренним?.. Тут мой собеседник замолкает и с минуту выжидающе смотрит на меня поверх очков, так что я вынужден кивнуть; мол, разумеется, почему бы и нет, будьте искренни, насколько вам угодно. - Ваш план мне кажется трудноосуществимым, преждевременным и, что особенно важно, малополезным. Райман снова смотрит на меня поверх очков, желая прочесть на моем лице выражение протеста или разочарования. Но поскольку ничего подобного прочесть ему не удается, он продолжает: - Быть может, моя прямота покажется вам грубостью. Однако прямота - это мой стиль, и, хотя она доставляет мне массу неприятностей, я не собираюсь с нею расставаться. Вообще мне представляется гораздо воспитаннее говорить правду в глаза, нежели беззастенчиво лгать собеседнику только ради того, чтобы создать о себе впечатление как о воспитанном человеке. - Совершенно верно, - киваю в третий раз, потому что взгляд конопатого в третий раз перепрыгивает через золотую оправу очков. - Тем более что я вообще не вижу причин уклоняться от прямого разговора, поскольку вопрос этот не затрагивает ни моего кармана, ни вашего. - Вот именно. Главный порок вашего проекта состоит в несколько устаревшей концепции рекламы. В наши дни дело идет к тому, дорогой господин Роллан, что рекламу скоро уничтожит реклама. Чтобы вобрать все поступающие объявления, газеты начали выходить на восьми, на шестнадцати, а потом и на тридцати двух страницах. Однако на прочтение газеты в тридцать две страницы люди тратят столько же времени, сколько тратили, когда газета выходила на восьми страницах. По мере увеличения количества полос возрастает объем непрочитанного материала. Поэтому перед вашими глазами все чаще мелькают страницы, на которых красуется одна-единственная фраза, набранная крупным шрифтом: "ОПТИМА - прогресс столетия", или что-нибудь в этом роде. Такова ныне ситуация. И согласитесь, при подобной ситуации ваши длинные рассуждения о преимуществах изделий фирмы "Хронос", несмотря на железную аргументацию, останутся набором ничего не значащих слов. - Но позвольте! Если реклама не читается, то лишь потому, что уже заведомо имеет вид рекламы. А моя информация может быть воспринята как сообщение о технической новинке. - Ни одна редакция не согласится помещать это как некое сообщение. Подобная информация всегда носит обозначение "реклама". - В таком случае можно подумать над тем, как синтезировать все самое существенное в четырех-пяти фразах, - уступаю я. - В одной фразе! - поправляет меня Райман. - Но, простите, одной фразой ничего не скажешь. Ваши рекламы, состоящие из одной фразы, - пустые слова. "Чтобы не испытывать разочарований, возьмите ТРИУМФ" или "О МИНЕРВЕ говорить нечего, она сама о себе говорит!" Эти перлы до такой степени бессодержательны, что, если бы не рисунок, никто бы даже не догадался, о чем идет речь - о холодильнике или одеколоне. Мой монолог Райман слушает с легкой усмешкой. Потом замечает: - Мне очень приятно, что вы познакомились с нашей скромной рекламной продукцией, хотя оценка ваша не в меру строга. Как вы могли понять, в нашем разговоре сталкиваются два враждующих взгляда на рекламу, таких же старых, как сама реклама. Не взять ли нам еще по коньяку? Я машинально киваю, удивленный тем, что незаметно для себя стал представителем нового идейного направления в области рекламы. Официант с почти религиозным послушанием принимает заказ Раймана и через минуту приносит рюмочки коньяку, такие миниатюрные, что, по-моему, из-за этих двух капель не стоило огород городить. Мое пренебрежение к подобной утонченности настолько очевидно, что мой собеседник говорит с улыбкой официанту: - Чудесно... Не могли бы вы подать нам бутылку? Новое пожелание официант принимает с таким энтузиазмом, словно он только того и ждал, хотя зал заметно опустел. После того как на столе червонным золотом засверкала откупоренная бутылка "Энси", а на месте наперстков появились более приличные рюмки, Райман возвращается к теме нашего разговора. - Содержательная реклама, которую вы отстаиваете, все еще имеет много сторонников, однако это не мешает ей оставаться устаревшей. Ныне никто не читает рекламу ради того, чтоб узнать о преимуществах тех или иных товаров. Почему? Потому что каждому известно, реклама только тем и занимается, что подчеркивает эти преимущества, воображаемые или преувеличенные, следовательно, никто в них не верит. И напротив: одна-единственная фраза, если она эффектна, производит впечатление. И запоминается... Разговор продолжается, и я по мере сил поддерживаю его уже как признанный представитель одной из враждующих школ. Тема, по существу, исчерпана, коньяк на исходе, но тут Райман дает новый толчок нашей беседе, заявляя доверительно: - Главное не в том, дорогой мой Роллан, какой вид рекламы избрать. А в том, что изделия вашего "Хроноса", по крайней мере сейчас, вообще не следует рекламировать! - Ваш эпилог, дорогой маэстро, меня прямо-таки удивляет, - отмечаю я, изображая легкое опьянение. - И все же то, что я говорю, чистейшая правда! - твердит Райман, заметно возбужденный коньяком. - Рекламная тактика, дорогой друг, неотделима от коммерческой стратегии. А правильная стратегия, если хотите знать, исключает в данный момент всякий пропагандистский шум вокруг ваших "хроносов". Он тянется к бутылке, желая дать мне запить горькую пилюлю, но в бутылке остались лишь капельки, не заслуживающие внимания. - Что вы скажете, если мы переменим обстановку? - предлагает конопатый. - Тут уже становится слишком однообразно. - Вы меня искушаете... хотя, признаться, у меня есть маленькое обязательство... - Наверно, перед женщиной? - Обещал секретарше сходить с ней в кино... Она, понимаете, еще как-то не прижилась в этом городе... - Кино?.. Презираю заведения, где ничего не подают... - Подаю фильмы. - А, фильмы! Я сам их произвожу и знаю, какова им цена. Давайте-ка возьмем вашу секретаршу и поищем заведение повеселей. Так и обещание сдержите, и беседу сможем продолжить. - Отличная идея, - соглашаюсь я. - Только при условии, что по дороге вы мне объясните вашу концепцию рекламной стратегии. Райман оплачивает счет, прибавляя к сумме чаевые, от которых раболепная физиономия официанта до ушей расплывается в сияющей улыбке. Мы выходим на улицу и поворачиваем к центру, но дождь усилился и, поскольку при подобной погоде серьезный разговор невозможен, мы вынуждены нырнуть в ближайшее кафе и вернуться к французскому коньяку. - Ваши конкуренты - крупные и солидные предприятия, - разъясняет мне Райман после того, как нам подают по двойной порции солнечного напитка. - Они, конечно, в состоянии стереть в порошок "Хронос", что с удовольствием сделали бы и с вами. Но не делают этого. И потому у вас нет основания попусту их дразнить. Главное, они свыклись с мыслью, что "Хронос" существует и - пока они хотят этого - будет существовать, и особого значения этому факту уже не придают, так как на него никто не обращает внимания. - А куда девать продукцию? И на кой черт сейчас расширять предприятие? - Рынок, дорогой мой, найдется для любого товара. Важно знать, где рынок выгодней. И направлять товар именно туда, а не в другое место. Ну и уметь его подать. Конопатый несколько побледнел от выпитого, хотя заметить это не так просто при его естественной бледности, и голос его стал чуть громче. Мысли же моего собеседника текут вполне логично, как, впрочем, и мои, но я больше не вижу смысла выражать их вслух. - Ваш товар, хотя он и не пользуется популярностью, добротный и недорогой. Следовательно, мы будем размещать его там, где интересуются не столько маркой, сколько качеством. Прежде всего в странах по ту сторону "железного занавеса". Вопрос достаточно серьезный, и, чтобы его обстоятельно проанализировать, приходится заказать еще коньяку. Уходя, мы уже называем друг друга по имени, и ноги у нас слегка пружинят. Эдит встречает нас без особой радости, а на меня бросает такой взгляд, что другой на моем месте с более чувствительными нервами так бы и рухнул на пол. Я действительно обещал секретарше прогуляться с нею после обеда, а "после обеда", как ни растяжимо это понятие во времени, давно прошло, в окнах уже горит свет. Эдит, проявив такт, какого я в ней и не подозревал, старается не портить нам настроение своими капризами и быстро включается в общую атмосферу предпраздничного веселья. Ей не неприятны изысканно-банальные комплименты Раймана, зато она слегка озадачена тем обстоятельством, что конопатый запросто называет меня Морис. - И вы до сих пор не нашли себе хорошую квартиру? - удивляется Райман, небрежно осматривая гостиничную обстановку, кстати сказать вполне современную и уютную. - Чтобы найти хорошую квартиру, нужно иметь хорошие знакомства, - замечает Эдит, поправляя прическу перед зеркалом. - Но ведь "Зодиак" - неисчерпаемый кладезь хороших знакомств! - восклицает Райман с подчеркнутым радушием. - Неужели? - выражает сомнение секретарша. - А у меня создалось впечатление, что "Зодиак" - холодильная камера, да еще похолодней других. - Холодильная камера? Ха-ха, неплохо сказано. Хотя это не отвечает истине. Во всяком случае, исключения есть. - Да, - вставляю я. - Есть исключения. Конрад к холодильной камере не имеет никакого отношения. - Верно! Никакого отношения, - подтверждает Райман. - И я это докажу. Что касается квартиры, можете рассчитывать на меня. Эдит уже собралась, в сущности, она собралась уже несколько часов назад, так что мы без лишних проволочек уходим на поиски ночных развлечений. Развлечения начинаются с ресторана, где каждое блюдо и каждая новая бутылка вина подаются на стол после долгих и углубленных дискуссий между метрдотелем и Райманом. Затем конопатый предлагает новую программу "Евы", и мы перебираемся в "Еву" как раз в тот момент, когда полуголая мулатка посредством сложного ритуального танца, в котором участвуют главным образом руки и тазовая часть, сбрасывает с себя остатки одежды. Прочие номера отличаются от этого только сменой исполнительниц. - Надеюсь, стриптиз вас не шокирует, - говорит Райман после второй бутылки шампанского, заметив, что Эдит отвернулась от зрелища. - Нет, но вызывает чувство досады. - И неудивительно, - соглашается конопатый. - Стриптиз имел бы смысл только в том случае, если бы перед вами раскрывалось нечто такое, что увидеть не так-то легко. А телеса этих вот дам... - Не настолько они плохи, - снисходительно замечаю я. - Особенно для тех, кто не отличается вкусом, - вставляет Эдит, все еще не забывшая, как я перед нею провинился. - Если это намек, то я не нахожу, что он слишком уместный, - добродушно похохатывает Райман. - После того как наш друг выбрал себе такую секретаршу... - Не надо столько комплиментов. Меня шампанское достаточно пьянит. - Комплиментов? Да вы не знаете себе цены. Как тебе удалось напасть на такой бриллиант, Морис? - О, бриллиант! К чему громкие слова, - спешу я возразить. - Во всяком случае, она страшно привязана ко мне. Эдит бросает на меня убийственный взгляд, но я делаю вид, что поглощен спектаклем, в процедуре раздевания намечаются некоторые отклонения. - Вы недооцениваете себя, и он тоже недооценивает вас, - говорит Райман заплетающимся языком. - Мне бы следовало вызвать у тебя ревность, дорогой Морис. К сожалению, я по своим калибрам не гожусь для этого. - Вам его не запугать. Он ведь уже сказал, что не сомневается в моей верности, - отвечает Эдит вместо меня. Характер беседы почти не меняется и в двух других заведениях, куда приводит нас Райман, чтобы показать нам нечто менее вульгарное. Зрелища и тут сводятся к раздеваниям, индивидуальным или коллективным, и если между этими и предыдущими в самом деле есть какой-то нюанс, то я лично уловить его не в состоянии. Шеф рекламного отдела героически поддерживает разговор, не считаясь с тем, что теперь составление слов и фраз дается ему нелегко. Он обращается то ко мне, то к Эдит, но чаще к ней. Секретарша держится хорошо, в душе я ее одобряю - без рисовки, без излишнего кокетства, ее прямота подчас граничит с грубостью, и это создает впечатление искренности. Мы расстаемся с Райманом поздно ночью у входа в отель. Я провожаю Эдит и, ощутив внезапную слабость, вытягиваюсь на ее постели. - Твой стриптиз милее всякого другого! - негромко говорю я, наблюдая за тем, как моя секретарша меняет свой вечерний туалет на ночной. - На большее ты не рассчитывай, - бросает она. - Я извелась сегодня в ожидании. - Да, но зато обрела друга. Дружба - нечто священное, дорогая Эдит. Особенно в условиях холодильной камеры. Женщина не возражает. Это дает мне смелость встать и попытаться улучшить наши несколько омрачившиеся отношения. Эдит не особенно противится моим братским объятьям. Это и хорошо и плохо, потому что всякий раз в момент близости я не испытываю чувства обладания ею - она коварно ускользает. Случайная попойка не всегда служит увертюрой к такому священному союзу, как дружба. Нередко бывает так, что тот, кого вы в порыве задушевных чувств хлопали по плечу, встретившись с вами на другой день, ограничится холодным "привет". Поэтому я вижу приятную неожиданность в том, что два дня спустя Конрад Райман заходит ко мне в кабинет, отпускает комплимент Эдит, по-свойски жмет мне руку и сообщает, что нашел для нас квартиру. - Мне только что звонили... я сам ее не видел, но меня уверяют, что квартира чудесная. Если желаете, под вечер наведаемся туда вместе. - С удовольствием, - отвечаю я, - но при одном условии: в этот раз вы будете нашим гостем. Райман, разумеется, заявляет, что это вовсе не обязательно, что это мы должны пользоваться правом гостей и прочее в этом роде, но в конце концов соглашается, и мы договариваемся о встрече. - Ты с ума сошел, - говорит мне Эдит, когда мы идем обедать. - Этот твой приятель - артист, притом второразрядный. Он подослан следить за тобой, и его чудесная квартира наверняка полна микрофонов. - Очень может быть... - соглашаюсь я. - Но какое это имеет значение? Где бы и как бы мы ни сняли квартиру, все равно из предосторожности надо вести себя так, как будто они есть. А отказаться от хорошей квартиры, не имея никакой, - вот это действительно может вызвать подозрение. Квартира и в самом деле чудесная, если не думать о возможных микрофонах. Это почти отдельный дом - довольно высокий, изящный, эдакий сказочный домик - из красного кирпича, окна и двери белые, а главное, всего в двух кварталах от "Зодиака", у самого мостика, перекинутого через канал с зелеными спящими водами. Нижний этаж занимает пожилая хозяйка - рантье доброго старого времени. Второй этаж состоит из спальни, холла, кухни и ванной, а самый верхний - из спальни, ванной и утопающей в цветах террасы. Много света, пастельные обои хорошо сочетаются с мебелью, тоже спокойных тонов. Помещения изолированы, если не считать общей лестницы, так что секретарша не станет надоедать своему шефу - и наоборот. Только спьяну можно отказаться от подобной квартиры, а я не могу постоянно выступать в роли пьяного. - Ну, как вам нравится? - спрашивает Райман с ноткой торжества в голосе. - Чудесно! - отвечает Эдит. - Впрочем, решать не мне. - Чудесно! - подтверждаю я. - Дорогой Конрад, ты оказал нам неоценимую услугу. - О, эта услуга мне ровно ничего не стоит, - отвечает конопатый скромно-торжественным тоном. Затем мы отправляемся в ресторан, чтобы отпраздновать эту удачу. Наша дружба с Ройманом незаметно становится чем-то обыденным. Она сводится к тому, что перед обедом мы вместе выпиваем по чашечке кофе на углу, там же встречаемся после обеда. Но и это не так мало, если ты живешь в большом городе, заселенном сплошь незнакомыми людьми. Райман - человек в общем-то тихий и серьезный, склонный скорее отвечать на вопросы, чем задавать их. И все-таки это единственный человек в "Зодиаке", кому я рискнул бы подкинуть кое-какой вопрос. Конрад Райман - это то имя, которое мне удалось вырвать из уст Моранди. Единственное звено, связующее Моранди с разведкой. С тех пор как мы приехали в Амстердам, прошел целый месяц. Проверки и допросы остались позади, неудобства незнакомого города - тоже. Потянулись будни - раскрыв зонты, мы двигаемся вдоль каналов, ходим на работу, выезжаем за город, у нас есть свой дом, свои кафе и предостаточно времени для скуки. Голландия - страна богатая. Особенно влагой. Тут все брызжет влагой - небо, и тучные луга, и густая зелень деревьев, и бесчисленные каналы, и озера, и камышовые заросли, и мокрый ветер, и подлый дождь, который то притворяется, что не идет, то вдруг польет как из ведра. Если бы здешние люди стали бегать от дождя, им бы пришлось бегать всю свою жизнь. Но они тут спокойные, не имеют обыкновения расстраиваться по мелочам. На тротуаре под дождем играют дети, у парадных под дождем сплетничают женщины, о чем-то спорят и весело смеются под дождем молодые люди, не говоря уже о влюбленных, которые и здесь, как на всем белом свете, целуются на улице независимо от погоды. Влага и свинцовое небо делают все унылым и серым. Может быть, именно поэтому голландцы питают страсть ко всему пестрому, яркому, сверкающему, будь то клумбы, горшки с цветами, начищенные до блеска латунные предметы, голубой дельфтский фарфор, красочные уличные шарманки, трубы духового оркестра, картины или витражи. Может быть, именно поэтому фасады домов облицованы красным и желтым кирпичом, а все деревянные части выкрашены в белый цвет; может быть, поэтому всюду ослепительно блестит бронза, а фарфоровые трубки стариков украшены веселыми цветными рисунками и даже шарообразный голландский сыр всегда ярко-красный, как помидор. А вообще, если у кого есть время заняться географией, Голландия - это очень приятная страна с тихими благоустроенными селениями и дремлющими водами, по которым плывут белые перистые облака и белые утки, обаятельно старомодная страна, где не перевелись велосипеды, а люди сравнительно редко страдают от этого бича современности - психических расстройств. Со стороны может показаться, что, став чиновником "Зодиака", я приблизился к разгадке туманной истории. Я теперь лично знаком и часто соприкасаюсь по службе с большинством здешнего начальства. А такой человек, как Райман, мало сказать, знаком мне - мы с ним на дружеской ноге. И все-таки реальная польза от этого пока что равна нулю. Не могу же я, сидя за столом кафе напротив конопатого, с теплой улыбкой спросить у него, к примеру: - Дорогой Конрад, а что ты скажешь насчет разведки? Как тут у вас поставлено дело? Мне порой чудится, будто я стою перед герметически закрытым стальным сейфом, на котром значится: "Зодиак". Я абсолютно уверен, что в сейфе хранятся прелюбопытные вещи, однако я не то чтобы открыть его - прикоснуться к нему не могу, если не хочу разбудить сразу все бесчисленные звонки и поднять тревогу. Остается сидеть и ждать. Сидеть и ждать неизвестно чего, и неизвестно, до каких пор. Пребывающие в тихой спячке каналы начинает покрывать сухая листва. По утрам становится все прохладнее, улицы заволакивает прозрачно-белый туман. Внезапные проливные дожди сменяются более устойчивым, моросящим; он идет еле заметно, зато по целым дням. Словом, наступает золотой сентябрь. Как-то среди дня меня вызывают к исполину с трудной фамилией. Столик в углу загроможден пустыми бутылками "Тюборг", из чего следует, что я здесь не первый посетитель. Ван Вермескеркен встречает меня с присущим ему радушием и указывает на кресло у письменного стола. Он весь в поту и, как всегда, красный - того и гляди, воспламенится. - Райман знакомил вас с нашими проектами относительно "Хроноса"? - Был какой-то разговор насчет восточных рынков. - Именно. Выход на эти рынки будет вашей первой победой. - Предложения мы уже разослали. - Знаю. И это, конечно, очень хорошо. Но, если хотите, чтоб сделка состоялась, добивайтесь личных контактов. Это самый верный путь. И, добродушно глядя на меня своими светлыми влажными глазами, исполин переходит к делу. - Что бы вы, к примеру, сказали, если бы мы вам предложили съездить в Болгарию? - Почему бы и нет? - без промедления отвечаю я. - Плохо только, что я не знаю как следует обстановки. В светлых глазах, которые продолжают глядеть на меня, проскакивает веселая искорка. - Не бойтесь. С вами поедет Райман. Ему обстановка знакома. - Очень хорошо, - с готовностью соглашаюсь я. - Кому отдать паспорт для оформления визы? - Никому, - отвечает исполин с той же искоркой веселости. - Сейчас в Болгарии безвизовый режим. - И чтобы окончательно огорошить меня, добавляет: - Уезжаете завтра утром. "Чудесно", - думаю я, выходя из кабинета. "Чудесно", - повторяю, шагая по длинному коридору. Поистине всем проверкам проверка. Генеральная и окончательная. А гора розового сала откровенно смеялась мне в лицо. Уезжаем завтра утром. В обед будем там. И конечно, уже на аэродроме я услышу чей-нибудь голос: "Смотри, Эмиль! Где это ты пропадал, дружище?" 6 Мы летим на самолете компании "КЛМ" в безоблачную погоду и в безоблачном настроении. Райман, видимо, несколько шокирован моей беззаботностью, хотя он это скрывает. Он понятия не имеет, во что она мне обошлась, эта беззаботность. Неделю назад я установил связь. Безотказную, какой прежде не пользовался. Но уже в обед, выходя из "Зодиака" в сопровождении своей верной секретарши, я вполне отдавал себе отчет, что с этой минуты за мной будут следовать по пятам, неотступно. И не ошибся. Конвой был в меру деликатен, но не настолько, чтоб его не заметила Эдит. - Мне кажется, за нами следят, - обеспокоенно шепнула она, когда мы вышли из ресторана и, как обычно, направились домой, чтобы отдохнуть полчаса. - Ты случайно не пускалась в расспросы и вообще не совершила ли какую-нибудь глупость? - также шепотом спросил я. - Перестань, ради бога. Я не ребенок. - Тогда нечего волноваться. А главное, делай вид, будто ничего не замечаешь. Она именно так и делала. Я все больше убеждался, что Эдит принадлежит к тому типу женщин, у которых неврастения проявляется в сравнительно тихих, терпимых формах. Вытянувшись на кровати в просторной светло-голубой спальне, я разглядывал нависшее пасмурное небо за окном, пребывающее в нерешительности: выдать очередную порцию дождя или подождать. Время от времени я посматривал на циферблат, но большая стрелка настолько обленилась, глядя на маленькую, что, пока пробило два, прошли, казалось, не считанные минуты, а целые часы. Подняв трубку, я набрал номер. - Позовите, пожалуйста, Франка. - Здесь нет таких. - Это парикмахерская? - Какая парикмахерская! И на другом конце провода положили трубку. "Ошибка, значит, - сказал я себе. - Хотя и сознательная". И снова набрал номер. На сей раз я попал именно в парикмахерскую, и мы договорились с Франком, что в пять он меня пострижет и сделает помоложе. Когда мы с Эдит возвращались в "Зодиак", следом за нами опять плелся человек, но уже другой. И без двадцати пять, когда я зашагал в парикмахерскую, позади меня тоже кто-то шел. Встреча должна была состояться в кафе, по пути в парикмахерскую. Мой человек был на месте, я его издали заметил, да и он меня, хотя и не показал виду. Я сунул в рот сигарету и, держа ее в правом углу, продолжал рассеянно шарить в карманах в поисках спичек. Когда я нашел их наконец, кафе осталось позади. Порой незажженная сигарета может означать многое. Моя в данный момент означала: "За мной следят. Через час встреча в условленном месте". Пока Франк делал все, чтоб меня подмолодить, наблюдение велось сквозь витрину расположенной напротив кондитерской. Стоило мне выйти на улицу, как постовой тут же покинул кондитерскую и последовал за мной. Я бросил взгляд на часы. Самое время отправиться не спеша к условленному месту. Ровно через час, проследовав опять мимо знакомого кафе, я вошел в универсальный магазин на Кальверстрат. Пока я пересекал густой поток выходивших из магазина, у меня в руке был маленький клочок бумаги. Когда я пробился к прилавку, где торговали принадлежностями мужского туалета, записки в руке не оказалось. Встреча состоялась. Мне осталось только купить в дорогу кое-какие вещи. За тобой могут следовать не двое, а пятеро, и они могут приблизиться к тебе вплотную, окружить тебя со всех сторон, но, если ты достаточно ловок, они не помеха для подобной встречи. Потому что твои соглядатаи наверняка знают, где, с кем и когда состоится встреча, и в толпе, где ты неизбежно сталкиваешься со столькими людьми, невозможно различить, случайно ты столкнулся с тем или иным человеком или нарочно, чтобы в какое-то мгновенье что-то сунуть ему в руку. И вот теперь мне остается только слушать, откинувшись в кресле, приглушенный рев моторов и с легким злорадством наблюдать плохо скрываемое недоумение Раймана. Когда самолет, описывая широкий круг, начинает снижаться, конопатый говорит мне на ухо: - У тебя руки свободны, а у меня, кроме вот этого, - он показывает мне портфель, - два чемодана. Ты бы мог взять его, пока мы пройдем через таможню? - Ну, разумеется, Конрад. Почему бы и нет. И вот мы уже в аэропорту. В руке у меня портфель Раймана, довольно-таки тяжелый, если учесть небольшие его размеры. Зал, где осуществляется таможенный досмотр, проходим без особых формальностей. Ожидая, пока доставят наши чемоданы, конопатый зорко следит за мной, но я по-прежнему сохраняю безоблачное настроение и если посматриваю по сторонам, то из чистого любопытства, присущего всякому попавшему в незнакомое место. Естественное любопытство позволяет мне убедиться, что нужные мне люди здесь. Правда, они виду не показывают, что знакомы со мной, а это достаточно красноречиво говорит о том, что мое сообщение получено. В момент прибытия чемоданов в дверях появляются встречающие, среди них представители, знакомые Райману со времени его прежних приездов; они, вполне естественно, свое внимание посвящают ему, я для них мало что значу. - В принципе, нас известили еще две недели назад о вашем приезде, - говорит главный из трех встречающих, - но кто мог подумать, что вы нагрянете внезапно. Так что не обижайтесь, если окажется, что мы не приготовились должным образом. - О, не беспокойтесь! - отвечает Райман. - Мы приехали не ради приемов и официальных церемоний, а по делу. - Сколько вы намерены пробыть у нас? - Я полагаю, дня три нам хватит, верно? - приличия ради обращается Райман ко мне. Я киваю головой, тоже ради приличия, потому что эти вещи решает он, а не я. - Вот и чудесно, - объявляет главный. Шоферы берут наши чемоданы, один из них пытается взять из моих рук портфель, однако, поймав многозначительный взгляд Раймана, я оставляю портфель при себе. Не знаю, как приготовились внешторговцы, но мои люди, очевидно, все уладили наилучшим образом. Из аэропорта нас в мгновение ока доставляют в отель "Рила", размещают на разных этажах и объявляют, что через полчаса нас будет ждать обед. Как только ушли встречающие, я спускаюсь к Райману и отдаю ему портфель. Он кладет его в один из своих чемоданов, снабженный слишком солидными и хитрыми для обычного дорожного чемодана замками. - Что там в нем, золото в слитках? Руку мне отянул. - Золото не золото, но и валяться где попало он не должен, - отвечает шеф рекламы. И чтобы не обидеть меня, добавляет: - Потом я тебе все объясню. Обед нам подают в небольшом зале, защищенном от взглядов любопытных дверями и шторами. Кроме нас двоих, за широким столом разместились четыре болгарских внешторговцев. Ни с одним из них я не знаком, и это очень кстати, потому что нет ничего хуже сидеть перед знакомыми людьми и делать вид, что ты их не знаешь. Двое болгар весьма сносно говорят по-французски, и это дает мне возможность, с благосклонного согласия Раймана, сделать кое-какие предварительные замечания относительно достоинств часов фирмы "Хронос". Мои замечания явно заинтересовывают внешторговцев. А Райман тем временем беседует с двумя другими о возможных закупках некоторых болгарских товаров, но это, однако, не мешает ему пристально следить за тем, что говорю и делаю я. Мой разговор с незнакомыми соотечественниками ничего двусмысленного не содержит. После обеда предусмотрен получасовой отдых, а затем должно состояться первое деловое совещание в министерстве. Райман пытается намекнуть, что мы немного устали в дороге, но это ничего не дает - совещание уже назначено. Мы поднимаемся в свои номера, и, хотя отдых длится всего полчаса, конопатый успевает за это время дважды позвонить мне по телефону по совсем глупым поводам и дважды подняться ко мне в номер - первый раз, чтобы попросить одеколон, и второй, чтобы условиться о совместной поездке в министерство. Все же я воспользовался паузой и вышел на балкон подышать свежим воздухом. На соседнем балконе, облокотившись о перила, стоит человек и рассеянно смотрит на бассейн перед отелем. Оказывается, это мой сослуживец и друг. - А твой слишком тебя прижимает. - И не намерен оставить в покое. - Ты должен в течение дня найти способ написать то, что хочешь сообщить, чтобы у нас было время все продумать. Послезавтра вечером тебя вызовут. - Но он следит за мной неотступно. - Пусть это тебя не беспокоит. Под вечер, когда приготовишь отчет, выйдешь сюда и передашь его мне. Может, еще есть что сказать? - Любо убили. - Мы так и думали. Уж не этот ли? - Этот - организатор. Мой собеседник снова переводит взгляд на бассейн. Знаю, о чем он думает, потому что и я думаю о том же, но не все, о чем думаешь, имеет отношение к делу. В мою дверь стучат, и я возвращаюсь в комнату. - Мы можем пойти пешком, - предлагает Райман, пока мы спускаемся по лестнице. - Министерство в двух шагах отсюда. - Почему бы и нет! Нам не мешает немного поразмяться, - охотно соглашаюсь я, мысленно посылая его ковсем чертям. Однако машина уже подана. - Совещание будет не в министерстве. Мы выбрали для этого более уютное место, - объясняет приехавший за нами представитель. Под вечер после совещания у нас появилось полчаса свободного времени, потому что программа без единой паузы могла бы показаться слишком подозрительной. Как и следовало ожидать, конопатый тут же предлагает мне прогуляться с ним по городу - ему не терпится узнать, есть ли у меня знакомые в Софии. А они, к сожалению, есть. Когда мы проходили мимо кафе "Болгария", еще издали я заметил шедшего нам навстречу моего соседа, большого любителя потрепаться; мы с ним не настолько близки, чтоб он знал, где я работаю, но и не настолько чужие, чтоб ему не заговорить со мной. Я достаточно хорошо знаю этого болтуна и уверен, что он, увидев меня, начнет с радостью махать рукой, непременно остановит и уж обязательно, хлопнув по плечу, спросит: "Где ты пропадаешь, Боев?"; сам того не подозревая, он запросто провалит операцию, которая вынашивалась столько времени, столькими умами и с таким напряжением. Болтун еще довольно далеко от нас, но он так и шарит глазами по лицам прохожих, и едва ли мне удастся пройти незамеченным, хотя уже спускаются сумерки. Я внезапно останавливаюсь у витрины магазина иностранной литературы спиной к улице. - Ты заметил что-то интересное? - подозрительно спрашивает Райман. - Да, только не на витрине. Думаю, за нами следят, - отвечаю я. - У тебя галлюцинации, дорогой мой, - бросает мне конопатый, порываясь идти дальше. - Не галлюцинации. Постой пару секунд и убедишься сам. "Ну постой, пускай пройдет этот болтун", - заклинаю я его; как раз в этот момент мой сосед медленно проходит за нашими спинами, и, вполне отчетливо видя в витрине его отражение, я благодарю бога, что этого человека интересует все что угодно, только не книги немецких авторов. Впрочем, за нами действительно следят, и эта не столь важная мера предусмотрена на то время, пока я здесь, - пусть Райман не воображает, что может пользоваться полной свободой. Человек, на которого возложена эта задача, ведет себя сообразно инструкции, то есть довольно неловко. Он останавливается позади нас, потом, видя, что мы задерживаемся, проходит вперед и принимается разглядывать витрину соседнего магазина. - Ты прав, - соглашается Райман. - Вон тот тип в самом деле следит за нами. Однако, если ты заметил, дорогой Морис, что за тобою следят, самое разумное делать вид, что ты ничего не замечаешь. Этот мудрый совет свидетельствует о том, что конопатый готов причислить меня к разряду безобидных глупцов; признаться, в данный момент это меня нисколько не огорчает. Мы идем обратно, сопровождаемые все тем же спутником. - Этот человек начинает действовать мне на нервы, - бормочу я, когда мы пересекаем в полумраке городской сад. Райман Бросает на меня снисходительный взгляд. - Я полагал, что ты хладнокровнее. - Хладнокровие годится в сделках. А когда за тобой тянется хвост... - Может, это всего лишь проверка, - успокаивает меня конопатый. - Завтра станет яснее. И все же наш ужин прошел в более или менее приподнятом настроении, чему способствовало обилие напитков и многократные порции коньяка после десерта. Райман пьет наравне с другими, но у меня уже есть представление о его выносливости, так что, вернувшись в гостиницу, я не сразу принимаюсь за перо. Лучше подождать. Минут через десять после того, как мы расстались, директор отдела рекламы вырастает на пороге моего номера - пришел спросить, нет ли у меня таблетки саридона; поскольку у меня не оказалось саридона, он решает заменить его продолжительной беседой на самые различные темы. Я охотно включаюсь в нее и вообще не подаю никаких признаков досады - пускай Райман сам дойдет до изнеможения и скажет, что пора ложиться спать, потому что завтра нас ждет работа. Лично меня работа ждет сегодня. Я предельно кратко записываю все, что было со мной, начиная с Венеции и кончая Амстердамом. Затем выхожу на балкон и вручаю манускрипт своему сослуживцу, который стоит, облокотившись на перила, с таким видом, будто и не уходил оттуда в течение всего дня. Остальная часть программы выполняется в весьма напряженном ритме: два заседания уходят на то, чтоб обсудить условия сделки и поторговаться вокруг продукции "Хроноса", другие три совещания посвящены выяснению заинтересованности болгарских партнеров в экспорте, затем поездки на предприятия, осмотр машин, включенных в ассортимент, несколько визитов к начальникам средней руки с целью прощупать возможности дальнейших сдолок, ну и, разумеется, неизбежные обеды и ужины. Райман все-таки умудряется выкроить время даже при этом напряженном ритме. Около часа понадобилось ему для еще одной прогулки по городу. На сей раз это происходит среди бела дня, и, несмотря на относительное затишье, которое обычно наблюдается в послеобеденную пору, несмотря на то, что, по-видимому, приняты соответствующие меры, мне приходится мобилизовать весь свой артистический талант, чтоб сойти за беззаботного иностранца, порхающего, как птичка божия, по улицам незнакомого города. Этот бессовестный Райман ведет меня, словно обезьяну, на самую оживленную артерию столицы - на улицу графа Игнатьева, потому вынуждает повернуть на улицу Раковского, потом - на Русский бульвар, к парку. Инквизитор готов даже усадить меня на террасе перед "Берлином", но, к счастью, свободного стола не нашлось, и мы вынуждены идти дальше. Мы уже дошли до моста и собираемся повернуть обратно по дороге испытаний, как появляется еще один мой знакомый, на этот раз женщина. Это моя бывшая пассия. Та самая, от которой я мог иметь сына лет пяти, а то и старше. Мы с нею не порывали окончательно наших отношений, дипломатических я имею в виду, так что при обычных обстоятельствах ей ничего не стоит меня остановить просто так, из женской суетности, чтоб лишний раз измерить температуру моих чувств. Но сейчас обстоятельства не совсем обычны, и я издали настойчиво сверлю ее мрачным взглядом, чтоб она это поняла. Она меня видит, перехватывает мой взгляд и странное дело - эта женщина, которая никогда ничего не способна была понять, оказывается удивительно догадливой - она отводит свой взгляд. Ей отлично известно, где я работаю, и, вероятно, она сообразила, в чем дело, хотя, возможно, я переоцениваю ее способности, возможно, ничего она не сообpазила, а лишь прочла в моем взгляде выражение неприятия. На следующий, последний день нашего пребывания свободного времени нам не предложили. Его с трудом приходится отвоевывать Райману - с обеда до самого вечера он симулирует недомогание. Конопатый, очевидно, жаждет любой ценой уединиться, и попытки болгарских фирм протолкнуть побольше товаров "Зодиаку" начинают вызывать у него раздражение. Наконец хозяева оставляют нас в покое, чтобы мнимый больной мог полежать в постели. Под вечер, как только сопровождающий нас представитель министерства покинул комнату, Райман поманил меня пальцем. - Слушай, Морис, - шепчет он мне, - я хочу попросить тебя об одной услуге. - Если это мне по силам. - Вполне. Сущий пустяк, с которым я и сам бы справился, но ты ведь понимаешь, после того как я изображал больного, мне неудобно расхаживать по улицам. А ты новичок в этом городе и не вызовешь подозрений. Так что... Он торопливо и все так же вполголоса излагает характер ожидаемой от меня услуги. Взять портфель и выйти на улицу. Найти бульвар Толбухина - после памятника первая улица направо, - такой-то дом, такой-то этаж. Три непродолжительных звонка. Спросить такого-то и сказать ему: "Извините, вы не знаете французский?", на что тот должен ответить: "Я пойму, если вы будете говорить помедленней". Когда меня введут в дом, я должен сообщить, что прибыл от Бернара, а на вопрос, от которого Бернара, младшего или старшего, ответить: "От Бернара-отца". Затем оставить портфель и - обратно. - Как видишь, все предельно просто. - А если кто будет идти следом? - Если кто увяжется за тобой, сделай небольшой круг и возвращайся обратно. Вчера за нами никто не ходил. Сегодня тем более не станут. Конечно, надо смотреть в оба, не показывая виду. - А если меня схватят? - Глупости. Я считал тебя смелей. - Дело не в смелости. Все надо предвидеть. Как при обсуждении сделки. - Ну, а если тебя схватят, чего, конечно, не случится, ты первым долгом расскажи такую небылицу: некий старый старый клиент, прослышав, что ты едешь в Болгарию, всучил тебе портфель, чтобы ты кому-то там передал его. Ты даже не знаешь, что в нем такое... - Так оно и есть, - вставляю я с наивным видом. - Вот именно. Придерживайся этой версии, и больше ничего. Я тебя освобожу, даю гарантию. Но чтобы я мог тебя освободить, ты не должен меня впутывать в это дело. Иначе как же тогда мне тебя освобождать. Не забывай, что "Зодиак" - это сила и дрожать тебе нет оснований. Распоряжение выполняется точно по инструкции и в рекордно короткий срок - в течение получаса. Оказывается, выполнять шпионские задания в родной стране не составляет никакого труда, при условии, что соответствующие органы обо всем заранее предупреждены. Я возвращаюсь в отель и вхожу в комнату конопатого, впопыхах забыв даже постучать в дверь. Стоящий у окна Райман вздрагивает от неожиданности и оборачивается. - А, это ты? Наконец-то! - Почему "наконец-то"? Все получилось молниеносно. - Да, но мне показалось, что прошла целая вечность. Не подумай, что я тебя не дооцениваю, Морис, но у тебя все же нет достаточного опыта в этих делах. Стоит мне представить, как ты озираешься на перекрестках, как я заливаюсь холодным потом. - Может, у меня и нет опыта, но я не озирался, хотя это не мешало мне установить, что никакого наблюдения нет. - Чудесно. Ты оказал мне большую услугу. - О, это мне ничего не стоило, - скромно отвечаю я. И здесь я не далек от истины. Последнюю часть своей миссии я выполняю тоже без особых усилий, и заслуга в этом принадлежит Райману, правда сам он этого даже не подозревает. Врач, посетивший конопатого, устанавливает, что его недомогание объясняется легкой простудой, и несколько таблеток оказывают положительное воздействие если не на организм, то на сон больного. Вскоре после визита врача Райман засыпает мертвым сном, а я отправляюсь в соответствующее учреждение. И вот картина, я столько раз рисовал в своем воображении, но теперь она не воображаемая, а вполне реальная: в освещенном тяжелой люстрой кабинете - генерал, полковник и мой непосредственный начальник; все пристально смотрят на меня, тщательно взвешивают каждое мое слово, каждый шаг. В сущности, они уже в курсе дела и теперь интересуются лишь разного рода деталями, притом такими, объяснение которых заставляет меня время от времени доставать платок и вытирать лоб. Полковник, разумеется, не может воздержаться от критических замечаний, касающихся, правда, частностей. В качестве одной такой частности выступает моя секретарша. Не в нынешней своей роли, а в первоначальной. Ее назначение полковник называет "прыжок во мрак". - А разве не прыжок во мрак расхаживать по улицам Софии, рискуя в любой момент услышать что-нибудь вроде "Здорово, старина"? - отвечаю я, зная, что руководство операцией целиком лежало на полковнике. - Зря ты волновался, - спокойно замечает он. - Все было так устроено, что ни у кого бы не нашлось времени с тобою поздороваться. "Ты бы мог раньше сообщить мне об этом", - само собой напрашивается фраза, но я ее не произношу, потому что в этот момент раздается голос генерала: - Давайте не отвлекаться... Замечание адресуется полковнику, хотя поводом послужил я. Как оценить такую любезность, равно как и следующие слова: - Я считаю, что до сих пор Боев справлялся с задачей неплохо. На языке школьника это означает "отлично", "пять". - Продолжим работу. Слово имеет Боев. Иметь-то я его имею, только не знаю, как мне с ним быть. Потому что тщательно продуманного плана, которого от меня ждут, у меня попросту не существует. Я пребываю в полной неподвижности, в положении человека, оказавшегося перед герметически закрытым сейфом, которого не то что открыть - к нему даже прикоснуться нельзя. Следовательно, мне не остается ничего, кроме как обрисовать перспективу со всеми ее трудностями, наметить продолжительные действия, если, если, если... Как это ни странно, мои скептические суждения и прогнозы вызывают видимое одобрение. Даже мой начальник, который в иных случаях не упустит возможности напомнить мне о вреде фантазерства, в этот раз воздерживается от употребления ненавистного слова. - Совершенно верно: терпение, умение выжидать, предельная осторожность, - соглашается он. - Тебе следует сжиться с мыслью, что ты действительно переменил профессию, - посмеивается полковник. Затем мы ведем подробный разбор обстановки со всеми вероятными и маловероятными изменениями, пока черное небо в широких окнах не обретает предрассветную синеву. В Амстердам мы приезжаем как раз в обед, так что, когда я врываюсь в ресторан, Эдит есть от чего растеряться. Я застаю свою секретаршу на ее обычном месте, у окна, в ту самую минуту, когда она раскрывает меню. - Здравствуй и заказывай, пожалуйста, на двоих, - говорю я, усаживаясь напротив. На ее лице появляется слабая улыбка, а это не так мало, если учесть, что лицо ее редко выражает что-нибудь, кроме сдерживаемой досады. - Я только что подумал о тебе, - признается Эдит, отослав официантку. - В сущности, я не переставала думать о тебе. - И я о тебе думал. Все беспокоился, как бы ты не наделала глупостей. - Что ты имеешь в виду? - с невинным видом спрашивает Эдит, хотя прекрасно понимает, что я имею в виду. - В последнее время тут возле меня увивается кое-кто из мужчин. - Меня не касается твоя личная жизнь. Только бы эти мужчины были не из "Зодиака". - А откуда же они могут быть? - Вот тебе и нет. Кто же особенно выделяется из твоего окружения? - О, окружение - это слишком громко. Но тут фигурирует первый библейский человек Адам Уорнер и первый человек "Зодиака" мистер Эванс. - Для начала не так плохо. Только... Официантка приносит запотевшие кружки пива и тарелки с супом; как я и подозревал, это оказывается ненавистный мне томатный суп, хотя в меню он значится под другим названием. - Что "только"? - напоминает Эдит, когда девушка удаляется. - Я хотел сказать, что в любой карьере чем стремительнее взлет, тем скорее наступает падение - раньше возможности иссякают. Эдит с удовольствием ест суп. Я только пробую и кладу ложку. Удивляют меня эти англо-саксонские расы, что они находят в этом жидком и распаренном томатном пюре. - Ты случайно не ревнуешь? - любопытствует Эдит. - Может быть. Только совсем немного. Если хочешь, чтоб я ревновал больше, тебе придется поделиться подробностями. - С подробностями пока не густо. Мистер Эванс дважды встретил меня в коридоре, смотрел на меня очень мило, а во второй раз даже остановился и спросил, давно ли я тут работаю и где именно. Слушая мои ответы, он продолжал рассматривать меня со всех сторон и все повторял "прекрасно, прекрасно", так что я толком и не поняла, к какой части моей фигуры относится это "прекрасно". - Только и всего? - По-твоему, этого мало? - А супруг Евы? - Адам Уорнер? Тот зашел дальше: пригласил меня поужинать. - И ты, конечно, согласилась! - А как же иначе? Ты ведь сам внушал мне, если отказываешься от хороших вещей, это внушает подозрения. - Я не делал обобщений. Имелся в виду конкретный случай с квартирой. На этот раз официантка приносит филе из телятины, как обычно, с обильным гарниром в виде жареного картофеля. Банальное блюдо, зато вкусно и питательно, что подтверждает многовековая практика. Какое-то время едим молча - точнее, до тех пор, пока от филе почти не остается и вновь не подходит официантка, чтобы узнать, что мы возьмем на десерт. - Так речь шла о подробностях, - напоминаю я. - О, в сущности, это был второй допрос, правда сдобренный устрицами, белым вином и индейкой с апельсинами. У этого человека нет вкуса. Индейку, так же как устрицы, он запивает белым вином. - Ты не могла бы комментарии гурмана оставить на потом? - Я же тебе сказала: это был второй допрос, хотя и в форме дружеской беседы. Начал он с меня, чтобы закончить тобой. Главная тема: наши с тобой отношения. - Для этих людей нет ничего святого, - тихо говорю я. - Особенно их интересует момент нашего знакомства. - Надеюсь, ты не прибегала к своим вариациям? - Какие вариации? Изложила ему все так, как мы с тобой условились: прочла объявление и явилась. "А почему он остановился именно на вас?" - "Откуда я знаю, - говорю. - Возможно, потому, что остальные были менее привлекательными". Тут он, может быть, впервые внимательно осмотрел мой фасад. "Да, - говорит, - ответ представляется убедительным". - А дальше? - И дальше в том же духе. Хотя он раз пять повторил: "Я не хочу вникать в ваши интимные отношения" и "Надеюсь, я вас не слишком задеваю". Спросил еще, не была ли я с тобой в Индии. В сущности, с этого вопроса он начал. Я ему ответила, что ты ездил в Индию еще до нашего знакомства, о чем я очень жалею, поскольку мне, дескать, осточертело слушать твои рассказы об этой стране. В самом деле, Морис, ты был в Индии? - Общение с Уорнером дурно сказывается на тебе, - замечаю я. - Твоя врожденная мнительность приобретает маниакальные формы. Официантка приносит кофе. Предлагаю Эдит сигарету, закуриваю сам. - А как, по-твоему, почему Уорнер устроил допрос во время твоего отсутствия? - Мой отъезд тут ни при чем. Он просто-напросто полагал, что со мною покончено, и решил присмотреться к тебе. - Покончено? - Ну да. У меня такое чувство, что эта поездка была уготована мне только ради проверки. Меня, по-видимому, считали болгарским шпионом или чем-то в этом роде. Она неожиданно смеется, и смех этот настолько преображает ее лицо - на какое-то время я вижу перед собой просто лицо веселой девушки. - Ты болгарский шпион? Женщина снова заливается смехом. - Не нахожу ничего смешного, - обиженно бормочу я. - Ты, похоже, считаешь меня круглым идиотом. - Вовсе нет, - возражает Эдит, сдерживая смех. - Но принять тебя за болгарского шпиона, ха-ха-ха... Я жду, насупившись, пока пройдет приступ смеха. - Ну, а как там живут люди? - спрашивает Эдит, успокоившись наконец. - Неужели вправду ужасно? - Почему ужасно? Разве что свалится кто-нибудь с пятого этажа. Но это и здесь связано с неприятностями. Поболтав еще немного о том о сем, мы уходим, и как раз вовремя - ненадолго прекращается дождь. Из учтивости провожаю Эдит до самых ее покоев на верхнем этаже и, тоже из учтивости, захожу к ней. Обои, мебель, ковер в спальне бледно-зеленых тонов, и эти нежные тона в сочетании с интерьером террасы, с ее декоративными кустарниками и цветами придают обстановке какую-то особую свежесть; кажется, что я попал в сад, и мне трудно удержаться от соблазна посидеть здесь хотя бы немного. Эдит подходит к проигрывателю, ставит пластинку, и комнату наполняют раздирающие звуки. У этой женщины необъяснимая страсть к джазу, но не простому и приятному, а к "серьезному джазу", как она его называет. Если судить по ее любимым шедеврам, главная и единственная цель "серьезного джаза" состоит в том, чтобы показать, что вполне приличный мотив без особых усилий можно превратить в чудовищную какофонию. - Ты не хочешь отдохнуть? - деликатно замечает Эдит, чувстуя, что пластинка меня не прогонит. - О, всему свое время, - легкомысленно отвечаю я, вытягиваясь в кресле цвета резеды. - Тогда разреши мне пойти искупаться. - Чувствуй себя как дома. Пока я рассеянно слушаю вой саксофона и плеск воды за стенкой, в моем воображении смутно вырисовываются не только упругие водяные струи, но и подставляемые под них тело, а глаза мои тем временем шарят по комнате. Неожиданно мое внимание привлекает блестящий предмет, выглядывающий из под брошенных на угол столика иллюстрированных журналов. Это всего лишь безобидный бинокль. Однако бинокль обычно ассоциируется с наблюдением. Проклиная человеческий порок, именуемый любопытством, я нехотя поднимаюсь и беру бинокль. Он невелик, отделан перламутром - словом, из тех биноклей, которые женщины таскают с собой по театрам. Выхожу на террасу. Вдали, точно напротив, между острыми крышами соседних домов виден фасад "Зодиака". Миниатюрное перламутровое орудие, к моему удивлению, оказывается настолько мощным, что я со всей отчетливостью вижу окна председательского кабинета. На террасу выглядывает Эдит, порозовевшая и свежая, в снежно-белом купальном халате. - Приятно, правда? Среди всех этих цветов... - И с твоими глупостями... Зачем тебе понадобилась эта штука? Женщина бросает взгляд на бинокль, и лицо ее обретает таинственное выражение. Она делает жест - молчи, дескать, - и говорит небрежным тоном: - Театральный, конечно. Я купила его в магазине случайных вещей. Ты ведь знаешь, я близорука, а так как мне предстояло пойти в театр... Ясно, к этому надо будет вернуться. Но не сидеть же нам сейчас сложа руки. Я подхожу к женщине и обнимаю ее за плечи, прикрытые мягкой тканью халата. - Дорогая Эдит, ты совсем как Венера, выходящая из воды... - Не говори глупостей... - ...Хронос и Венера, - продолжаю я. - Бог Времени и богиня Любви... - Хронос не бог, а титан. Плаваешь ты, как я вижу, в мифологии. Последние слова едва ли доходят до моего сознания, так как лицо женщины почти касается моего и не позволяет мне сосредоточиться. Эдит не противится, но ее поведение не выражает ничего другого, кроме терпеливой безучастности. Такого рода моменты в наших отношениях не больше чем игра, притом не такая уж интересная для партнеров. А ведь игры тем и отличаются, что все в них кажется настоящим, а на деле одна только видимость. Несколькими днями позже мне звонит Уорнер и спрашивает, не мог бы я зайти к нему. Что делать, как не зайти, хотя Уорнера я уже стал видеть во сне. Человек в сером костюме и с серым лицом встречает меня со своей холодной вежливостью, предлагает сесть и подносит сигареты. В последнем сказывается особая благосклонность, потому, что сам Уорнер не курит. - В тот день, когда вы рассказывали мне о своей поездке, вы умолчали кое о чем, - говорит Уорнер после того, как я закуриваю. - Если я и умолчал о чем, то лишь потому, что об этом вам должен был рассказать другой. - Другой рассказал, - кивает библейский человек. - Но вы об этом умолчали. Вы мне не доверяете, Роллан? - Почему же? Разве я не позволил вам выудить из моей биографии все до последней мелочи... - Да, но это же я выудил, а не вы мне доверили. - Знаете, доверять в нашем деле и в наше время... - И все же, - прерывает меня Уорнер, - Райману-то вы доверили. - Стоит ли об этом говорить? Оказал человеку большую услугу. Услугу, которая мне ровным счетом ничего не стоила. Человек за столом окидывает меня испытующим взглядом. - Полагаю, вы имеете представление о характере этой услуги? - Естественно. В сущности, Райман мне сказал, что потом все объяснит, но так ничего не объяснил, да и я не расспрашивал его. Извините, но для меня это всего-навсего эпизод, который больше касается Раймана, чем меня. - Этот эпизод в одинаковой мере касается вас обоих. Райман поступил неправильно. Вы - тоже. Я пожимаю плечами - пусть, мол, будет так - и разглядываю свою сигарету. - У нашей фирмы широкие торговые связи со странами Востока, и мы желаем, чтоб самоуправство того или иного нашего представителя фирмы ставило нас под удар. Райман действовал на свой страх и риск и, вероятно, ради собственной выгоды, а вы ему помогали, хотя разрешения на это никто вам не давал. - Надо было меня предупредить, что я могу делать и чего - не могу. - Как же я мог предупреждать вас о том, что мне и в голову не приходило. Но теперь считайте, что вы предупреждены. "Зодиак" - коммерческая фирма, и ваши действия как представителя этой фирмы не должны выходить за рамки торговых отношений. Он опять смотрит на меня и добавляет уже более мягко: - Конечно, человек вы новый, и мы прекрасно понимаем, что главная тяжесть вины ложится на Раймана. Допускаю даже, что вы подумали, будто Райман действует по нашим инструкциям. - Я вообще над этим не задумывался, - признаюсь я с некоторым чувством досады. - Должен вам сказать, я уже почти забыл об этом. - Вот и чудесно, - удовлетворенно кивает Уорнер. - А теперь забудьте совсем. "Дойдет и до этого, - говорю я себе, выходя в коридор. - Но только после того, как выведем вас на чистую воду". Поворот неожиданный, хотя и не совсем непредвиденный. Райман, сомневаться не приходится, руководствовался их инструкциями и, скорее всего, инструкциями этого святого Адама. Первой их целью было проверить меня. Второй - вовлечь в их тайную деятельность. Теперь становится очевидным, что задача номер два, если она вообще существовала, отменяется. Они умывают руки. Райман, мол, действовал по неизвестно чьему наущению, но, во всяком случае, без ведома "Зодиака". Фирма опять встает во все своем испорченном блеске. Чем все это объяснить? Тем, что мне все еще не доверяют? Или, убедившись, что я не являюсь коммунистическим агентом, полагают, что я агент иного рода? А может быть, вообще во мне нуждаются? Тут есть над чем поразмыслить. Вечереет. Эдит стучится в дверь моего холостяцкого жилища, чтоб вытащить меня в кино. Нет ничего лучше жить рядом с любимой женщиной, но отдельно от нее. Особенно если эта женщина похожа на Эдит и никогда не придет к тебе сама, разве что вы договорились пойти куда-нибудь вместе. По правде говоря, мне неохота куда-либо идти, но я обещал ей и не вижу возможности отвертеться. - Ты мне ничего не рассказала про бинокль... - подсказываю я, когда мы выходим на улицу и раскрываем зонты. - Что тебе рассказывать, когда ты сам догадался. Рассматриваю "Зодиак". - И на кой черт тебе его рассматривать? - Позавчера вечером точно над кабинетом Эванса блеснул огонек. Если ты заметил, окно над кабинетом всегда закрыто ставнями. Но в тот вечер кто-то, видимо, открыл на мгновенье ставни и блеснул свет... - Этот "кто-то" всего-навсего уборщица. - Уборщица! В десять часов вечера? Да будет тебе известно, в семь часов "Зодиак" уже на замке. А уборщицы работают по утрам. - Мне все же непонятно, почему тебя так волнует тот огонек и то помещение. - Ты там бывал? - Я даже не представляю, как туда попасть. - А я знаю: туда можно попасть единственным способом - по лестнице, через кабинет Эванса. - Это мне не интересует. И тебя тоже не должно интересовать. - Но послушай, Морис: если в "Зодиаке" есть секретный архив, он должен храниться именно там. И занимается им Ван Альтен. Ван Альтен - второй секретарь Эванса. Этот замкнутый, мрачный тип появляется в коридорах очень редко. - Ладно, - киваю я. - Авось с помощью бинокля тебе удастся прочитать секретные бумаги. Он показался мне достаточно мощным для такого дела. Этим разговор кончается. Фильм, к моему ужасу, оказался каким-то гибридом любовной истории со шпионажем; обоих партнеров убивают у берлинской стены. Кинотрагедия доходит до моего сознания весьма смутно, отрывочно, потому что все это время меня занимает трагедия иного порядка, то есть моя собственная. Трагедия человека перед наглухо закрытым сейфом. Я лишен даже возможности ознакомиться с обстановкой, поскольку постоянно нахожусь в изолированном кабинете и могу наблюдать только фигуру своей секретарши. Я не в состоянии что-либо уловить из случайных разговоров, поскольку они ничего не содержат. Я не могу сам вызывать кого-либо на разговор - запрещено, не могу следить за кем бы то ни было - запрещено, не могу делать попытки пробраться куда-либо - это тем более запрещено. Не могу воспользоваться имеющейся аппаратурой. Не могу прибегнуть к услугам Эдит, потому что это слишком рискованно и, по-видимому, бесполезно. И поприжать никого не могу. Тогда что же я могу? Ходить в кино? Заниматься служебной перепиской? Развлекаться с женщиной, которая ничего интересного во мне не находит? Скучать? Трепать себе нервы? Ждать? - Грустно, правда? - спрашивает Эдит, когда мы выходим из зала. - Очень! - отвечаю я, думая о своем. - Хотя довольно правдоподобно. - Трудно сказать. Не разбираюсь в этих делах. - Я тоже. Но кажется правдоподобным. - О да! Поскольку кончается трагически. Трагический конец всегда похож на правду, потому что в жизни многое кончается трагически. - Ты так думаешь? - Что тут думать, когда это очевидно. - Говорят, будто есть на свете и счастливые... - Говорят... А ты спроси у того, кто так говорит, где эти счастливые. Мы медленно идем по Кальверстрат, как всегда, особенно по вечерам, запруженной народом. Кальверстрат в Амстердаме - царство пешеходов, в эти отвоеванные ими пределы не может сунуться ни одна машина. Каким-то чудом обходится без дождя, зато все заволакивает туман, и сквозь его полупрозрачные рваные завесы освещенный мир улицы являет собой странное видение. Неоновые огни реклам, светящиеся витрины, силуэты прохожих - все это проступает так смутно, неясно, как будто на размытом водой рисунке. - Ты, Морис, вечно какой-то угрюмый, - нарушает молчание Эдит. - Странно, в тебе столько энергии, ты бы должен быть жизнерадостным. - Зато ты само веселье. - Ага, а откуда мне его брать? - Возвращайся время от времени к воспоминаниям детства, - советую я. - К воспоминаниям детства? Ничего более грустного в моей жизни не было. "Совсем как в моей, - отмечаю про себя. - Только сейчас и мне не до воспоминаний". - Твой отец был... - Ужасно кислый и прижимистый, - беззастенчиво лгу я, поскольку мне даже не известно, кто был мой отец. - А мать... - Плаксивая, пропахшая валерьянкой, - продолжаю лгать, так как не знаю и матери. - И все-таки они устраивали тебе елку, дарили подарки... - Из этих "полезных" и дешевых, что продаются в картонных коробочках, - пытаюсь я импровизировать. - А тебе так-таки ничего не дарили? - Кто мне мог дарить? В рождество нас водили на елку, ту, что устраивало общинное управление, на ней, правда, висели кое-где игрушки, и каждый из нас надеялся получить подарок, но игрушки с елки никогда не раздавали, потому что нас было так много, что двух десятков игрушек было бы слишком мало. - Ну вот, все же была елка, - примирительно вставляю я. - Елка... Елка для детей бедняков... Может ли быть что-нибудь более грустное. Лучше бы их вовсе не устраивали, этих елок для бедных. Мы выходим на берег канала. Над водой протянулись гирлянды электрических лампочек, сейчас все они горят, поскольку сегодня суббота, и это наводит меня на мысль, что спешить нам некуда и мы можем зайти куда-нибудь посидеть. В частном, уютно помещении находим свободные места. Столиками здесь служат тщательно отполированные бочонки. На бочонок нам ставят бутылку красного вина и что-то из еды. Люди негромко беседуют, обстановка располагает к отдыху. Но вот перед стойкой появляется длинноногий и длинноволосый юноша с гитарой. "Ну все, - мелькает у меня в голове, - придется бежать!" Но счастье в этот вечер нам не изменяет - косматый оказался лиричной натурой; выдав несколько погребальных аккордов, он начинает петь, и его бархатный голос тотчас же овладевает вниманием всех: Нет, не обещай мне безоблачных дней, безбрежной лазури и солнца. Мне по сердцу дождь, этот серый туман, не надо, оставь мне плохую погоду. Затем идут еще несколько куплетов, напоенных влагой и скорбью, за каждый следует рефрен: Пускай меня хлещут и ветер, и дождь. Что может быть лучше плохой погоды? - Полезная мораль, - замечаю я, когда длинноволосый заканчиваю свою элегию. - Поскольку плохого в жизни куда больше, чем хорошего, не остается ничего другого, кроме как смириться с ним. - Примиренческая позиция, - брезгливо морщит нос Эдит. - Ненавижу я ее. - И добавляет: - А песня хорошая. "Да и вино неплохое", - готов продолжить и я, чтобы не заниматься пустыми разговорами, заказываю вторую бутылку. Наконец мы выходим на улицу. Ночь совсем как в той песне. Моросит дождь, на ветру мечутся тучи водяной пыли, раскачиваются гирлянды электрических лампочек, а в канале неслышно струится вода, унося желтые и лиловые отражения огней. Мы медленно идем по набережной, не обращая внимания на дождь, совсем как старожилы. Я уже намериваюсь повернуть в переулок, ведущий к дому, но Эдит ловит меня за руку. - Пройдемся еще по набережной. - Ты хочешь сказать - до "Зодиака"? - Только посмотрим. - Послушая, Эдит... - А что в этом особенного, господи! Прогуливаемся, как все люди. - Тут никогда не бывает прохожих, особенно в такой час. И потом, нам совсем не по пути. Все же долг кавалера побуждает меня уступить ей, и мы продолжаем медленно идти вдоль канала, подталкиваемые мокрым ветром. - С чего ты взяла, что в помещение можно попасть лишь через кабинет Эванса? - спрашиваю я как бы ради того, чтобы поддержать разговор. - Я это знаю. - Я тоже знаю, но не в это дело. Как ты узнала? Видела сама или выпытала у кого-нибудь? - Ох, опять ты за свое, - вздыхает Эдит. - Выпытывать я не собиралась, можешь быть спокоен. Достаточно заглянуть к секретарше Эванса да повнимательней приглядеться к фасаду, чтоб в этом убедиться. - А почему ты думаешь, что там хранится архив, да еще секретный? - Потому что, когда я однажды копалась в общем архиве и кто-то пришел за каким-то документом, чиновник сказал: "Это не у нас. Это в архиве председателя". Значит, если в "Зодиаке" вообще хранятся какие-то бумаги по части особо секретных сделок, то искать их следует в архиве Эванса, а не в общем архиве. - Глупости! Как ты не можешь понять, Эванс в этом учреждении только для парада. - В торговых делах - да. Но я полагаю, что у этого человека есть и другая специальность... - У каждого есть вторая специальность. Одни в свободное время ходит на рыбалку, другие собирают почтовые марки, третьи занимаются шпионажем. Экономическим, конечно. - Ты просто невыносим. - Но если у Эванса есть архив, - продолжаю я, стараясь укрыться под зонтом Эдит, - и если в этом архиве действительно хранятся серьезные вещи, он бы не стал доверять их местному человеку вроде Ван Альтена. - Ван Альтен вовсе не местный. Его привезли из Америки, куда он эмигрировал во время войны. - Ты из пальца высосала? - Случайно узнала, - отвечает женщина. Мне не терпится возразить на это "случайно", но Эдит, шикнув, замирает у самого моста. Прямо перед нами высится темный фасад "Зодиака". В сущности, это четыре старых узких здания, прижавшихся друг к другу. Внутри их основательно переоборудовали и соединили коридорами. Здания трехэтажные, только одно, угловое, имеет четыре этажа. Весь третий этаж в нем занимает кабинет Эванса с приемной, в которой находится секретарша. Если в приемной никакой лестницы нет, очевидно, в помещении под кабинетом можно попасть только через кабинет самого Эванса. Четвертый этаж, к которому сейчас прикованы наши взгляды, имеет два окна, и оба плотно закрыты железными ставнями. - Смотри! - шепчет Эдит. Сквозь узенькую щелочку под ставне пробивается желтоватый свет. - Похоже, Ван Альтен еще роется в архиве, если это вообще архив, - бормочу я. - А может, ночное дежурство, - высказывает предположение Эдит. - Пошли, - говорю я, - а то снова пустили душ. Дождь и в самом деле усилился. Не успели мы тронуться с места, как хлопнула парадная дверь "Зодиака". Прямо на нас шел человек. Эдит удалось разглядеть: это был Ван Альтен. Но желтый свет продолжает цедиться сквозь щелку под ставней четвертого этажа. Я быстро поворачиваюсь спиной к зданию, обхватываю обеими руками женщину и долго целую ее. И не знаю, ее ласковые губы тому причина, или эта дождливая ночь, или рассказ про елку для бедных, но объятия мои вдруг становятся сильными и страстными и продолжаются до тех пор, пока проследовавший мимо нас человек не повернул на мост. - О Морис! Ты еще никогда меня так не целовал, - произносит Эдит после паузы. 7 Итак шел сентябрь. Остается только добавить, что речь идет о втором. Уже год, как меня приютил Амстердам и я живу в большом семействе "Зодиака", а от цели я все так же далеко, настолько далеко, что у меня даже нет четкого представления, какова она, эта цель. Я сижу в своем кабинете и просматриваю сегодняшнюю почту. Нависшие дождевые тучи лениво ползут к морю, и небо от них какое-то лилово-серое. Иногда между тяжелыми тучами образуется небольшой проем и сквозь него падает сноп солнечных лучей, ярко освещая какую-нибудь колокольню, окрашенную в зеленый цвет, или крутую черепичную крышу. Но тучи быстро смыкаются, и на улице снова делается уныло и сумрачно, как в погребе. Моя секретарша на месте, то есть целиком в поле моего зрения, всякий раз как я отрываю взгляд от писем. Она погружена в чтение какой-то книги, вероятно по истории кино. После "серьезного джаза" это второе увлечение Эдит, для меня столь же необъяснимое, как и первое. Смотреть фильмы - это еще куда ни шло, по крайней мере можешь убить время. Но слепнуть над томищем, чтобы узнать, кто, как и с какой целью делал эти фильмы, такое уже не укладывается в моем воображении. Я бы легко мирился с этой причудой моей секретарши, не отвлекай она меня от раздумий своей манерой сидеть, небрежно закинув нога на ногу. Было бы несправедливо утверждать, что я пухну от безделья. Напротив, со сделками все обстоит благополучно, и мы с Карлом Ришаром, как последние дурачки, радуемся тому, что "Хронос" прочно обосновался на некоторых рынках и уже прокладывает себе путь на Запад. Среди лежащих передо мной писем есть довольно пространные. Это свежие заказы, и мне невольно приходит в голову мысль, если бы и в другом деле все складывалось так же удачно, можно было бы пуститься в пляс. Однако с другим делом у меня что-то не клеится. Искусство ждать. И все-таки ожидание не всегда приближает нас к цели. Можно терпеливо, до самоотвержения ждать поезда там, где он не проходит. Порой мне начинает казаться, что я в аналогичном положении. Я обосновался в "Зодиаке" и воображаю, что совершил бог весть какой подвиг, а, в сущности, у меня нет никаких доказательств, что "Зодиак" не просто коммерческое предприятие. Наоборот, наблюдения убеждают меня в том, что это обычная, хотя и весьма солидная, фирма, поддерживающая деловые отношения чуть ли не со всем миром и торгующая всевозможными товарами: стиральными машинами и холодильниками, пылесосами и электрическими плитами, электробритвами и фотоаппаратами, радиоприемниками и телевизорами и даже часами "Хронос". Короче, располагающая всем, кроме необходимой мне информации. Ван Вермескеркен поглощен торговыми операциями. Начальник отдела вроде меня может войти к исполину в любое время и ничего подозрительного не обнаружит. Какой отдел ни возьми, шефы корпят над бумажками. Один Адам Уорнер несколько менее доступен, но и его задачи едва ли выходят за рамки подбора кадров. Эванс, можно подумать, вообще ничем не занимается, разве что устраивает приемы, подписывает контракты да время от времени встречается с приятелями по случаю очередной попойки. А для председателя такой фирмы, как "Зодиак", это вполне нормально - ничего не делать. Когда я спросил однажды у Эдит, как ей удалось выведать, что у Эванса есть вторая специальность, женщина ответила: - Я и не старалась выведывать. Просто у меня есть глаза. - Я тоже не слепой. - Да, но ты бегаешь по коридорам и не роешься в архиве, как я. У Эванса, который ничего не делает, слишком большой личный персонал. - Персонал, состоящий из двух человек. - И еще трех-четырех, что не находятся при нем неотлучно. Позже я убедился в ее правоте. Только те трое-четверо, что не находятся при нем неотлучно, скорее всего, выполняют работу прислуги. Хозяин, пусть он даже дутая величина, не может обходиться без слуг, раз он владеет роскошным особняком и загородной виллой. Райман. Во всей задаче пока что это единственное неизвестное, которое мне удалось найти. Но сколь велика от этого польза? Одно время мой контакт с Моранди казался мне пределом мечтаний. Сейчас я в контакте даже с его шефом, и в каком контакте - нас связывает почти дружба. И все-таки мне кажется, что я осужден вечно дожидаться поезда, который либо вообще не существует, либо проходит где-то в сотнях километров отсюда. Эдит вправе упрекать меня в самоуверенности. Иной раз я потрясаю этим для острастки, однако только мне ведомо, насколько присуща мне самоуверенность, особенно после года бесплодного ожидания. Имей я в своем распоряжении людей и необходимую экипировку, Райман наверняка привел бы меня к следующему звену в цепи. Только это все пустые мечты, чтобы коротать время. Вся моя команда - это я сам, а согласно инструкциям, подслушивание и слежка - вне полученных мною правил игры. Не говоря уже о том, что в данных условиях это трудноосуществимо. Разумеется, у меня есть некоторая аппаратура - мои глаза и уши, - которая тоже могла бы выполнять определенную работу, если принять во внимание, что почти каждый день я встречаюсь с Райманом, чтобы распить бутылочку мартини. Но и в этих интимных беседах наши откровения ограничиваются общими темами о погоде, о новых фильмах, о женщинах как таковых, да о проблемах рекламы. Последний, более серьезный разговор состоялся после того, как меня вызывал к себе Уорнер. - Впутались мы в историю, - пробормотал тогда конопатый. - В сущности, я тебя впутал. Хорошо, что все обошлось благополучно. Прости и забудь! Вот и все, если не считать того, что мы съели и выпили. Не стал я ни прощать, ни забывать, и Райман по-прежнему остается у меня на примете, но толку от этого пока никакого. Конопатый постоянно разъезжает - то он в Венеции, то в Женеве, он же устраивает встречи, обеды в честь того или другого лица, и вся эта суета вполне естественна для такого бога рекламы, как Райман, но для того, чтобы понять, где кончается то, что естественно, и начинается нечто другое, надо обладать целым взводом помощников, и притом не третьеразрядных. Я уже заканчиваю просмотр корреспонденции, во время которого позволяю себе заниматься обдумыванием вещей вроде тех, о которых только что шла речь, как в коридоре раздается мелодичный и многообещающий звонок: сегодня пятница, конец рабочего дня, конец рабочей недели. Эдит отрывает глаза от книги и смотрит на меня, но, так как я все еще занимаюсь письмами, она снова погружается в чтение. Это мне нравится в ней: чиновничьи замашки ей не присущи. Едва замолчал звонок в коридоре, зазвенел телефон. Секретарша отлично знает, кто мне может звонить, поэтому нажимает на кнопку, и я поднимаю трубку. - Морис, зайдем выпьем по стаканчику или ты торопишься домой, мой мальчик? - Я не против, при условии, что угощаю я. - Чудесно. Через пять минут в кафе. Вручив папку с корреспонденцией Эдит, я встаю. - Мы с Райманом заглянем в кафе на углу. Пойдем, если хочешь. - Ну нет, мерси. Только смотри, чтоб он тебя не потащил по всяким там стриптизам. Мы приглашены на вечер к Питеру. Еще одна положительная черта в характере моей секретарши: она способна предоставлять свободу, не следует тенью, как ревнивая жена. Раймана я застаю за столиком у самого окна. Столики здесь маленькие, потому что и само кафе невелико; кокетливое заведеньице, отделанное пластиком, с неоновым светом, с зеркалами, рассчитано на пять-шесть человек, хотя здесь находят приют добрых три десятка детей "Зодиака". - Давай возьмем целую бутылку, а? - предлагает конопатый, когда я усаживаюсь напротив него. - Надо пожалеть официанта, смотри, какое столпотворение. Целая бутылка мартини - многовато для скромного аперитива, однако опасность не столь велика, если учесть, что мой партнер опрокидывает рюмки как в прорву. Нам приносят ведерко со льдом, бутылку и газированную воду, и Райман с видом профессора, готовящегося к ответственной лекции, наполняет бокалы. У него всегда серьезный вид, особенно перед большой выпивкой. Пропускаем по глотку мартини, чтобы определить его температуру. Потом следует вступительный вопрос: - Ну, что нового? И мой неизменный ответ: - Если не считать очередных сделок, ничего. В трех шагах от нас, возле бара, пьет и ведет беседы низший персонал. До меня долетают обрывки фраз. Ничего существенного. Всегда ничего существенного. За окном размеренным шагом проходят Ван Альтен с поникшей головой. - Подобные типы - для меня загадка, - говорит Райман, завидев архивариуса. - Для меня тоже. Особенно этот. Но об этом лучше помалкивать. - Я ни разу не видел, чтобы он зашел в кафе... - Вероятно, ему не хватает денег. - И он не в состоянии расстаться со своей траурной маской. - А может, страдает печенью. - Возможно. А что касается денег, то я с этим не могу согласиться. Я и сам вынужден считать деньги, однако это не мешает мне жить по-человечески. - На избыток денег никто никогда не жалуется, - философски замечаю я. Райман задумчиво смотрит на меня, потом говорит почти шепетом: - Если бы наш дорогой Адам не совал всюду свой нос, у нас их было бы куда больше, и у меня, и у тебя. - Ты думаешь? - Я в этом уверен. - К сожалению, у этого Уорнера достаточно длинный нос. - Не такой уж он и длинный. Тут, скорее, виновата моя наивность. Этот человек так умеет заморочить тебе голову своими вопросами, что, сам того не ведая, можешь обронить что-то, что можно было бы и не выкладывать. Но это послужит мне уроком. В конце концов, мы боремся за дело свободного мира, а не ради выгоды. Верно? - По правде сказать, Конрад, дела свободного мира мало меня интересуют, если они не приносят мне выгоды. Может, это покажется тебе меркантильным, но жизнь слишком коротка и дается нам один раз, так что... - Совершенно верно! И все-таки, если хорошие доходы приносит твоя деятельность на благородном поприще, то удовлетворение больше... - Тут ты прав, - соглашаюсь я в свою очередь. - Гарнир - вещь полезная, и все же она остается гарниром. Единомыслие в затронутом вопросе вдохновляет нас налить еще по рюмке и выпить, глядя друг на друга с чувством полной солидарности. - Если ты готов хранить тайну, то, мне думается, мы могли бы состряпать кое-что полезное для нас обоих. - Райман опять переходит на шепот. - Конрад, я твой друг, и, надеюсь, я это доказал. Но мне бы не хотелось рисковать своим местом... - Такой опасности не существует, - успокаивает меня конопатый. - Все будет идти своим чередом. Несколько поездок на Восток с целью расширения рынков. Ездить будешь ты один, так что никаких свидетелей. Ван Вермескеркен тебе не откажет - это в интересах дела. - А риск? - Минимальный. Выгода куда больше. Впрочем, ты в этом сам убедишься. - Но я не располагаю данными. По губам Раймана скользит едва заметная усмешка. - Считай, у тебя в кармане пять тысяч за удар. - Ты меня искушаешь, Конрад. - Я оказываю тебе мелкую услугу, и только. Помолчав, я говорю как бы в раздумье: - Скверно то, что минимальный риск, когда он часто повторяется, перестает быть минимальным. Если тебя не сцапают в пятый раз, то уже в десятый это случится наверняка. - До десятого дело не дойдет, - качает головой Райман. - Если ты занялся подсчетом барышей, то не стоит умножать цифру пять с тремя пулями больше чем на шесть. По одной поездке в каждую социалистическую страну. Так что риск остается минимальным. - Ты и в самом деле искушаешь меня, Конрад. - Подумай! - усмехается конопатый, снова наполняя бокалы. Потом неожиданно меняет тему разговора: - Как себя чувствует наша дорогая Эдит? Я что-то бормочу в ответ: неплохо, мол. - Редкая женщина! Не будь она выше меня ростом, тебе, мой мальчик, пришлось бы ох как страдать от ревности. Отпив мартини, я терпеливо готовлюсь к разговору на затронутую тему. Раз уж речь зашла о гарнирах, этот человек в момент выпивки не может не коснуться области секса. Домой я возвращаюсь в несколько приподнятом настроении и, зайдя к Эдит, вслух недоумеваю и дивлюсь, как это иные люди в предпраздничный день способны валяться в постели. - Ты бы мог постучать, - говорит секретарша, лежа на кровати в одной комбинации с книгой в руке, проигрыватель оглашает комнату саксофонной истерией. - На лестнице я подумал, что надо бы обязательно постучать, но в последний момент забыл, - оправдываюсь я. - Не удивительно, если учесть твое состояние, - отвечает секретарша и, поднявшись, начинает одеваться. Было бы наивно полагать, что сосуществование с этой редкой женщиной не что иное, как сплошной медовый месяц. Замечу для ясности, что Эдит чем-то напоминает здешний климат - бесконечная череда туч, потом немножно солнца, потом снова пять часов подряд пасмурно, какой-то минорный сумрак. В поисках минутного уединения выхожу на террасу, в этот райский оазис с вечнозелеными кустарниками, с которых скатываются капли только что выпавшего дождя. Наконец-то после целого года истязания медленным огнем я получил открытое предложение. Выходит, Райман действует самостоятельно, то есть по своей линии, вне "Зодиака", и люди "Зодиака" используются не потому, что они относятся к этой фирме, а потому, что они с Райманом на короткой ноге. Проще простого, и все же я не могу в это поверить. Пристальный интерес Бауэра к "Зодиаку" - не зря же он обеспечил мое проникновение сюда, - предельная осторожность, и мнительность Уорнера, настойчивая слежка в первые месяцы, посылка в Болгарию с целью проверки - не закрывать же на все это глаза. Более вероятно другое; Райман действует в соответствии с инструкциями "Зодиака", точнее - по инструкциям самого Уорнера, однако смысл инструкций в том именно и состоит, что Райману подлежит действовать от своего имени и даже вроде бы против воли администрации. Год назад я истолковал бы это мизансцену как признак непрочного доверия. Теперь доверие ко мне заметно упрочилось, однако мизансцена сохраняет свое значение как мера предосторожности или как характерная особенность стиля работы. В случае, если я или кто другой провалится, "Зодиак" остается непричастным, все внимание сосредоточится на Раймане и его воображаемом вдохновителе. - Закрой, ради бога! Холодно... - слышится голос Эдит. "Холодно? - мысленно переспрашиваю я, прикрывая дверь. - Потрогай мой лоб, тогда узнаешь, холодно или жарко". У меня жар не столько от выпитого мартини, сколько от всех этих нерешенных вопросов, которые играют в чехарду у меня в голове, образуя там хаотические нагромождения. Райман, по всей очевидности, доверяет мне. Полагалось бы радоваться: меня включают в систему. А что получается на деле? В системе мне отводится роль шестеренки, которая ничего не должна знать, кроме двух соседних шестеренок; с одной стороны, конопатый, с другой - местный предатель, с кем мне придется иметь дело единственный раз. Пять тысяч за удар. Но каждый удар и даже все шесть, взятые вместе, не принесут больше того, что мне уже известно. Метод работы - по крайней мере с внештатными сотрудниками - уже ясен: по одной поездке в каждую социалистическую страну, после чего ты выходишь из игры или навсегда, или на долгие годы, как случилось с Моранди. При таком положении вещей риск для внештатников действительно невелик, что же касается штатных, то они и вовсе ничем не рискуют. Правда, из этих штатных мне знаком только один, и у меня нет никаких шансов расширить круг подобных знакомств. Я смотрю - в который уже раз в течение года! - на фасад "Зодиака", смутно вырисовывающийся в вечернем сумраке, там, между крышами домов. Все этажи трех прижавшихся друг к другу зданий не представляют никакого интереса: внизу - канцелярия с окошками для посетителей, повыше - службы отдельных департаментов, еще выше - руководители отделов, среди них шеф "Хроноса". А вот четвертый этаж углового здания с единственной комнатой над кабинетом Эванса заслуживает самого пристального внимания. Он едва виднеется в сумраке, тот четвертый этаж с двумя наглухо закрытыми окнами, однако я его вижу достаточно хорошо, или мне только кажется, что я его вижу, поскольку мне уже осточертело на него глядеть. И, как это не раз бывает, у меня в голове начинают копошиться всякие шальные идеи, войти в кабинет, швырнуть в лицо Эванса что-нибудь усыпляющее и взобраться по лестнице наверх. Глупость. Чистейшая глупость. Либо карабкаться с крыши на крышу, пока не доберусь до углового здания. Крыши крутые, но разве это крутизна для альпиниста? Глупость? Чистейшая глупость. При помощи веревки с крючком можно забраться на крышу четвертого этажа. Там есть слуховое оконце, правда заколоченное. Но его можно и открыть. А потом? Потом залезть на чердак. Есть чердак, должен быть и лаз. Если его нет, можно проделать. Таким образом, я добираюсь до комнаты. И до сейфа. На этом, ясное дело, все кончается. Несусветная чушь. - Пожалуй, мы можем идти, - оповещает Эдит, выглядывая из-за двери. - Конечно, если ты проветрился. - Мне показалось, что я проветрился, но теперь, когда я вижу тебя, у меня снова голова идет кругом. - Ты просто глупеешь от пьянства, - сухо замечает она. - А воображаешь, будто становишься ужасно остроумным. - От пьянства и от любви, - поправляю я ее. - У тебя такой вызывающий вид в этом платье, что человеку трудно удержаться от искушения потрогать тебя. Эдит и в самом деле очень хороша в нарядном, хотя и без особых претензий, платье приглушенно-розового цвета из брюссельских кружев. Еще одно немаловажное достоинство этой женщины: чувство меры. К сожалению, это платье слишко заужено в талии и, на мой взгляд, слишком подчеркивает ее прелести. Не обращая внимания на мою болтовню, Эдит надевает плащ, берет неизбежный в условиях этого города зонт, и мы отправляемся к Питеру Гроту. Мой приятель Питер Грот - художник и по чистой случайности живет на этой же набережной, где находится "Зодиак". Свое ателье он устроил в мансарде углового здания, в нижнем этаже которого располагается наше любимое кафе. Поэтому, когда я в мыслях принимаюсь грабить тайный архив "Зодиака", я всякий раз начинаю с того, что наношу моему другу удар в зубы, ошеломляю его, затем с помощью какой-нибудь стремянки забираюсь на крышу и отправляюсь в рискованное путешествие. Правда, у этого Питера такая хилая фигура, что если дать ему разок по зубам, то после этого он едва ли станет на ноги, чтобы продолжить свой жизненный путь. Хилый и худой, как вешалка, он обретает некоторую устойчивость вопреки всем законам природы только в том случае, когда пропустить в свою утробу изрядное количество спиртного. После этого его расслабленные конечности обретают жесткость, позвоночный столб деревенеет, как бы превращается в собственно столб, слова звучат воинственно, хотя и несколько неясно, как будто доносятся из морских глубин. К моменту нашего прихода художник пребывает в начальной стадии одеревенения, оцепенеть успели только нижние конечности, и потому он весьма напоминает вышагивающий циркуль. Питер открывает нам дверь, в доказательство своего радушия издает какой-то возглас, помогает Эдит снять плащ и вводит нас в свое ателье. В помещении до такой степени накурено, что в первый момент мужские физиономии, женские бюсты и абстрактные картины воспринимаются словно растворенные в сизом табачном дыму. Кроме нас присутствуют официальная приятельница Питера Мери и два художника с женами - этих я смутно помню после какой-то попойки, куда они пожаловали уже под конец. Женщины одеты так, что платье Эдит кажется мне скромным до целомудрия. Жены художников пришли в юбках, едва прикрывающих манжеты их чулок, а у Мэри, чьи гигантские формы исключают подобную фривольность, такое декольте, что бюст ее, того и гляди, освободится от корсажа. К слову сказать, эта рубенсовская Венера раза в два выше Питера и в три раза шире его, так что он вполне мог бы устраиваться на ночлег между двух ее симметричных холмов, если бы не угроза задохнуться. - Что бы вам предложить закусить? - спрашивает хозяин, шаря костлявыми руками среди множества бутылок - тарелок с едой и бутербродов на столе куда меньше. После короткого колебания Питер выхватывает бутылку мартини - он уже знает мой вкус - и церемонным жестом подносит нам налитые доверху бокалы. Притихшие было гости вдруг загалдели с такой силой, что Эдит от неожиданности чуть не уронила бокал. - Твой Матио мошенник! - кричит один из художников. - Зато остряк! А вот Поляков скучен - дальше некуда! - перебивает его второй. - О божественный Поляков! - раздается восхищенный женский голос, от которого звенит в ушах. - Поп-арт всех вас забил! - надрывается другая дама. - Поп-арт сродни грязному унитазу, - гундосит хозяин, покачиваясь, словно циркуль. И дальше в том же духе. Словом, идет непринужденная беседа. Поскольку характер разговора более или менее ясен, а упоминаемые имена мне ничего не говорят, я разваливаюсь в кресле, придвинув поближе мартини и тарелку с бутербродами, и предаюсь бездумному созерцанию. Эдит, чья умеренная натура не позволяет ей участвовать в этом состоязании крикунов, садится возле меня и дымит сигаретой, терпеливо ожидая, пока силы беседующих иссякнут. Развешанные по стенам картины - дело рук хозяина. Из всех современных мастеров он признает только себя. Это, должно быть, весьма ценные произведения, если принять во внимание количество израсходованной на них краски. Творческая манера Питера характерна тем, что он наносит на фанеру целые килограммы краски, после чего вступает в действие мастерок каменщика. Познакомились мы с ним случайно, в один из унылых зимних дней, в кафе. Началось, как это обычно бывает, с проклятий по адресу непогоды, затем мы угощаем друг друга, а под конец, когда я по своей бесхарактерности сболтнул, что мне по душе абстрактное искусство, Питер поволок меня в свое ателье, в одной руке - я, в другой - сетка с бутылками. Возможно, это знакомство осталось бы мимолетным эпизодом в нашей жизни, если бы под действием спиртного мне не пришло в голову на любезность ответить взаимностью. Мой жест выразился в том, что я купил одно из самых монументальных его полотен весом примерно двадцать килограммов. На следующий день Питер с помощью трех грузчиков лично доставил мне приобретенную картину, а когда ее вешали - руководил этой сложной операцией. Сперва он настаивал, чтобы его шедевр был повешен над моей кроватью, но я деликатно воспротивился этому, потому что оказаться раздавленным - это, по-моему, самая ужасная смерть. В конце концов художник уступил и повесил картину в холле, над моим письменным столом, так что с того самого дня я перестал работать дома. Погрузившись в воспоминания о нашем знакомстве, я, кажется, задремал. Когда меня окружает такой вот неутихающий галдеж, меня обязательно клонит ко сну. - Если ты шел сюда спать, надо было прихватить одеяло, - ласково шепчет мне на ухо Эдит. - Прости, дорогая, но я только прикрыл глаза, ибо то, что я вижу, возмущает мое целомудрие: все эти обнаженные груди, бедра... - Мог бы смотреть на меня. Я не обнажена. - Верно. Не совсем. - И было бы неплохо, если бы и ты выжал из себя два-три словечка, а то мы с тобой сидим, как глухонемые. Пока я ломаю голову, как включиться в светскую беседу, на помощь мне приходит Питер. - Милая Эдит, у меня есть для вас сюрприз. Удивительный сюрприз! Тише! - с трудом останавливает он присутствующих и идет в угол, где находится стереофонический проигрыватель. Мне уже ясно, о какой сюрпризе идет речь. Питер тоже, как Эдит, помешан на джазе. Пуская проигрыватель, художник попадает иголкой на середину пластинки, повторяет попытку еще и еще раз, пока наконец иголка не приблизилась к началу, затем царственным жестом указал на проигрыватель; вот, мол! От динамиков исходит довольно унылое и нестройное бренчание гитары. - В этом нет никакого ритма, - осторожно бормочу я. - Молчи, - осаживает меня Эдит. - Это тебе не твист, а серьезный джаз. - Не понимаю, почему серьезный непременно должен быть скучным... С упоением слушая нестройное бренчание, она зажимает мне рот. - Джанго Райнгард! - объявляет Питер, совсем как возвещают во дворце: "Его величество король". - Запись совершенно неизвестных импровизаций. Чудом обнаруженная несколько месяцев назад. - Он поистине фантастичен! - вздыхает Эдит. - Такую пластинку я подарю Доре. Эта фраза обронена мимоходом и вроде бы не имеет никакого значения. Но я ловлю ее и стараюсь сохранить в памяти. Дора... Что за Дора?.. Вероятно, Дора Босх. - Они бывают в магазинах? - обращается моя секретарша к Питеру. Однако вопрос ее тонет в общем шуме, который внезапно усиливается. - Обожаю Джанго! - Чепуха! Из пяти старых мотивов он делает один новый... - Ты бы послушал джаз "Месенджер"! - А Джерри Малиган... - Сидней Бекет... И прочая пеструшка. Вскоре серьезный джаз сменяется несерьезным. В динамике теперь звучит банальный рок, который воспринимается спорщиками как гимн примирения, все как один, в том числе и толстая Мери, вскакивают со своих мест и начинают кривляться кто во что горазд. Эдит тоже вовлечена против своей воли в танцевальные страсти. Однако мне удается выйти сухим из воды - я делаю вид, будто давным-давно уснул. - Дорогая Эдит, - говорю отеческим тоном, когда мы уже ночью возвращаемся домой, - у меня создается впечатление, что один мой совет, который я когда-то дал тебе, ты не принимаешь во внимание. - Какой именно? Ты мне даешь столько советов! - Все тот же: чтобы ты избегала случайных знакомств. Скажи, что у тебя общего с этой Дорой Босх? - Как это что общего?! Мы обе секретарши. - Конкретнее! - Однажды мы с нею встретились в магазине грампластинок на Кальверстрат. Обменялись несколькими словами. Выяснилось, что обе мы помешаны на джазе. Два-три раза дарили друг другу пластинки. Больше ничего. - Ты бывала у нее дома? - Еще нет. - И не придется. Вообще впредь никаких взаимных услуг, никаких интимностей. - Знаешь, Морис, я не забываю, что ты мой начальник, но твое опекунство уже становится невмоготу. - Оставь эту свою сцену для другого раза. Дора Босх - секретарь Эванса. - Ну и что из этого? - А Эванс терпеть не может, когда кто-то вертится вокруг его людей. Счастье, что он не пронюхал о ваших встречах в магазине. - Тебя преследуют призраки. - Эванс не призрак. И, должен тебе сказать, твои попытки добиться чего-нибудь через Дору Босх - детская затея. Дора не ступала и не ступит ногой в комнату на четвертом этаже. Так же как и ты. А твоя хитрость кончится тем, что тебя, а с тобой заодно и меня в один прекрасный день выставят из "Зодиака". Поэтому я настоятельно прошу тебя не забывать о нашей первоначальной договоренности. - Хорошо, Морис! - устало отвечает женщина. - Пусть будет по-твоему. Только не надо так дрожать за свое место. Выходные дни начинаются в атмосфере холодной войны. В субботу, ссылаясь на то, что она не голодна, Эдит отказывается идти в ресторан. Вечером тоже отказывается выходить из дому, потому что ей хочется спать. Я бы мог ей сказать, что дуется она напрасно, и настоять на своем, но, если человек начинает хандрить, лучше всего оставить его в покое, чтобы он сам избавился от хандры. Совершив небольшую прогулку, я устраиваю себе холостяцкий ужин с пивом и солидной дозой размышлений, затем снова иду гулять. Незаметно для себя оказываюсь на берегу канала. Это один из соединительных каналов, давно не используемый. У его левого берега в тени деревьев стоит на вечной стоянке несколько барж. В Голландии часто беднота живет на таких баржах, превратив их в жилища. Мое внимание привлекает вторая баржа справа. Оконце одного из помещений светится, в нем хорошо виден склонившийся над столом мужчина. Он ест. Это Ван Альтен. "Ну и что из этого, что Ван Альтен?" - говорю я себе, поворачивая обратно. Райман утверждает, что не может понять этого человека. Я тоже. Правда, мне удавалось несколько раз понаблюдать за ним издалека, чтоб лишний раз убедиться, что у этого мрачного человека укоренились автоматические и скучные привычки - от баржи до учреждения, от учреждения до баржи, с коротким заходом к булочнику, зеленщику и бакалейщику. Привезенный из Америки, вероятно, Эвансом, он живет в родной стране как иностранец. Никаких друзей, никаких развлечений, никаких страстей. Он спокойно чувствует в своей комнате без всяких занавесок, поскольку скрывать ему нечего, поскольку у него вообще ничего нет своего личного. Но отсутствие каких бы то ни было желаний - если это не заведомая глупость или проявление маниакального аскетизма - тоже подозрительно. Обычно человек подавляет свои желания во имя чего-то, тщательно скрываемого от окружающих. Какова же тайная страсть Ван Альтена и есть ли у него вообще такая страсть? Только к чему все это? Ван Альтен лишь маленькая деталь в сложном механизме, который необходимо постичь, чтобы проникнуть в стальной сейф "Зодиака". В здании фирмы Ван Альтен никогда не остается один, у входа всегда бдит портье; наверху, в комнате, где хранится архив, наверняка есть дежурный, если судить по узенькой полоске света. Ван Альтен не располагает ни малейшей возможностью что-либо вынести оттуда, так же как я не в состоянии заставить его это сделать. Ван Альтен - это то же, что Дора Босх, - одна из системы букв, образующих в определенной комбинации нужное слово. Вот чего не способна уразуметь моя секретарша, отваживаясь на столь глупый риск. А может, она уразумела, только нервы у нее больше не выдерживают - "Фишер и К", - и скрывающиеся за "Фишер и К" слишком ее торопят. Эдит, видимо, все же поддерживает с ними связь - письменную или встречаясь с кем-то - и, вероятно, снабжает какими-то скудными сведениями, по мере того как ей удается что-нибудь выведать во время посещений архива или разговоров в кафе. Ее задача куда проще - на экономические секреты никто серьезно не смотрит. А вот те, что стоят за спиной "Фишер и К", должно быть, ждут большего, они-то и давят на нее, и она запросто может сделать неверный шаг, если ее не придержать. Чтоб она не натворила глупостей, самое верное средство - отправить ее в родные места, но позволить себе такую роскошь я не могу, поскольку это не соответствует ни желаниям моим, ни возможностям. В моем положении не мешает иметь лишние глаза и уши, не говоря уже о прочих положительных достоинствах моего секретаря. Я снова на оживленных улицах, а мысли мои непрестанно копошатся вокруг загадочного ключа от проклятого сейфа. Верно, Ван Альтен и Дора Босх лишь буквочки в сложном слове-ключе. Но эти буквы при случае могут сыграть свою роль. В конце концов, ведь слово состоит из букв. Потому все они должны быть налицо. В воскресенье Эдит соблаговолила спуститься ко мне. Обычно в этот день мы обедаем дома, она сама готовит что-нибудь нехитрое из того, что есть в холодильнике. - Что тебе приготовить на обед? - спрашивает она чисто служебным тоном. - Какой-нибудь суп - может, от него улучшится настроение. - А что с твоим настроением? - Ничего. Я имею в виду твое. - Если бы ты действительно заботился о моем настроении, ты бы вел себя более прилично, - заявляет Эдит и удаляется на кухню. Коль скоро она взялась философствовать, дело пошло на поправку. Будем надеяться, обязанности хозяйки ускорят процесс выздоровления. Обед, приготовленный моей секретаршей, хорош тем, что не таит никаких неожиданностей: томатный суп и бифштекс с жареным картофелем. Разговор во время обеда - тоже. Здесь дома, разговор у нас не клеится. Не знаю, кто придумал эту глупую фразу: "Чувствуй себя как дома". Когда я дома, при каждом слове я вижу катушку с магнитофонной пленкой, которая неумолимо вращается где-то рядом. Внутреннее упрямство заставляет меня подолгу молчать. То, что катушка вертится впустую, доставляет мне удовольствие. Но поскольку молчание при известных обстоятельствах тоже говорит кое о чем, я не могу позвлить себе молчать и тогда приходится прибегать к пустой болтовне. - Дорогая Эдит, - говорю я, прожевывая бифштекс и заглядывая в местный еженедельник, - тут пишут о том, что великие державы ищут пути к взаимопониманию. Не пора ли и нам последовать их примеру? - Я себя не причисляю к великим, - отвечает она. - В отличие от тебя. - Я - тоже. Правда, порой я напускаю на себя важность, начинаю куражиться. В общем, я кажусь лордом только тем, кто не знает, что у меня этот костюм единственный. - Сегодня ты на удивление скромен, - сухо замечает секретарша. - Но это тоже поза. Нет, у тебя масса костюмов. Только все они карнавальные. И все в подобном духе - фразы, слова, паузы, а машина, стоящая где-то рядом, глотает их, чтоб превратить в десятки метров пленки, в документ, не имеющий ровно никакого значения. Досаднее всего, что эта невидимая машина подстерегает меня и вне дома. В ресторане и даже на улице, когда, почувствовав себя свободной, Эдит пускается в разговоры, совершенно невозможные дома, я не перестаю думать о скрытом микрофоне и вращающейся катушке, которая неутомимо отпечатывается и накручивает слово за словом, все, о чем бы мы ни говорили. Но человек ко всему привыкает. И всему плохому, существующему на свете, придумывает оправдания. Я, например, утешаю себя тем, что в наше время мысли пока что никому не удается записывать. И спешу воспользоваться этим. Голова прямо раскалывается от дум. Хотя и без пользы. Наступившая рабочая неделя обещает такую же скуку, какую я равными дозами принимаю столько недель подряд: подготовка предложений, переписка, просмотр почты, телефонные разговоры или пятиминутные доклады Вермескеркену. Но во вторник разыгрывается аттракцион, не укладывающийся в привычные рамки. Пробило пять часов, мы с Эдит отправляемся домой, и уже на тротуаре перед нами вырастает Райман. - Ах, какая удача! Меня послали за вами! Шеф приглашает вас на небольшой коктейль. Он ведет нас к стоящей поблизости машине, и, поскольку это черный "роллс-ройс" Эванса, спрашивать, о каком шефе идет речь, нет надобности. - Как это вдруг вспомнили о нас? - спрашивает Эдит с кислой миной, когда мы трое тонем на широком кожаном сиденье и бесшумная, словно катафалк, машина трогается с места. - Сами понимаете, такого рода дела происходят или неожиданно, или вовсе не происходят. Глядя на его бледное лицо и мутные глаза, можно предположить, что он прикладывается с самого утра. - Мы начали вчера, - поправляет меня Райман, как бы угадав мою мысль. - Я должен тебе сказать, наш Эванс исключительный человек. Сам я, как тебе известно, довольно-таки стоек, но перед шефом готов снять шляпу. Ничего с ним не делается, чемпион, да и только. "Шеф у себя на вилле". На жаргоне "Зодиака" это означает, что у Эванса запой. Председатель пускается в разгул редко, и это все стараются держать в тайне, а как же иначе - сан. Но, поскольку, войдя в раж, Эванс веселости ради приглашает на виллу и случайных женщин, отзвуки таких пирушек слышны подчас очень далеко. - Пожалуй, мы едем не вовремя, - бормочу я. - С опозданием на денек-полтора. - Глупости! Ты не знаешь Эванса: для него веселье только начинается. Хотя началось оно, в сущности, вчера. Сначала решили вспрыснуть сделку с "Калор". А когда стали пить по третьей, шеф мрачно поглядел на нас и говорит: "У меня дурное предчувствие!" Вот до чего хорошо соображает! Исключительный тип этот наш Эванс! - У меня тоже дурное предчувствие, - все еще с раздражением заявляет Эдит. - Мы произведем на всех плохое впечатление. Трезвые всегда производят неприятное впечатление. - Не бойтесь! - Райман делает небрежный жест рукой. - Уймите ваше сердце, мадам, и не бойтесь! Разве можете вы произвести плохое впечатление, даже если бы вы того хотели?.. А потом, вам нечего стесняться, можете производить такое впечатление, какое вам хочется. Наш председатель не придирчив... Исключительный человек! Оставив позади городские улицы, машина катит по шоссе в сторону Гарлема. Спина шофера, сидящего перед нами за стеклом, могуча и невозмутима - в стиле "роллс-ройса". Мы сворачиваем на проселок, и за окнами начинают мелькать деревья, редкие и тоненькие, потом деревьев становится больше, теперь они уже более крупные, наконец мы въезжаем в настоящий лес. Здесь царит сумрак и влага. Замедлив ход, машина делает плановый поворот и останавливается перед широкими железными воротами. Шофер нажимает на клаксон, ворота бесшумно распахиваются, и "роллс-ройс" едет по длинной извилистой аллее, образуемой высокими каштанами. Минуту спустя сквозь листву каштанов проглядывают белые стены двухэтажной виллы в стиле модерн, и мы останавливаемся перед парадным входом. Компания разместилась в огромном холле, и напоминает она не столько подгулявших, сколько чем-то ошеломленных людей. Мужчин здесь только двое - Эванс и начальник отдела радиоаппаратуры Пауль Франк, невысокий, плечистый, плотно сбитый субъект с вечно торчащим в углу рта мундштуком. Женщин вдвое больше, и вид у них такой, будто их доставили сюда прямиком с улицы. Все сидят в креслах вокруг низенького столика, сплошь заставленного бутылками и бокалами. Из приемника, откуда-то из глубины комнаты, доносятся приглушенные звуки танго, но присутствующие глядят в пол и словно слушают не танцевальную мелодию, а колокольный звон на собственных похоронах. Наше появление среди этого траурного уныния воспринимается как второе пришествие. Эванс торжественно, хотя и немного сутулясь, встает нам навстречу, целует руку Эдит, благосклонно здоровается со мной и ведет нас к дивану. - Разве я не говорил, что Конрад вернется, - самодовольно вещает Пауль Франк. - Конрад стоящий тип! Конрад не способен выкидывать номера, хотя и работает в рекламе. - Кони, миленький! Иди сюда! - лепечет в пьяном умилении красивая смуглянка. Райман подсаживается к ней, а мы с Эдит устраиваемся на диване по обе стороны от Эванса. - Не стану вам досаждать представлениями, - добродушно говорит шеф. - Все мы здесь люди свои. Он и в самом деле не настолько пьян, чтобы потерять самообладание, но усилие, с каким он контролирует свои движения, говорит о том, что выпил он изрядно. - Правильно, ни к чему нас представлять, - подхватывает одна из женщин, тощая, с бледно подкрашенными губами. - Важнее другое - кто нам будет наливать. Пауль Франк вскакивает и с готовностью перебирает бутылки на столе. - Что тут наливать, когда все уже выпито... кроме джина. Кому налить джину? - Ни в коем случае! - восклицает Эванс. - Употребление джина строго запрещено! Мы будем пить только легкие напитки. Он поворачивается к открытой двери и горланит с неожиданной силой: - Ровольт, дружище! Где же твои прохладительные? - Все готово, - слышится хриплый голос из соседней комнаты. В дверях показывается человек по имени Ровольт, он держит огромный поднос, заставленный бутылками виски, содовой, бокалами, льдом. Вся еда - маслины на крохотной розетке. Франк отечески обращается к женщинам: - Уберите-ка со стола, родненькие! Две рослые дамы с молодыми, но далеко не свежими лицами почти одновременно встают со своих кресел и не слишком ловко раздвигают посуду на столе, освобождая место для подноса. Ровольт с ужасающим звоном ставит свой груз, выпрямляется, и я узнаю его. Это тот самый мужчина с блинным бледным лицом и в зеркальных очках, что охал тогда в "бьюике". Очки у него в этот раз не зеркальные, а с дымчатыми стеклами, но выражение лица все такое же - отсутствующее и оттого страшное своим безучастием. - Наливай в чистые бокалы, дружище! - подает голос Эванс. - А я что делаю... - бормочет Ровольт тоном избалованного слуги, который не привык, чтоб его поучали. Откупорив бутылку виски, он для удобства сдвинул чистые бокалы в одно место и стал разливать, не обращая внимания на струйку, стекающую на поднос. Потом, считая свою миссию законченной, садится в кресло и закуривает. Во всей компании Ровольт, похоже, единственный непьющий. Каждый берет по бокалу, очевидно со смутной надеждой, что, может быть, сейчас все переменится к лучшему. Не будучи большим оптимистом, я тоже тянусь к подносу. Эванс поднимает свой бокал: - За наших новых гостей! Я решил не оставаться в долгу: - За хозяина! А сухопарая красотка с белыми губами добавляет: - И за всех остальных! - Чудесно! - соглашается Эванс, отпив солидную порцию. - Все тосты чохом. Это и есть наш стиль: время - деньги. Покончив с официальной частью, хозяин обращается к моей секретарше и вполголоса выдает ей комплимент по поводу ее платья. Платье ничем не примечательное, так же как его банальный комплимент, и на эти пустяки не стоит обращать внимания, потому что взгляд Эванса, насколько меня не обманывает мое зрение, прикован к ее коленям, выступающим из-под платья. Еще комплимент; хотя я и не расслышал, он, по всей вероятности, должен послужить мостом от мертвой материи платья к живой плоти его хозяйки. - Вы заставляете меня краснеть, - смущенно говорит Эдит, отклоняя любезность, чтобы вызвать очередную; отвратительная женская манера. Конечно, теперь следует новая словесная ласка. Секретарша смеется, как будто ее пощекотали. Эванс на время возвращается к своим обязанностям хозяина и, приветливо обращается ко мне, поднимает бокал: - Еще по глоточку, а? Глоточки у нас с ним на один аршин, потому что оба бокала осушены, как по команде. - Вы начинаете мне нравиться, мой мальчик! - признается Эванс, с одобрением глядя на мой бокал. - Ровольт, открой еще бутылку, дорогой! Ровольт отрывает взгляд от потолка, лениво встает и, обезглавив очередную "Королеву Анну", наполняет наши бокалы. - В сущности, я давно питаю к вам симпатию, мой мальчик! - не унимается хозяин в приступе сентиментальности и берет свой бокал. - Люблю, когда люди умеют работать, не поднимая шума. Нет, вы действительно мне симпатичны. И ваша секретарша мне симпатична. Какое стечение обстоятельств, не правда ли? Вы оба мне ужасно симпатичны... Тут он неожиданно хохочет, как будто изрек что-то весьма остроумное. Не понимаю, то ли отупел от выпитого, то ли это состояние вообще присуще ему. Я вовсе не хочу сказать, что он глуп. Напротив, в каких-то отношениях он достаточно умен и хитер. Но ведь нередко случается, что, обнаруживая в своем деле незаурядные познания и опыт, человек, выйдя за рамки своей профессии, оказывается посредственностью невероятной. Эванс снова обращается к Эдит, и это вынуждает меня принять облик скучающего - я чуть заметно позевываю, рассеянно потягивая виски, и глазею вокруг. Холл обставлен мебелью, которая сейчас способна ошеломить любого, хотя через год-два она уже будет казаться устаревшей. Темное дерево с инкрустацией из красной меди, яркая обивка - все нуждается в чистке, словно в давно необитаемом доме. Гости развлекаются кто как может. Райман усадил смуглянку к себе на колени и, запустив пальцы в ее прическу, смотрит на нее мутным взглядом. Пауль Франк пытается рассмешить женщину с известковыми губами анекдотом, но таких анекдотов она, вероятно, знает больше, чем он, поэтому тихо говорит с притворной наивностью: "Очень забавно" и "Но какой, однако, вы бесстыдник". Одна из дородных красоток пробует прельстить Ровольта, перед самым носом у него высоко закидывает ногу на ногу, а другая тем временем не сводит с меня карих глаз, как бы призывая: "Ну-ка, милый, смелей!" Легко сказать - смелей. Я чувствую, мне следовало бы удалиться и не мешать Эвансу секретничать с Эдит, в то же время меня удерживает опасение, что в мое отсутствие секретарша сделает какую-нибудь глупость. Смелей? Почему бы и нет. Встав, я направляюсь к подзывающей меня красотке и с небрежным видом сажусь на спинку ее кресла. - Как поживаете? - спрашиваю, пробуя свой английский. - Давно мы с вами не виделись. - Хватит заливать, - бросает она. - Мы с вами вообще не виделись. Но это не имеет значения. - Верно. Абсолютно никакого значения. Вам налить? - С удовольствием выпью. Только надо пересесть куда-нибудь. Наполнив бокалы, я помогаю женщине подняться и провожаю ее к кушетке, в угол, где стоит проигрыватель. Танго кончилось. Взяв первую попавшуюся пластинку, я ставлю на место прежней. По холлу разносится затасканная мелодия блюза "Сен-Луи". Мелодия меня захватывает, но не настолько, чтобы я не замечал, как Эдит издали следит за моими действиями, не оставаясь в то же время безучастной к ухаживаниям Эванса. - Давайте-ка заставим их поревновать, - лениво предлагает мне моя партнерша, возлежа на кушетке. - Каким образом? - Обнимите меня этими вот руками, которые остаются у вас без дела, и попробуйте поцеловать. - А не слишком ли это для начала? Она, знаете ли, опасна. Меня не удивит, если она выхватит из сумочки пистолет... - Да будет вам! - презрительно лепечет женщина. - Подайте-ка мне бокал. Я повинуюсь. Женщина отпивает большой глоток, и у нее рождается новая идея. - Раз вы не желаете, я подразню своего. Моя дама, очевидно, полна не только виски, но и самоуверенности. Она неторопливо встает с кушетки, сладострастно извивается, вращая своими гигантскими бедрами под звуки очередного блюза, этого гарлемского ноктюрна, и приступает к исполнению номера, на какой только и способна эта пьяная гусыня. Номер и в самом деле производит эффект, только не тот, на какой она рассчитывала. В то время как большая часть аудитории в алкогольном экстазе исторгает одобрительные возгласы, Эванс поднимается и уводит сконфуженную Эдит. Толстуха не замечает этого, потому что в данный момент обращена к ним спиной, зато вижу я. Без глупостей не обошлось. Сейчас моя хитрая секретарша попытается что-нибудь выудить у хозяина ценою своих прелестей. Ей даже в голову не придет, что люди, подобные Эвансу, чем больше пьют, тем крепче замыкаются, у них срабатывает профессиональный рефлекс. Дородная самка установила, что диван опустел, но делать нечего, и она продолжает стаскивать с себя одежды, подбадриваемая пьяными криками. Ровольт, словно загипнотизированный, таращит глаза на жирные телеса женщины. Пожалуй, пора заняться чем-нибудь полезным. Я делаю несколько шагов по холлу. Присутствующие - ноль внимания. Заглядываю в одну дверь: столовая, за ней кухня. Иду дальше. Мраморная лестница, покрытая бледно-розовой дорожкой, ведет на второй этаж. Пускай, думаю, ведет. Почему бы мне не побродить здесь - едва ли предоставится возможность побывать еще на этой вилле. И уж наверняка я не буду располагать таким безупречным алиби: ревнивец отправился на поиски своей легкомысленной подруги. Лестница приводит меня в холл, поменьше первого. Одна из четырех дверей не представляет интереса, так как выходит на террасу. Пробую ближайшую: на замке. Может быть, за нею укрылись Эванс с Эдит? Взявшись за ручку следующей двери, приоткрываю ее. Вот они где, прелюбодеи. Сидят себе на кушетке, комната нечто вроде рабочего кабинета или библиотеки - полумрак. Председатель обнимает женщину, туалет ее не совсем в порядке - стриптиз в первой фазе. Дверь приоткрылась бесшумно, однако из холла пролился свет, и партнеры оборачиваются. Лицо Эдит выражает смущение, Эванса - без выражения. Бывают моменты, когда в тебе может заговорить непрофессиональный голос. Или голос, рожденный дружбой, человеческой близостью, побуждающий тебя к действию: хватай-ка ее за руку и уводи от мерзавца. Это опасные моменты. - Извините, - говорю я и тихо прикрываю дверь. Спустившись вниз, иду через холл в прихожую, чтобы взять свой плащ. За мной следом бросается Райман. - В чем дело? Что-нибудь случилось? - спрашивает он, сразу догадавшись, что к чему. - Ничего особенного. - Но послушай, Морис: ты культурный человек, надо смотреть на это проще. - А я так и делаю. Только опасаюсь последствий. - Последствий? Какие последствия? Наш Эванс ни слова не скажет. Кончит пить и на другой день уже ничего не помнит. Однажды мы вот тоже так собрались, и какой-то тип... - Ясно, - говорю. - Ступай, тебя зовут. - Но ты в самом деле хочешь уйти? - Думаю, так будет лучше. Ступай, тебя зовут! Из холла слышатся громкие голоса женщин, хотя непонятно, что они означают. Махнув рукой Райману, я ухожу. Выход справа, но, поскольку внизу ни души, я иду налево. Уже смеркается. Аллея утопает в тени высоких каштанов. Пройдя метров двести, останавливаюсь. Здесь аллея образует большой круг и тянется обратно. За поворотом простирается лужайка, а за нею встает каменная ограда, обросшая плющом. Пустяк. Для того чтобы убедиться, что это действительно пустяк, я пересекаю лужайку и подхожу к самой ограде. В зарослях плюща обнаруживаю небольшую калитку с железной решеткой. Смотрю сквозь решетку: посреди просторной поляны стоит старая двухэтажная постройка, вероятно жилище садовника. Присмотревшись к дому, я прихожу к мысли, что здешний садовник, должно быть, маньяк. Во всяком случае, в области радиотехники. Высоко над крышей торчат прутья дипольной антенны. Было бы проще простого закрепить эти прутья на двух противоположных трубах параллельно коньку крутой крыши. Куда там: этот горе-садовник установил антенну так, что она пересекает конек наискосок и ее невидимые объятья направлены на восток-юго-восток. Судя по устройству антенны, можно предположить, что она обслуживает радиостанцию типа американской AN/gRC. Не числясь в разрядке сверхмощных, такие радиостанции способны работать на расстоянии до четырех-пяти тысяч километров. Дольше глазеть ни к чему. Я иду обратно и скоро нахожу главный въезд. Большие железные ворота на запоре, но сбоку есть калитка, открывающаяся автоматически нажатием кнопки. Выбравшись на лесную дорогу, шагаю в направлении к городу. Передо мной в сумраке маячит фигура женщины. - Эдит! Женщина оборачивается. Я приближаюсь, и мы молча идем рядом. По асфальту отчетливо стучат ее высокие каблуки. - Сегодня ты вел себя отвратительно, - говорит наконец секретарша. - Вот как? Не заметил. - Зато я все заметила. Ты нарочно увел ту бесстыжую бабу на кушетку и заставил ее раздеться, чтобы меня разозлить. - Не фантазируй. И вообще пора тебе отказаться от этой дурацкой тактики упреками предупреждать упреки. От меня ты даже намека не услышишь. - Еще бы. Сегодня ты ясно дал понять, что я для тебя ничего не значу. "Извините"... Только подлец способен сказать в такой момент "извините" и тут же смыться. - Давай не будем употреблять крепких слов, - спокойно предлагаю я. - Потому что и мне ничего не стоит употребить крепкое словцо, и ты знаешь какое. - Говори! - Не желаю. Но имей в виду, что сцену в библиотеке я воспринял как подлый удар. Из тех, запрещенных, в подложечную область. - Перестань поясничать. Если уж говорить о каком-то ударе, так это ты нанес его мне этой комедией в холле. - Ясно. А чтобы отомстить мне, ты бросилась в объятья Эванса. - Вздор. Просто у человека хватило такта избавить меня от этой постыдной сцены... - И предложить тебе другую, на мой взгляд еще более постыдную, с твоим благосклонным участием. - Нет. Он решил показать мне коллекцию старинных драгоценностей. - Что-то я драгоценностей не заметил. Кроме одной-единственной, слегка распакованной. - Надоели мне твои пресные остроты. - Ладно. Только и ты больше не должна угощать меня своими побасенками. Любая женщина, даже не настолько опытная, как ты, отлично понимает, если ей предлагают пойти посмотреть коллекцию... - Мне хотелось его охмурить... - С какой целью? - Думала, удастся что-нибудь узнать про сделку с "Калор". У меня такое чувство, что эта сделка имеет какие-то секретные условия. В общем, я решила поводить его за нос, но он оказался слишком прытким... и принял мое сопротивление за кокетство, потому что разве мыслимо, чтоб какая-то секретарша стала вырываться из объятий самого председателя, грубить и... - Хорошо, хорошо. И чем же кончился этот невинный флирт? - Чем он мог кончиться? Раз человек, от которого ждешь помощи, ограничивается дурацким "извините", приходится самой выходить из положения. Вырвалась, бормоча что-то вроде "оставьте меня, я боюсь", - и бежать. Словом, если это тебя интересует, пощечины я ему не дала. Так что можешь не бесноваться за свое место. Отвечать на ее выпад я не считаю нужным, и мы продолжаем брести в потемках по шоссе. Эдит, как всегда, довольно точно определила практическую сторону моих опасений. Что касается второй, то о ней она и не подозревает. Иной раз человек - даже такой, как я, - незаметно для себя настолько срастается с другим человеком, что чувствует его как часть самого себя. Физическое влечение тут играет свою роль, или укоренившаяся привычка, или впечатления детства, сиротского и печального, как твое собственное, или бог знает что еще, но ты уже не можешь обходиться без этого человека и напрасно убеждаешь себя, что он тебе нужен лишь постольку поскольку, напрасно себе внушаешь, что это мимолетная встреча, каких мало в жизни. - И долго мы будет так идти? - спрашивает Эдит. - Из-за этих туфель я останусь без ног. - А я тебя не заставлял выбирать обувь с такими каблуками. У тебя и без того рост дай боже. - Мне хотелось сравняться с тобой. - А может, с Эвансом решила сравняться?.. - Перестань... Ох, не могу больше! - Нам бы добраться до шоссе. Там мы остановим какую-нибудь машину. - До шоссе? А где оно? Когда ехали, мне казалось совсем близко... - Недалеко, - утешаю я ее. - Еще два-три километра. Выходим из лесу, и, как следовало ожидать, начинается дождь. - Только этого не хватало... - вздыхает Эдит. - Вот именно. Таким, как мы, только этого не хватает для полного удовольствия. Пускай меня хлещут и ветер и дождь. Что может быть лучше плохой погоды? - Не ожидала, что у тебя такая память, - смеется Эдит, несмотря на боль в ногах. - Особенно на такие глупости, как ты скажешь. Дождь начинает робко, будто пробует, что получится. Потом усиливается и вовсю стегает нас по спинам бесчисленными плетьми. Вокруг простирается черная равнина. В каком-то смутном лиловом сиянии угадываются тучи. Далеко впереди проносятся огоньки. Где-то там шоссе. - Нет, мне придется снять эти туфли, - стонет Эдит. - Без них будет лучше. - Какая дикость. Ты что, будешь топать босиком в такой дождь? Тогда мне придется тащить тебя на спине. Она опять смеется: - Меня тащить на спине? Бедняжка! И сколько же метров ты сможешь меня протащить? - Пока не выйдем на шоссе. - Мы говорим об этом шоссе, словно о какой-то обетованной земле, - замечает Эдит. - И совсем забываем, что никакая машина нас там не ждет. Не представляю, как мы доберемся домой. - Сперва стремись достигнуть близкой цели, а уж тогда более далекой. - Ты весь соткан из узкого практицизма. Удивляюсь, как ты запомнил эту песню. - И здесь сказался мой практицизм: чтоб не покупать пластинку. Упоминание о пластинке вызывает у меня кое-какие ассоциации, и я уже готов погрузиться в свои мысли, но Эдит отвлекает меня: - Тогда был чудесный вечер. Ты не забыл? Нет, не забыл. Потому что все началось с того проклятого поцелуя на мосту и с той ночи, когда я впервые ощутил в Эдит не просто женщину, а нечто большее. Потом эта история с елкой. К рождеству я притащил елку, ведь рождественский подарок принято класть под елку, а когда Эдит вечером вернулась домой, на зеленых ветках мягко мерцали разноцветные лампочки; женщина замерла перед деревцем и беззвучно глотает слезы. Я не поверил своим глазам - Эдит способна плакать. Плакала она, конечно, не из-за моей елки, а оттого, что вспомнила о чем-то сокровенном; впрочем, она даже на плакала, а сдерживала слезы, но это в конце концов одно и то же, и обнял я ее, чтобы утешить, а она вцепилась в меня и шепчет: "О Морис, зачем ты заставляешь меня плакать, это первая елка в моей жизни, первый теплячок" и тому подобные слова. А потом были и другие знаки внимания, не столь заметные среди мелочной повседневности, о которых не стоит и говорить. - Славный был вечер, - согласно киваю я в ответ. - Особенно если учесть, что до дома было рукой подать. - Перестань, - говорит она. - Хватит того, что я от туфель страдаю. Наконец мы вышли на шоссе. Но что толку? Редкие машины одна за другой проносятся мимо, обдавая нас фонтанами воды. Никто не обращает внимания на мою поднятую руку, если ее вообще и замечают. Дождь льет без малейших признаков усталости. Косые струи воды хлещут нас по спине и с мягким, ровным шумом стелются по асфальту. - Никакого смысла торчать тут. Давай добираться до Мюйдена. Женщина бросает на меня сокрушенный взгляд, и мы молча бредем вдоль шоссе по песчаной тропке. Эдит как будто не теряет присутствия духа, но ноги переставляет она с великим трудом. - Держись за меня, - предлагаю я ей. - Не думаю, что от этого мне станет легче, - пытается шутить женщина, опираясь на мою руку. В сотне метров от нас темнеет двухэтажное строение. Одно из окон первого этажа бросает на улицу широкий светлый луч. Подходим к живой изгороди, и я не без интереса заглядываю во двор. - Подожди здесь. Тихо открыв низкую деревянную калитку, я направляюсь к навесу у дома. Немного погодя возвращаюсь на шоссе, ведя велосипед, правда довольно подержанный. Благословенная страна, в которой на каждого гражданина приходится по велосипеду. - Морис! Никогда бы не подумала, что ты опустишься до уровня вульгарного воришки. - Ради тебя я готов совершить убийство. И потом, почему "вульгарного"? Я положил в почтовый ящик два банкнота. - Выдержит ли он нас? Ведь он совсем дряхлый... Однако велосипед оказывается выносливым. Именно потому, что он старый. Новые изделия, как известно, прочностью не отличаются. И вот мы летим по краю шоссе с "молниеносной" скоростью - двадцать километров в час, подхлестываемые дождем и подгоняемые ветром; после того как мы столько брели пешком, это беззаботное скольжение даже приятно. Сидя на раме, Эдит прижимается спиной к моей груди, она вся в моих объятиях, и я вдыхаю запах ее волос с таким чувством, будто стремлюсь не к дому, что стоит где-то там, в чужом городе, а к чему-то гораздо более прекрасному, что находится по ту сторону темного туннеля ночи. Эдит, вероятно, испытывает то же самое или нечто похожее, потому что то и дело прикасается щекой к моему лицу, но у нее есть то положительное свойство, что она не говорят, когда лучше помолчать, и мы все так же мчимся под легкий шелест шин и плеск дождя, пока не въезжаем на опустевшие улицы Амстердама и не останавливаемся у нашего дома. С подобающей галантностью я провожаю Эдит до верхнего этажа и, оставаясь кавалером до конца, захожу на минутку к ней. Бывают, правда, минутки, которые длятся довольно долго. Чудесная ночь может кончиться не так уж чудесно. Утром моя секретарша поднялась с температурой. - Простудилась. Ложись в постель. Она пытается возражать, но, поскольку ноги ее явно не держат, послушно возвращается в постель. Вскипятив ей чай и сбегав в аптеку за лекарствами, я отправляюсь в "Зодиак". Эванс, вероятно, еще в запое или приходит в себя, потому что его "роллс-ройса" не видно на обычном месте. Все намеченные на это утро дела откладываю в сторону, в обед навещаю Эдит и возвращаюсь на службу, потому что дел у меня сегодня невпроворот, но одно из них буквально не дает мне покоя. Два открытия, сделанные на вилле Эванса - Ровольт и радиостанция, - конечно, чистая случайность, но случайность эту я ждал больше года. Счастливая случайность не в счастье, а в конце ожидания: она всегда придет, если ты умеешь ждать. Гипотеза "Зодиак" плюс Центральное разведывательное управление нашла сразу два подтверждения: убийца Любо - один из телохранителей Эванса. Радиосвязь с агентурами в наших странах осуществляется людьми Эванса. Занимаясь коммерческой деятельностью в "Зодиаке" для отвода глаз, Эванс весь во власти другого ремесла - шпионажа. Солидная фирма, ее солидные сделки - это всего лишь легальный фасад крупного разведывательного центра. Тут напрашивается гипотеза: официальная деятельность главного шефа "Зодиака" протекает в учреждении, а неофициальная - на вилле, однако у меня уже достаточно фактов, опровергающих подобное предположение. Длительные, хотя и осторожные наблюдения убеждают меня в том, что Эванс редко ездит на виллу, а в своем служебном кабинете ежедневно проводит по восемь часов, хотя официальные обязанности отнимают у него не более часа, а то и полчаса в день. Вилла кажется слишком доступной, чтобы хранить там большие секреты, а домик садовника годится разве что для радиостанции. И легальную, и нелегальную деятельность фирмы Эванс, вероятно, направляет из своего служебного кабинета, и главные его помощники тоже, видимо, тут, в "Зодиаке", тогда как "домашняя прислуга" осуществляет его связь с радиостанцией. Открытие, покоящееся на предположении, интересно лишь одним: никакой практической ценности для достижения конечной цели оно не имеет. Больше того, обстоятельства, при которых открытие было сделано, могут оказаться роковыми на пути к этой цели. Где гарантии, что председатель забудет или сделает вид, что забыл инцидент с Эдит. Небрежный взмах руки, и я вылетаю из "Зодиака" либо один, либо в компании с любимой женщиной. Конечно, тучи на горизонте еще не основание, чтоб совершать опрометчивый поступок, но то, что я собираюсь совершить, рискованно. Как только в коридоре раздается мягкий бой часов, я оставляю свои бумаги, беру плащ и неторопливо выхожу на улицу. На улице я, против обыкновения, направляюсь не к кафе на углу, а в обратную сторону. Перед тем, как свернуть в переулок, незаметно оглядываюсь и, с удовольствием убедившись в своей правоте, все так же не торопясь иду дальше. Меня обгоняет кудрявая блондинка в темно-синем плаще. - А, мадемуазель Босх! Хорошо, что я вас увидел: вы мне напомнили про одно почти забытое обстоятельство. Девушка на мгновение останавливается, и я подхожу ближе. - Я вас не понимаю. Какое обязательство? - Видите ли, Эдит совершила великое открытие, но, так как она больна, мне приходится ее заменять. Речь идет о новых записях Джанго Райнгарда, которые я должен был купить и передать вам от ее имени. - Очень мило со стороны Эдит и с вашей стороны, - улыбается Дора Босх. - Но стоит ли брать на себя такой труд? - Стоит. Иначе она подумает, что я забыл. А ведь так оно и случилось. Дора говорит еще что-то о том, как она тронута, и мы продолжаем идти к Кальверстрат. - Должен вам сказать, импровизации Джанго действительно нечто особенное. Это вещи совершенно новые и пока мало кому знакомы. - Умираю от любопытства, - с детской непосредственностью восклицает девушка. - Джанго - мой кумир. - Лично я предпочитаю Бекета, - возражаю я, рискуя запутаться в именах. - О, Бекет, да! Но Бекет - это нечто иное. А Бени Гудман? - Фантастичен! - бросаю я, снова рискуя попасть впросак. Магазин достаточно далеко, чтоб израсходовать и остальные два имени, услышанные от Питера, и достаточно близко, чтоб обнаружить свое невежество. Купив две пластинки с записью Джанго - одну для Доры и одну для Эдит, - я предлагаю выпить по чашке кофе, потому что сейчас самое время для этого. - Даже не знаю, стоит ли мне соглашаться, - колеблется Дора. - Почему? - Знаете, мистер Эванс очень ревниво смотрит на связи своего персонала. - Какие связи! - протестую я. - Зайти на минутку в кафе - кому это может повредить? И потом, сегодня мистер Эванс за городом. Мысль о шоколадном торте заманчива, да и моя аргументация кажется довольно солидной, так что вскоре мы входим в кондитерскую и садимся в укромном уголке. - Не подозревал, что мистер Эванс до такой степени ревнив, - небрежно бросаю я, пока Дора занимается куском торта. - Дело не в ревности. Можно подумать, он и Ван Альтена ревнует, - усмехается девушка. - А в чем же? - Ни в чем. Просто принцип. - Обычно принцип имеет основание. Что плохого, например, в том, что мы с вами сели выпить по чашке кофе? - По-моему, ничего плохого. Но если он увидит нас вместе, я могу вылететь с работы. - Вы шутите. - Нисколько. Ева, его прежняя секретарша, вылетела именно из-за такого пустяка. Мигом вылетела, хотя считалась даже его приятельницей. - А, да, слышал: Ева Шмидт. - Ева Ледерер, - поправляет меня Дора. - В "Зодиаке" не было Евы Шмидт, по крайней мере при мне. - Может, он просто искал повод. Наскучила ему как приятельница, вот и решил избавиться от нее. - Вы этим склонны все объяснить, - улыбается Дора. - Только он избавился и от Ван Вели, а Ван Вели не был его приятельницей... - Ван Вели? Не слышал про такого. - Не удивительно, ведь вы у нас сравнительно новый. Ван Вели был вторым человеком в архиве и все же вылетел, хотя работник был неплохой. Да и Ева безупречная секретарша. - Раз они такие безупречные, значит, без работы не остались. - Нет, конечно. В сущности, Ван Вели не пришлось искать работу, потому что два дня спустя он утонул. - Самоубийство? - Говорят, но, возможно, и несчастный случай. А Еву через неделю взяли в "Райскаф". Правда, Арнем это не Амстердам. - Верно. Однако важно не только то, где ты живешь, но и сколько получаешь. Потому что будь ты в самом Париже, а живи как какой-нибудь Ван Альтен... - Ну, здесь никто не виноват. Разве что собственная скупость, - возражает Дора. - Копить деньги, чтобы жить на том свете, не особенно весело. Мы еще немного поболтали и поднялись. - Я вас прошу, не провожайте меня, - говорит девушка у самого выхода. - Нас могут увидеть, пойдут сплетни. И вообще в другой раз не останавливайте меня, пожалуйста. - Ладно. Можете быть спокойны. Не собираюсь доставлять вам неприятности. Она еще раз поблагодарила меня за пластинку, а я, в свою очередь, благодарю ее за информацию, хотя мысленно, после чего она уходит своей дорогой. Эдит в постели, но утверждает, что ей уже лучше. А пластинка Джанго совсем ободрила ее. - Никогда бы не подумала, что ты догадаешься купить, - замечает секретарша, ставя пластинку на диск проигрывателя. - Мне помогла твоя Дора, - признаюсь я. - Случайно встретил ее возле магазина, и у меня появилась идея подарить ей Джанго от твоего имени и тебе - от моего. Эдит смотрит на меня своим подозрительным взглядом, но ничего не говорит, и в этот момент раздаются звуки легендарной гитары. Фантастично! 8 У Эдит и на следующий день держится температура, и она не может выйти на работу. Неприятно, однако это упрощает мою задачу. Пользуясь тем, что начальству предоставлено право выходить в любое время, я покидаю свой кабинет за два часа до конца работы, отправляюсь на вокзал и сажусь в поезд, идущий в Арнем. К моменту прибытия в Арнем рабочий день еще не кончился. Во время войны гитлеровцы разрушили город до основания, поэтому здание вокзала, как и весь городок, построено заново, в современном стиле, если не считать нескольких памятников старины, которые удалось реставрировать. Я узнаю адрес "Прайскаф" и вскоре попадаю в комплекс просторных светлых магазинов. Это и есть "Прайскаф", однако мне не совсем ясно, где среди этой необъятности может таиться Ева Ледерер. Место образцовой секретарши, очевидно, должно быть где-то при главной дирекции, рассуждаю я, решая начать поиски оттуда. - Подождите внизу, - отвечает на мой вопрос портье. - Чиновники как раз заканчивают работу. - С удовольствием, только я не знаю, как она выглядит. Я пришел по поручению ее близких. Спустя две минуты портье показывает мне торопливо спускающуюся по лестнице молодую хрупкую женщину с тонким динамичным лицом. - Мадемуазель Ледерер? Она останавливается на мгновение и кивает, вопросительно подняв брови. - Я бы хотел, чтобы вы уделили мне несколько минут для серьезного разговора. - Но я с вами не знакома. - Меня зовут Гофман. Разговор будет иметь взаимный интерес и отнимет у нас всего несколько минут. - Если так... Мы идет рядом. До первого кафе. - Вы ничего не имеете против, если мы присядем тут? - Просто не знаю, - говорит смущенная женщина. - Я в самом деле спешу. - Я тоже. Пока мы выпьем по чашке кофе, разговор будет окончен. Она уступает из деликатности. Хорошо, что еще не перевелись деликатные люди. - Я по поводу вашего бывшего шефа Эванса, - заявляю я без лишних слов, как только официант принял заказ. - Не говорите мне об этом человеке, - отвечает Ева, едва не вскочив на ноги. - Он испортил мне жизнь. - И мне тоже, - замечаю я. - Потому-то мне и надо с вами поговорить. Женщина снова откидывается на спинку плетеного кресла. - А вам что он сделал? - Отнял у меня приятельницу. Пригласил нас на виллу, где, по сути, и отнял у меня приятельницу. Не говоря уже о процентах, которые он урвал при заключении сделки. Для такого человека, как Ева Ледерер, которой характер Эванса достаточно знаком, эти слова должны были прозвучать весьма убедительно. - О, это вполне в его стиле, - пожимает она плечами. - Не пойму только, чем я могу вам помочь. Я жду, пока официант поставит на стол кофе и пирожные. - Видите, в чем дело: как Эванс поступил со мной, он поступал и с другими людьми. - Если иметь в виду его поведение в отношении женщин, то вы не далеки от истины. Хотя и здесь он очень осторожен. - Я имею в виду проценты. - И в этом в не ошибаетесь. Но он интересуется только крупными сделками, на миллионы долларов. - При вас таких сделок, наверно, было немало. - Еще бы. Я пробыла у него три года. А за три года... - И вы, очевидно, могли бы вспомнить некоторые из них. - Как не вспомнить, когда я писала действительные договоры, а канцелярия - фиктивные. Были договоры и с "Филипс", и с "Сименс", и с АЕГ... Она называет еще несколько фирм. - И как поступал Эванс? - Так же, как с вами. Ответ меня не вполне устраивает, однако я не могу ей об этом сказать. - Со мной он договаривается о покупке за пятьсот тысяч, и я даю официальную расписку, что получил пятьсот тысяч, а на самом деле он дает мне только четыреста девяносто, - говорю я наугад. Она кивает. - Вот, вот. - А чтобы я мог оправдаться перед казной, мы подписываем отдельный договор с указанием реальной суммы. - Обычное дело. Только вы - исключение. - В каком смысле? - Во-первых, Эванс никогда не берет менее пяти процентов, и, во-вторых, он редко занимается мелкими сделками. Мелочь, как правило, идет Вану Вермескеркену. Женщина отказывается от предлагаемой сигареты и одним глотком допивает свой кофе. Похоже, она действительно торопится. - И все-таки я не понимаю, зачем вам понадобилась я? - Как зачем? Чтобы его изобличить. Она смотрит на меня со снисходительным сочувствием. - Мой вам совет: не пытайтесь. Навредите себе. Эванс человек очень сильный. - Но ведь это же незаконные барыши, притом на миллионные суммы. - Да, но вы же знаете, что этим занимаются многие. И потом, вы не сможете представить никаких доказательств. - Но должны же эти документы храниться в каком-нибудь архиве. - Верно. Только вы никогда не получите туда доступа, потому что это его, Эванса, частный архив. Она берет сумочку и собирается встать, но перед этим еще раз смотрит на меня своими кроткими карими глазами и тихо говорит: - Я серьезно вас предупреждаю: откажитесь от идеи изобличения Эванса. И очень вас прошу: ни в коем случае не впутывайте меня в это дело. - Можете не беспокоиться. Считайте, что мы с вами никогда не виделись. Ева смотрит на меня так, словно хочет убедиться, в здравом ли я уме. - Знаете, в свое время у Эванса работал один тип по имени Ван Вели... - Да, тот, что покончил с собой... Она кивает. - Вы, очевидно, уже многое знаете из того, что связано с Эвансом. Мне хочется предупредить вас, чтобы вы были поосторожней, а то как бы и у вас дело не дошло до самоубийства. Она встает, награждает меня своей бледной улыбкой и уходит... - Мы еще недостаточно используем возможности африканского рынка, - говорю я, беря предложенную мне сигару. - В связи с этим у меня возникла настоятельная необходимость лично встретиться с Бауэром. - Ну разумеется, Роллан, разумеется! - рокочет за письменным столом рыжий великан. - В ближайшие же дни наведайтесь в Мюнхен. "В ближайшие же дни" можно понять и как "завтра же". Меня такое толкование вполне устраивает, поскольку время для выжидания прошло и настала пора действовать. - Так спешно? - недовольным тоном спрашивает Эдит, узнав, что на следующий день я уезжаю. - А какой смысл откладывать? Ты со мной все равно не поедешь. Мюнхен не для тебя. Она не отвечает, так как ответить ей нечего. Несколько месяцев назад, когда я последний раз ездил в Мюнхен, она категорически отказалась меня сопровождать. Это, однако, не мешает ей весь вечер недовольно коситься на меня. Я склонен объяснить это ее состоянием - у нее порой подскакивает температура, и врач велел ей посидеть дома. Когда я захожу утром проститься с ней, она уже одета. - Уж не решила ли ты прогуляться в такую рань? - Не могу же я без конца киснуть в этой комнате. - Эдит, без глупостей! Делай то, что велит врач. Она не говорит ни "да", ни "нет". Настроение у нее все еще неважное. В Мюнхене вопреки тому, что уже осень, светит ясное солнце. На Карлплац стоит тяжелый запах выхлопных газов, машины ползут сплошной массой, от рева моторов сотрясается воздух - как не оценить прелесть тихих уголков Амстердама с его тенистыми набережными и спящими каналами! Уверенный в себе и в будущем свободной Европы, Бауэр встречает меня в неизменно хорошем настроении и, чтобы вдохнуть и в меня свою бодрость, вручает мне свою твердую, как дерево, руку. - Что нового? - Новое впереди. Рассказываю ему, что считаю нужным, о последних событиях, потом излагаю свой план. - Очень интересно, - сухо, по-офицерски отчеканивает Бауэр. - Но тут есть риск. - А где его нет? - спрашиваю. - Если избегать риска всеми способами, я, может быть, и дотяну до пенсии, а вы - не уверен. - Неужели вас больше заботят общие интересы, чем свои собственнные? - Я не такой лицемер, чтобы доказывать нечто подобное. Однако считаю, что наши интересы во многом совпадают. Я задыхаюсь на этом чиновничьем месте, Бауэр. Я не отношусь к числу людей, которых заботит только зарплата. Мне хочется нанести удар, получить вознаграждение наличными, с тем чтобы опять приняться за дело на свободных началах. - Вы человек риска, Роллан. Я это заметил с первой же нашей встречи. - Риска, покоящегося на точном расчете, - уточняю я. - Ладно, сейчас не время спорить. Насколько ваш расчет точен, судить другим. Приходите завтра в обед. На следующий день Бауэр встречает меня с тем же настроением и с таким же бесстрастным лицом. Сколько ни наблюдай за таким лицом, это не обогатит твои познания в области психологии. Вместо того чтобы прямо сказать, в какой мере мой риск основывается на точном расчете, он начинает задавать один вопрос за другим, чтобы проверить, насколько верна предстоящая операция, существующая пока что только у меня в голове. - Ваш план не лишен логики, - замечает наконец Бауэр как бы против желания. - Но, повторяю, не лишен и риска. Возражать не имеет смысла. Что следовало сказать по этому вопросу, я уже сказал. Человек за письменным столом задерживает на мне свой неподвижный взгляд, сухо усмехается и произносит ожидаемое слово: - Действуйте! Собираюсь задать какой-то вопрос, но Бауэр движением руки останавливает меня. - Имейте в виду - об этом я и раньше вас предупреждал: весь риск вы берете на себя. Там, в "Зодиаке", вы представляете только самого себя, ваши поступки касаются вас одного, и не думайте, что, если вы угодите в западню, кто-нибудь кинется вас выручать. Ни на что и ни на кого вы не рассчитывайте. - Даже на Ван Вермескеркена? Вопрос обронен как бы случайно, однако Бауэр не сразу его переварил. - На Ван Вермескеркена в особенности! Он смотрит на меня в упор, и его безучастный взгляд на сей раз красноречиво говорит о многом. - Ясно, - киваю я. - В таком случае назовите человека, который окажет мне техническую помощь. - Обратитесь к фирме "Фурман и сын". Бауэр замолкает словно для того, чтобы внушение проникло в мой мозг как можно глубже. Потом добавляет: - На всякий случай я вас снабжу кое-какими сведениями об этом человеке, чтоб вы могли поприжать его и чтобы он не поддался искушению. И еще одно. Тут он вынимает из ящика стола новенький иссиня-черный маузер и протягивает мне. - С пожеланием, чтоб он вам не понадобился. Спустя полчаса я выхожу на освещенную полуденным солнцем улицу. Через какое-то мгновенье из парадной дома напротив выскальзывает тощий человек с коротко подстриженными волосами, тронутыми сединой, и идет по противоположному тротуару. Видимо, это случайное совпадение, потому что субъект не обращает на меня никакого внимания и сворачивает за угол. Совпадение, только двойное. Этот тип мне знаком, однако сейчас я не могу припомнить, с каких именно пор и где я с ним встречался, и мне потребовалось пройти по жаре сквозь людские толпы еще несколько сот метров, чтобы, покопавшись в тайниках своей памяти, извлечь запечатлевшийся там образ: оказалось, это "приятельница" моей Эдит, человек, с которым она встречалась на террасе кафе в Женеве. Частное сыскное предприятие "Фурман и сын", как приличествует таинственному учреждению, скрывается в глубиных лабиринта, образуемого старыми зданиями со множеством флигелей, внутренними дворами и задворками, среди запущенных, позеленевших от времени каналов. Учреждение занимает два помещения. Первое служит приемной, канцелярией и архивом: тут стоят шкафы с потонувшими в пыли папками и письменный стол, за которым сидит анемичная секретарша, достигшая расцвета своего критического возраста. Вторым помещением, куда меня вводят после короткого опроса, безраздельно владеет глава фирмы. Встретивший меня человек с желтым морщинистым лицом, вероятно, давно отвык от посетителей, потому что его живые, беспокойные глаза выражают откровенное недоумение. - Вы отец? - любезно спрашиваю я, протягивая руку. - Нет я сын. Отец умер. - Мои вам соболезнования... - Он умер двадцать лет назад, - уточняет Фурман-младший. - Жаль, - говорю я. - Но это неприятность, которой нам всем не миновать. - Вот именно. - А пока мы живы, приходится постоянно иметь дело с более мелкими неприятностями. Вот и меня привело к вам что-то в этом роде. Убедившись, что я оказался здесь не по ошибке, шеф предприятия наконец указывает мне своей желтой морщинистой рукой на продавленное кресло, а сам устраивается в другом, еще более продавленном. - Как представитель некой коммерческой фирмы, я бы хотел получить не подлежащие оглашению сведения относительно серии сделок... - начинаю я, не переставая думать о том, что, может быть, я действительно по ошибке попал в это царство пыли и запустения. Фурман выслушивает меня внимательно, без тени удивления, а тем временем его живой острый взгляд прыгает по моему лицу, словно блоха. И только после того, как я заканчиваю, глаза его успокаиваются и смотрят на меня задумчиво и словно прикидывая мою платежеспособность. - Раздобыть их можно, - говорит он наконец. - Хотя и очень трудно... - Именно поэтому я обращаюсь к вам. - А то, что дается трудно, обходится дорого, - добавляет Фурман-сын, пропустив мой комплимент мимой ушей. - Дорого - понятие неопределенное. Хозяин снова погружается в глубокие размышления, после чего называет цифру, которая, на мой взгляд, нуждается в уточнении. После оживленного торга поправка принимается. Однако, едва до Фурмана дошло, что справку я желаю получить через несколько дней, он тут же, что-то прикинув, заявил: - Вы хотите от меня невозможного. А невозможное всегда стоит немножко дороже. Надо будет спешно отлучиться кое-куда, кое-что дать отдельным лицам, а что же в итоге будет иметь фирма, кроме усталости? - Ладно, - уступаю я. - Но при соблюдении двух условий: никаких проволочек и полная секретность. - Когда вы имеет дело с фирмой "Фурман и сын", подобные оговорки излишни. - Превосходно. Вы мне окажете большую услугу. Поэтому я в свою очередь хотел бы оказать вам услугу, притом совершенно бесплатно: не впадите в искушение, дорогой Фурман, получить дважды гонорар за одну операцию... - Вы меня обижаете. - Напротив, предвосхищаю вашу житейскую мудрость. И позволю себе высказать опасение, что в данном случае эта мудрость может вас подвести. Я уже дал вам понять, что защищаю не свои личные интересы. А те, чьи интересы я защищаю, располагают некоторыми документами относительно вашей активной работы в гестапо... - На эти вещи уже давно стали смотреть сквозь пальцы, - с небрежным видом замечает шеф фирмы. - Верно, но только не в Голландии и особенно если дело касается обстоятельств, подобных вашим. Стоит некоторым фактам из вашей биографии дать огласку, ваша деятельность в этой стране закончена, Фурман. - О, моя деятельность и без того идет к концу. И потом, к чему ворошить прошлое? - Будем мы его ворошить или нет, это целиком зависит от вас. Когда я встаю с кресла, первое мое намерение - стряхнуть пыль с плаща, но из деликатности я воздерживаюсь. - И еще одно: смерть, как уже было сказано, неприятная неизбежность, но торопить ее ни к чему. Господин Эванс... - Ш-ш-ш! - Фурман предупредительно подносит палец к своим желтым губам. - О таких вещах не говорят. Вы лучше дайте мне аванс и освободите свою голову от излишних страхов. Все будет исполнено так, что сомневаться в надбавке мне не придется. - Чтоб вы могли рассчитывать на надбавку, - вставляю я, - вам придется решить еще одну маленькую задачу. - "Маленькая", выбросьте вы это слово из нашего словаря, - бормочет Фурман. - Вы, я вижу, не из тех, кто занимается мелочами. - Вы правы. Сумма, которую я вам плачу, даже мне не кажется маленькой. Так вот, мне нужны сведения такого порядка... Вернувшись из Мюнхена, я не сразу попал домой. А придя домой, застаю Эдит в постели и с высокой температурой. Охваченная горячей волной лихорадки, женщина даже не замечает моего появления. Пара грязных туфель в прихожей раскрывает причину внезапного ухудшения ее здоровья. - Существует опасность бронхопневмонии, - говорит врач, выписывая антибиотики. Делаю все, что в моих силах, чтоб выполнить его предписание, затем иду ненадолго в "Зодиак", потом снова занимаюсь лекарствами и чаями, только под вечер выбираюсь позвонить парикмахеру, но, вконец завертевшись, набираю не тот номер. Часов в пять выхожу подышать свежим воздухом и сажусь под навесом какого-то кафе. Похолодало, дует пронизывающий ветер, и народу за столиками немного. Официант приносит мне кофе и удаляется. Я достаю сигареты, но не нахожу спичек. - Позвольте воспользоваться вашей зажигалкой? - обращаюсь я к человеку, сидящему за соседним столиком и поглощенному чтением газет. Человек с готовностью щелкает зажигалкой у меня под носом, а я, следуя этикету курильщиков, подношу ему коробку "Кента". - Но ведь у вас только одна сигарета... - Не беспокойтесь, у меня есть новая пачка. Он берет сигарету, однако не закуривает, хотя мог бы это сделать, - в фильтре покоится свернутое в трубочку мое короткое послание. Выпив кофе, оставляю на столе монетку и, так как ветер действительно очень холодный, иду домой. Возвращаюсь с наступлением темноты. Состояние Эдит очень тяжелое. Она с трудом дышит и временами бормочет бессвязные слова. Бессвязные, непонятные и, в отличие от того, как это бывает в подобных случаях в кинофильмах, не раскрывающие никакой ужасной тайны. Вызываю по телефону врача, и вскоре он является в сопровождении сестры со шприцами. Несмотря на уколы, Эдит всю ночь лежит без сознания, голова в огне. Дежуря в кресле возле кровати, я размышляю о своих делах и, между прочим, о том, не собирается ли моя секретарша положить конец всем моим подозрениям самым радикальным способом - исчезнув навсегда. Жалко. Хотя, возможно, это был бы единственный безболезненный исход нашей абсурдной дружбы, безболезненный для нее, потому что она этого не ощутит, а также и для меня, поскольку причина будет не во мне. У меня в эти дни такое чувство, что я уже утратил эту женщину, так что другая, физическая утрата явится всего лишь формальным моментом. Я уже потерял ее, а раз потерял, значит, у меня ее никогда не было. В сущности, я бы не прочь иметь такую, как она, и не только для роли секретарши. Она хороша своей прямотой, не доходящей, однако, до грубости, она бывает нежна, и здесь ей тоже не изменяет чувство меры, она всегда собрана, привлекательна, досадная суетность ей не присуща, а ее верность не переходит в несносную навязчивость - словом, это достаточно выдержанный и совсем не обременительный спутник, который едва ли может надоесть, потому что и сам не навязчив, и твоей любовью злоупотреблять не станет. Эдит чем-то напоминает мне Франсуаз, хотя та отличалась холодностью и большей дозой цинизма. Странно, но Эдит и в самом деле напоминает мне Франсуаз, а если принять во внимание, что Франсуаз работала в разведке, сходство это приобретает особый смысл. На рассвете лихорадка как будто спадает, бред прекращается, на лбу больной проступают мелкие капельки пота. К обеду она открывает глаза и выпивает стакан чаю. Под вечер снова ненадолго просыпается, после чего опять засыпает, и я еще одну ночь провожу в кресле в беспокойной дреме. До сих пор все упирается в несколько десятков "если", и по поводу каждого такого "если" мне как будто слышится соответствующий вопрос; всякий раз я слышу голос полковника, и мне даже кажется, вижу, как при этом вонзается в пространство его прокуренный палец, а тем временем генерал и мой шеф пристальноо смотрят на меня. Но все эти вопросы мне хорошо известны, на каждый из них у меня есть ответ, и если я все же продолжаю ломать голову, то вовсе не ради того, чтобы любой ценой получить мозговую лихорадку, а потому, что боюсь, как бы ненароком не пропустить какое-нибудь "если", возникновение которого может все опрокинуть в тартарары. На следующий день Эдит становится лучше, она реже забывается во сне, слушает свои джазовые мелодии, пока я занимаюсь ее таблетками да каплями и стараюсь почти насильно влить ей в рот бульон, так как к еде у нее отвращение. Подчас я ловлю на себе ее внимательный взгляд, но делаю вид, что не замечаю этого, занятый хозяйственными заботами или чтением. - В самом деле, Морис, ты так заботишься обо мне, что это просто необъяснимо. - Почему необъяснимо? - Потому, что люди, подобные тебе, заботятся только о своих интересах. - В таком случае ты входишь в круг моих интересов. - Почему? - Я тебе объясню, когда поправишься. А сейчас спи! Она закрывает глаза, но тут же снова открывает их. - Неужели в твоей голове среди множества полок, заставленных полезными вещами, нашлась маленькая полочка, отведенная для сентиментальностей? - Потом я тебе все объясню подробнейшим образом. А пока спи! Приглушив проигрыватель, я оставляю зажженной лишь голубую настольную лампу в глубине комнаты и располагаюсь в кресле. - Ты такой добрый, - слышится слабый голос Эдит, - или же очень хорошо умеешь прикидываться добрым. Ах, как бы я хотела, чтоб ты и в самом деле был таким хорошим... Эти слова я должен был бы сказать ей, но больных полагается щадить, по крайней мере пока не минует кризис. Так что покойной ночи, дорогая, и приятного сна. Ничего от тебя не уйдет. Работа у Фурмана, возможно, очень секретная, однако своего настроения этот человек явно не умеет скрывать. Не успев переступить порого его учреждения, я уже вижу, что он опьянен своей победой. А чтобы и у меня не оставалось никакого сомнения по части этого, шеф фирмы произносит почти со сладострастием: - Надеюсь, полагающаяся сумма при вас? - О сумме не беспокойтесь. Хотелось бы посмотреть, на что я ее расходую. - На коллекцию драгоценностей. Он вытаскивает из кармана две пластмассовые коробочки, но не подает их мне, а лишь поднимает вверх, чтобы я мог порадоваться им издалека. - Вот они, ваши микрофильмы, в двух экземплярах, как словились. На них засняты все интересующие вас документы. В денежном выражении афера превышает десять миллионов. Цифра не производит на меня ожидаемого впечатления, и я не преминул сказать об этом Фурману-младшему. - Вы не поняли, - усмехается он. - Разница составляет десять миллионов, проценты от той кругленькой суммы, которую ваш Эванс положил себе в карман. - А, это дело другое, - оживляюсь я. - Покажите же мне эти пленки. - Так, значит, деньги при вас? - не унимается Фурман. - Ладно. - Я со вздохом достаю заранее приготовленную пачку банкнотов. - Давайте пленки и забирайте ваши деньги. Старик подает мне кассеты, берет деньги и с удивительной для его возраста сноровкой начинает их пересчитывать. - Найдите же мне лупу! Фурман предупреждающе поднимает руку, дескать, не прерывайте, и, закончив счет, достает из ящика стола допотопную лупу с позеленевшим бронзовым ободком. Все как надо. Документы засняты тщательно, их легко сопоставлять - фиктивные и подлинные, и разница в пользу Эванса такова, что действительно стоило взять на себя труд документировать ее подобным образом. - Чистая работа, - признаюсь я, пряча пленки в карман. - А другое? Фурман отвечает вопросом на вопрос: - А надбавка? - Надбавка зависит от результата. - Результат в пределах возможного. Большего не только Фурман-сын, но и Фурман-отец не смог бы вам дать. А вы учтите, старик был асом частного сыска. - Не сомневаюсь, - говорю я, чтоб приостановить семейные воспоминания. - Но перейдем к фактам. - Вот они, мои факты, - отвечает шеф фирмы, вытаскивая из кармана еще одну кассету, на этот раз картонную. - А ваши где? Вместо ответа я прикладываю к груди руку в том месте, где от бумажника у меня слегка вздувается пиджак. - Молодой человек, - говорит Фурман, - взгляд у меня действительно проницательный, но не настолько, чтобы видеть сквозь пиджак. Соблаговолите выложить наличные. - А того, что в коробке, достаточно? - спрашиваю. - Не вполне, - признает Фурман. Но, заметив разочарование на моем лице, добавляет: - Не хватает только одного, но больше того, что есть, даже Фурман-старший не смог бы раздобыть. Смею заметить, что за это дело я могу много-много лет просидеть в тюрьме. По чисто техническим причинам много-много лет в тюрьме ему уже не просидеть, однако я достаточно воспитан, чтобы не напоминать ему об этом. Ну вот, на одно "если" рассчитывать уже не приходится. Не вполне ясно только, совсем или не совсем. Сую руку в карман и достаю бумажник. - Итак, сколько? После фирмы "Фурман и сын" я отправляюсь еще в одно учреждение, где мне предстоит пожать плоды сделки, подготовленной вчера. Имеется в виду сделка между мной и фирмой "Мерседес", сводится она к простому размену: я им - чек на определенную сумму, они мне - автомобиль, так что вся операция отнимет у меня не более получаса и обойдется куда дешевле, нежели те жалкие микрофильмы, которые лежат у меня в кармане. "Мерседес", в котором я устраиваюсь, черный, он ничем не отличается от тысяч своих собратьев, снующих по улицам. Но у меня всегда было желание потеряться в общей массе, а не выделяться из нее, поэтому я не желаю иметь красную или ядовито-зеленую машину размером со спальный вагон. Оставшееся послеобеденное время провожу в "Зодиаке". Пока болела Эдит, у меня на столе скопилась гора корреспонденции. Разбираю более срочное и докладываю Ван Вермескеркену о реальной возможности заключения двух-трех сделок. Выходя из его кабинета, встречаю председателя. Здороваюсь с ним с подобающей учтивостью, но он отвечает мне холодно, чуть заметным кивком. Этот человек никогда не отличается особой теплотой, но сегодняшние его повадки говорят о том, что едва ли он забыл о случившемся на вилле. Одно "если", на которое я рассчитывал, отпало, а другое, внушавшее мне опасение, подтвердилось. Два уточнения, в корне меняющие ситуацию. То, что Ван Вермескеркен - человек Бауэра, мне стало ясно почти с самого начала. В противном случае меня бы ни за что не допустили на такое предприятие, как "Зодиак", даже по линии его официальной деятельности. Верно, исполин чуть ли не с ликованием отправлял меня на проверку в Болгарию. Но ведь это было сделано по внушению Уорнера и оказалось очень кстати для самого Бауэра, который тоже видел надобность в подобной проверке. Ван Вермескеркен - человек разведки, но из тех глубоко законспирированных, которые не должны рисковать по мелочам. Его сан не позволяет ему бывать где попало. Изолированный в собственном кабинете, он проворачивает солидные сделки, а подслушивание и всякого рода встречи возложены на рыбешку вроде Мориса Роллана. Рыжий великан - человек Бауэра, и, если завтра кому-нибудь придет в голову вышвырнуть меня из "Зодиака", Ван Вермескеркен даже пальцем не пошевельнет именно потому, что он человек Бауэра и ему велено оставаться в глубине конспирации. Следовательно, угроза со стороны Эванса ничего хорошего мне не сулит. Но, как говорится, пришла беда - отворяй ворота: к этой угрозе скоро прибавляется еще одна, от которой первая становится более вероятной. Незадолго до того, как звонок возвестил о переходе служащих от деловой активности к вопросам быта, Райман просовывает голову в мой кабинет и предлагает пойти посмотреть, что делается в кафе на углу. Я не имею ничего против подобной инспеции, и вскоре мы располагаемся на своем месте у окна и просим украсить наш столик бутылкой мартини. Завязывается содержательный разговор - "Что новенького?", "Ничего особенного", затем, согретый напитком, конопатый наклоняется ко мне и сообщает: - На будущей неделе тебе придется махнуть в Польшу. - Обычным порядком или?.. - прикидываюсь я наивным. - Как мы говорили. На днях поставим вопрос перед Ван Вермескеркеном. Шеф подготовлен и не должен отказать. Об остальном позабочусь я. - Не получилось бы каких осложнений. - Осложнений не будет, не бойся! - Эванс, по-моему, сердитый... - По поводу того? Глупости. Он на другой день уже ничего не помнит. У него известный принцип - что было, то прошло. Исключительная личность. Особенно по части выпивки. - Хорошо, Конрад. Я тебе верю. Если уж мы с тобой не будем верить друг другу... Я смотрю на него открытым взглядом. Он встречается со мною взглядом и отводит глаза. Бывают случаи, когда даже самый отъявленный лицемер испытывает неловкость. Разговор не прекращается, пока не кончается бутылка, хотя уже не содержит ничего существенного, кроме некоторых мудрых обобщений Раймана по части взаимоотношений мужчины и женщины. Возвращаюсь на квартиру. Эдит дома не застаю. Странная женщина. Чуть было жизнью не поплатилась за то, что преждевременно встала с постели, и вот пожалуйста, тот же фокус. Не утруждая себя, вытягиваюсь на кровати, не включая света. Проходит, должно быть, минут десять, и я слышу на лестнице вкрадчивые шаги, почти неслышно открывается наружная дверь, затем дверь комнаты, вспыхивает яркий свет люстры, после чего раздается сдавленный возглас. - Ты чего пугаешься? - спрашиваю. - А ты чего притаился в темноте? - Из экономии. Сегодня купил в кредит машину, и надо поразмыслить, как выплачивать долг. Это сообщение словно подменило Эдит. Всплеснув руками от изумления, что у нее получилось довольно неуклюже, потому как она не из тех, кто много размахивает руками, Эдит принимается расспрашивать меня, какой марки машина, какая модель, какого она цвета, и предлагает тут же спуститься вниз, чтобы осмотреть мой "мерседес", - словом, готова взорваться от восторга. Я, в свою очередь, делаю вид, что мне приятно ее ликование, и не скрываю удовольствия, когда мне пускают пыль в глаза, короче, ни слова о том, где она была. Такое мое поведение почему-то начинает выводить ее из себя. Бывают женщины - с ощутимым страхом ждут вопроса, вопрос последует, непременно начинают лгать, если не прибегаешь к расспросам, они сами не свои. - Ты даже не поинтересуешься, где я была, - небрежно замечает она, меняя платье на пеньюар. - А почему я должен интересоваться? - Потому, что у тебя такая привычка. - Дружба с тобой помогает мне избавиться от множества дурных привычек, - отвечаю я. Женщина замирает на миг, не успев надеть на себя пеньюар, и, видимо, хочет что-то сказать, но, вовремя вспомнив о магнитофоне, лишь озадаченно смотрит в мою сторону. Я гляжу на нее глазами большого наивного ребенка. Эдит поправляет пеньюар и подходит к буфету. - Выпьешь чего-нибудь? - Мерси, я уже выпил. Эдит поворачивает обратно, поскольку сама она не из пьющих, садится в кресло, закуривает и снова пытается заглянуть мне в глаза. - Что с тобой сегодня? Случилось что-нибудь? - Ничего. А с тобой? Эдит пожимает плечами, желая тем самым показать, что не намерена отвечать на подстрекательства, и молча продолжает курить. Я следую ее примеру. Мы сидим в тишине комнаты, внешне спокойные, почти как муж и жена, однако оба ощущаем незримое присутствие кого-то третьего, вставшего между нами и не проявляющего ни малейшего намерения уходить, - присутствие нашего общего знакомого, имя которому Недоверие. Женщина гасит в пепельнице недокуренную сигарету и снова нарушает молчание, на этот раз одним только взглядом, который говорит: "На какую разведку работаешь, милый?" "Хочу надеяться, на ту же, что и ты, дорогая", - отвечает мой взгляд. "Ты мне не веришь?" "Почему? Напротив!" И мы продолжаем сидеть вот так, почти как супруги, и обмениваемся мыслями на расстоянии; поскольку диалог между глухонемыми довольно утомителен и, кроме того, трудно быть уверенным в точном значении женского взгляда, я встаю, зеваю со скрытой досадой и - на сей раз вслух - желаю Эдит спокойной ночи и приятных сновидений. Вернувшись в свои покои этажом ниже, я ложусь в постель и гашу свет, по опыту зная, что в темноте думать легче. Темнота изолирует тебя от мелочей, по которым блуждает взгляд, отвлекая от мыслей. Темнота оставляет тебя в одиночестве, если оно вообще возможно, когда человека окружает свора сомнений и ужасов. Встреча с Эвансом поставила передо мной существенный вопрос. Встреча с Райманом дала на него ответ. Степень вероятности, что в скором времени меня выставят из "Зодиака", велика. Райман поставил передо мной задачу. Я ее выполню. После чего в награду за успех Уорнер меня уволит. Что касается Эванса, то он лишь издалека воздействует на ход игры. Конечно, я мог бы уклониться от выполнения задания Раймана. Но это вынудит Эванса сделать другой ход - дать мне мат. Возможно, я становлюсь жертвой собственной мнительности. Возможно, Эванс действительно забыл о случевшимся, а если и не забыл, то подуется какое-то время и перестанет. Возможно, Райман действует в соответствии с нашей прежней договоренностью, не получая указаний от Эванса. Возможно... но едва ли. Теперь уже гадать не приходится, кто тут первая скрипка. Следовательно, трудно представить себе, чтобы Райман действовал без инструкций Эванса. Притом характер поведения этой пары, хотя я и не профессор психологии, раскусить не так уж сложно. Человек моей профессии может иногда обмануть женщина, уверяя, что любит его, но он всегда распознает скрытую неприязнь и лицемерную дружбу противника. Все яснее ясного, а если даже не совсем ясно, то, раз повисает опасность, приходится принимать ее в расчет. Ожидание ожиданием, но наступает время, когда надо действовать. Крайне важно не перепутать времена. В нашей грамматике это роковая ошибка. После того как ты потратил на ожидание более года, вдруг приходит такой момент, когда один упущенный день может провалить все. Правда, и когда действуешь, гарантировать себя от провала тоже нельзя. У меня сердце замирает при мысли, что из-за какой-то нелепой случайности в одну секунду может рухнуть операция, готовившаяся столько времени. Кажется, ты все обследовал, учел, взвесил такое количество и такое разнообразие случайностей и вдруг нарываешься именно на ту случайность, которая отбрасывает тебя к черту на рога. Сегодня мне впервые понадобился мой "мерседес" - я совершил на нем небольшую прогулку на природу в целях улучшения аппетита. Это натолкнуло меня на мысль оставить копию микрофильмов и мой зашифрованный отчет в укромном местечке, совершенно незаметном для непосвященных, в тайничке, известном мне и липу, которое заберет эти материалы и перешлет их в Центр. Опять мне видится совещание в кабинете генерала, на этот раз без меня, ибо я уже не имею физической возможности присутствовать на каких бы то ни было совещаниях. Генерал молчит, погрузившись в свои мысли, но это очень напоминает ту минуту молчания, хотя соответствующей фразы никто не произносил. - Да-а-а, - вздыхает наконец генерал, из чего следует: что бы там ни было, а работа не ждет, пора приниматься за дело. - Дельный был парень, хотя и фантазер, - говорит как бы самому себе мой шеф. - Отличный практик, - уточняет полковник, чтобы не говорить, как я порой недооценивал анализ и разбор операции. - Отличный практик, совсем как Ангелов, и так же как Ангелов... Он не договаривает, однако конец фразы всем ясен. - Случай с Боевым несколько иной, - замечает сухо генерал. У меня всегда такое чувство, будто генерал в большинстве случаев принимает мою сторону, хотя и не говорит об этом. Он сам, прежде чем стать генералом, прошел огонь и воду и прекрасно понимает, что в жизни не все так просто и логически связано, как на совещаниях, и существует масса непредвиденных вещей и нелепых случайностей, возникающих в последний момент, критических ситуаций и нервотрепок, о которых говорить не принято, но каждому понятно, во что они обходятся, и четкий, до мельчайших деталей продуманный план может служить надежным фундаментом всякого серьезного дела, как бы ключом ко всему, однако этот фундамент и этот ключ не стоят ломаного гроша, если у тебя недостает мужества превратить это в систему хладнокровных и точных действий. - Случай с Боевым несколько иной, - повторяет генерал. - Боев пал перед самым финалом. Финал мог быть неплохой, но Боев пал, и положение осложнилось: правда, данных теперь у нас достаточно, и мы можем без промедления продолжить операцию. В этом заслуга Боева - прежде чем идти на риск, он позаботился о наследстве. Не уверен, что генерал скажет именно так, и вообще все это плод моего воображения, но то, что я позаботился о наследстве, факт, и тому, кто встанет мне на смену, не придется ломать голову над множеством загадок - он сразу займется проведением операции, но не так, как я, а уже по-своему, так, чтобы финиш был победным. "Спи-ка ты! - говорю я себе. - Похоже, ты законченный пенсионер, раз имеешь дело с такими загробными видениями. Тьмой отгораживаешься от всего, чтобы легче думать, зато во тьме все представляется более мрачным. Вот и спи!" Я, должно быть, в самом деле забылся и не сразу понял, как долго спал, а тем временем за дверью слышатся тихие шаги. Наверно, мне это почудилось, потому что в коридор никто попасть не мог, входная дверь на этом этаже заперта, ключ в замке с внутренней стороны, да и цепочка на месте. Однако все это не мешает мне слышать шаги за дверью, сперва смутно, как бы издалека, а потом совершенно отчетливо, настолько отчетливо, что я даже различаю неодинаковость звука - как будто одна нога ступает твердо, а другую человек подволакивает. "Это Любо", - говорю я себе. Это в самом деле Любо. Открыв дверь, он останавливается на пороге, словно ждет, чтоб я пригласил его войти, но я ему говорю: хватит разыгрывать комедию, зачем ты сюда притащился, когда тебе и мне известно, что ты мертв, а он говорит, что настоящие друзья на такие пустяки не обращают внимания, и стоит и смотрит на меня, и я не могу понять, что он хочет этим сказать; не намекает ли он на то, что я тоже мертв, только это до меня еще не дошло. Я пытаюсь его вразумить, но Любо уже нет, хотя в дверях еще кто-то стоит, но уже кто-то другой, и это, оказывается, Эдит: теперь я начинаю все понимать, выходит, я обознался в темноте, и она называет меня Эмилем. Я обрываю ее - какой еще Эмиль? Никакой я не Эмиль и лихорадочно думаю, неужто я когда-нибудь раскрылся перед нею, но не припоминаю такого случая, чтобы я проговорился, а она тем не менее продолжает меня называть, будто решила подразнить: Эмиль... Эмиль... Эмиль... "Что с тобою творится, браток? - говорю я себе, открывая глаза и щелкая выключателем ночника. - Совсем рехнулся". - "Почему рехнулся?" - отвечаю и приподнимаюсь, чтобы достать сигареты. Это всего лишь нелепый сон, какой любому может присниться. И у меня нет ни малейшего намерения рехнуться. Закуриваю "Кент", и от знакомого аромата и мягкого света лампы все становится на свои места, видения рассеялись. Сделав несколько глубоких затяжек по системе йогов, я окончательно убеждаюсь, что у меня все в порядке. Может, нервы поослабли от длительного ожидания и бренчат несколько фальшиво, но они поднатянутся в ходе игры, им ведь ничего другого не остается, потому что все уже решено, да и особого риска для себя я не вижу. Чем я рискую? Решительно ничем. Почти сорок лет я топчу нашу грешную землю на всех географических широтах, а ведь были такие, которые и двадцати лет не прошагали. Нет у меня ни пятимесячного сына, ни жены. Жена, последняя по счету, спит наверху, надо мной, и это действительно дорогое и близкое мне существо, к тому же и она, будучи в непосредственной близости от меня, уже довольно давно держит меня под надзором. А еще чем я рискую? Больше ничем. Место для постоянного жительства мне обеспечено, его давно забронировали для меня. В братской могиле неизвестных. В компании всегда приятней. Ну-ка, друзья, потеснитесь, чтоб я мог подсесть вон к тому, что в окровавленной панаме. 9 Пришла беда - отворяй ворота. На следующий день, когда мы с Эдит уходим обедать, я чудом не сталкиваюсь с дамой моего сердца Анной Феррари. Она вырядилась по последней моде - ее платье скорее можно принять за ночную рубашку, не будь оно так коротко. Расхаживает по холлу со скучающим видом, бедра ее ни на минуту не остаются в покое, а взгляд рыщет по сторонам: Анне нужно видеть, какое она производит впечатление на окружающих. И конечно, взгляд ее тут же меня засекает, на густо накрашенных губах застывает изумление, однако присутствие моей секретарши вовремя удерживает ее от восклицания: "О Альбер!" По лестнице спускается Моранди: важный, как всегда, он семенит мимо нас и устремляется к Анне, что, однако, не мешает ему поймать мой предупреждающий взгляд: "Смотри, мол, а то..." Они выходят на улицу раньше нас и сворачивают вправо, тогда как мы идем в обратном направлении, к ресторану. - Откуда ты знаешь эту женщину? - небрежно спрашивает Эдит. - Какую? - Ту, что хотела тебе что-то сказать, но вовремя прикусила язык. - Я не совсем тебя понимаю. Ты не могла бы говорить яснее? - А, это не имеет значения! - отвечает Эдит. - Раз ты уклоняешься от прямого ответа, значит, готовишься соврать. А слушать вранье я не желаю. - Ты, как видно, еще не совсем оправилась после болезни, - спокойно замечаю я. - Никакая болезнь меня так не беспокоит, как ты: эти многозначительные умолчания, испытующие взгляды, подозрительность... Я уже собираюсь сказать что-то в ответ, но она вдруг заговорила с подкупающей женской прямотой: - Скажи, Морис, что могло так внезапно отравить нам жизнь? Все было так хорошо, а потом вдруг все испортилось... - Потом? Когда потом? - Я хочу сказать, после того как ты съездил в Мюнхен. - После того как съездил в Мюнхен, я трое суток провел у твоей постели. - Знаю и глубоко тебе признательна. И все-таки у меня такое чувство, что ты начал меня сторониться, что ты мне не веришь. - Это плод твоего воображения. - Вчера ты даже не стал спрашивать, где я была, - нашлась Эдит. - Зачем мне спрашивать, если я знаю. Женщина смотрит на меня быстрым взглядом. - Что ты знаешь? - Что ты ходила в парикмахерскую. Я же не слепой. Ответ должен быть успокаивающим, однако я не уверен, что для Эдит он звучит именно так. По мосту мы пересекаем канал и выходим на противоположную набережную. Еще несколько шагов, и мы окажемся на самой оживленной улице, и тут до моего слуха долетают слова, окрашенные каким-то особенным, интимным звучанием, так и не произнесенные вчера: - Скажи, Морис, на какую разведку ты работаешь? На что у меня уже готов ответ: - Надеюсь, на ту же, что и ты, милая. - Ты ведь знаешь, я тебе все сказала. - К сожалению, я не могу ответить тебе взаимной откровенностью: мне сказать нечего. - То-то и оно. Ты мне не веришь. Иначе взял бы меня хотя бы в помощницы. - Ты и без того оказываешь мне неоценимую помощь. - Оставь, пожалуйста, - с досадой отвечает она. - Зря я затеяла этот разговор. Не собираюсь тебе навязываться. Я не считаю нужным ей возражать, тем более что мы уже на людной улице и подходим к ресторану. Нет никакого сомнения, что у Эдит была встреча с седоволосым, а для прикрытия она заглянула к парикмахеру. И конечно, перекинулась словечком с Дорой Босх. Нельзя сказать, чтобы моя комбинация с Дорой Босх отличалась тонкостью замысла, и нечего удивляться, если Эдит что-либо пронюхала, но в тот момент подозрения меня не беспокоили, да и раздумывать не было времени. А сейчас мне некогда оправдываться в собственных глазах и укреплять в Эдит иллюзию, будто она тащит меня на буксире. Эдит тоже одна из ближайших опасностей, но, пока она вступит в действие, задача должна быть решена; если задача не будет решена, то ни Эдит, ни прочие частности уже не будут иметь для меня никакого значения. Мы входим в ресторан, я галантно принимаю от нее плащ и вместе с моим передаю на вешалку. На нашем привычном месте у окна сидит какая-то парочка. - Наши места заняты, - замечает Эдит. - Слишком рано... Она молча бросает на меня взгляд, и мы направляемся к другому столу. Эдит сходила к своему парикмахеру, и я решаю после обеда сходить к своему. Ох уж эти парикмахеры!.. Часом позже захожу в кафе выпить чашечку кофе. Здесь хорошо натоплено, торчать же на улице в такую погоду, когда резкий ветер швыряет в лицо тучи водяной пыли и способен унести не только шляпу, но и тебя самого, просто глупо: повесив плащ, я усаживаюсь в удобное кресло. Кофе на диво вкусный, да и погода располагает, так что я повторяю заказ и лишь после этого отправляюсь к парикмахеру. Однако по пути мне приходится смириться с мыслью, что со мной случилось небольшое приключение - плащ, в котором я шагаю по улице, оказывается не мой. С виду он ничем не отличается от моего, так что ошибиться было не мудрено, но в этом я обнаруживаю записочку. Чисто личного характера. Нечто вроде маленькой справки, касающейся, как ни странно, близкого мне существа. Если бы я сказал, что идет дождь, можно было бы с полным правом упрекнуть меня в том, что я слишком повторяюсь. Но в этот вечер он льет как из ведра, и "дворники" не справляются с потоками воды, падающими на ветровое стекло, а слепящие лучи фар уже в двух метрах от носа машины размываются, превращаясь в мутное свечение. Хорошо, что дорога мне знакома - я не раз ходил здесь пешком, - и тем не менее, когда двигаешься пешком, все имеет один вид, а когда ты в машине - совсем другой. Чтоб не оказаться на обочине и не пропустить нужный мне поворот, я стараюсь ехать как можно тише. Наконец среди смутно проступающей массы деревьев я различаю узкую заброшенную дорогу. Съезжаю на нее задним ходом, чтоб было проще выехать, ставлю машину на обочине и иду пешком. До баржи - второй справа - не более двухсот метров, и все же, пока я до нее добрался, я промок до нитки. Оказавшись на палубе, проделываю небольшую операцию в целях предосторожности, затем бесшумно спускаюсь по трем ступенькам и без стука нажимаю ручку двери. Помещение освещает желтым светом слабая лампочка. Ван Альтен за столиком, как будто он и не вставал с тех пор, как я его видел в последний раз. Но сейчас он не ест, а рассматривает какой-то каталог. Каталог стандартных вилл, если меня не обманывает зрение. Человек захлопывает проспект и так резко вскакивает с места, что мне кажется, сейчас я услышу страшный вопль. - Я вас потревожил? - осведомляюсь я по-английски. - Что вам угодно? - неприязненно спрашивает Ван Альтен, и рука его тянется к телефону на столике. - Спокойно, сейчас я вам все объясню. Но должен предупредить вас: никаких криков о помощи и никаких попыток связаться с внешним миром. Телефонный провод оборван, а мой пистолет, как видите, снабжен глушителем. При этих словах я показываю ему оружие, полагая, что кое-какие представления о баллистике он, должно быть, имеет. Затем подхожу к иллюминатору и для пущего уюта опускаю занавеску. Но рассчитывать на уют в этом плавучем амбаре бесполезно. Обстановка здесь самая убогая. Просто диву даешься, как этот человек, который, как утверждают злые языки, получает крезовское жалованье, может жить в подобных условиях. - Что вам от меня нужно? - все так же неприязненно спрашивает Ван Альтен, хотя уже более сдержанно. - Я хочу сделать вам одно предложение. Хотите - принимайте его, хотите - нет, но выслушать меня вам придется. Он молчит и продолжает стоять все в той же напряженной позе, почти упираясь головой в потолок. - Может, сядем, а? - предлагаю я. Ван Альтен садится и машинально отодвигает каталог. Я устраиваюсь по другую сторону стола, держа пистолет в нужном направлении и так, чтобы он мог при необходимости сработать безотказно, и в то же время достаточно далеко от моего собеседника, чтобы оставаться вне пределов досягаемости его костлявых рук. - Вы, вероятно, догадываетесь, что речь пойдет об архиве. Мне нужны кое-какие справки. - О каком архиве? - спрашивает Ван Альтен. - О том, который доверен вам. И главным образом о том, совершенно секретном. - Понятия не имею о таком архиве. - Неужели? Тогда чем же вы занимаетесь по десять часов ежедневно в кабинете Эванса? - Спросите у Эванса. - Это я сделаю потом. А сейчас я спрашиваю вас. Человек не изволит отвечать. Он сидит неподвижно, упрямо сжав челюсти, только взгляд его настороженно шарит от дула пистолета до моего лица и обратно... - Видите ли, Ван Альтен, давайте не будем зря терять время, изворачиваться и прибегать ко лжи нам ни к чему. Вы человек достаточно умный и понимаете, что если к вам пришел незнакомец с пистолетом в руке, то его не так-то просто спровадить с помощью пресной выдумки. Разрешите? Разрешение касается сигареты, которую я собираюсь зажечь левой рукой, так как правая занята пистолетом. Ван Альтен и на этот раз воздерживается от ответа, и я закуриваю на свой страх и риск; сделав две глубокие затяжки, я смотрю ему прямо в глаза, или, скорее, между глаз, точно в переносицу. - Ну как? Деньги на виллу уже в наличии? Ван Альтен молчит, но взгляд его становится еще более неприязненным. - А средства для усадьбы? На приобретение земельного участка, обстановки и всего прочего? Не сводя глаз с голландца, вдыхаю ему порцию дыма. - Вы, Ван Альтен, воображаете, что достигли вершин житейской мудрости. Но, если хотите знать, вы наивны, как ребенок. - Я вас не спрашиваю. Собеседник начинает раздражаться. Это уже лучше, чем ничего. - Вы позволили вовлечь себя в игру, в которой вам с самого начала была уготована роль проигравшего. Вы бежали во время войны в Америку. Позже соблазнились хорошим жалованьем и поверили тому, что вам обеспечат будущее. Но ваше будущее, Ван Альтен, здесь. Не на барже, а на дне канала. Голландец продолжает молчать, но взгляд его больше не блуждает, а уперся в стол. Он слушает. - Вы, вероятно, знаете не хуже меня, чем кончил ваш коллега Ван Вели. Ваша участь будет не лучше. Разве что утонете вы в другом месте. Вы живете, как отшельник, копите каждый грош, чтобы осуществить свою заветную мечту. Но вам ее никогда не осуществить, потому что по роду работы вам слишком многое известно, чтоб вы могли когда-нибудь устраниться. Люди, знающие слишком много, редко доживают до глубокой старости, Ван Альтен. Человек медленно поднимает глаза. - Все это касается только меня. - Верно. Но это интересует и меня, поскольку дает мне возможность сторговаться. Я не младенец и отлично понимаю, как дела делаются: услуга за услугу. Вы уже слышали, что мне нужно от вас. Я, в свою очередь, понимаю, что нужно вам, чтобы вы смогли спасти свою шкуру и осуществить заветную мечту. Остается только произвести обмен. - Вы разговариваете сам с собой, - презрительно бросает Ван Альтен. - И торг затеяли с самим собой. Я вам ничего не предлагал и вас ни о чем не просил. - Вопрос времени, Ван Альтен. Стоит вам подумать хорошенько, и вы поймете, что сделка взаимовыгодная. - Хорошо. Дайте мне время. Оставьте меня, чтоб я мог подумать. - Разумеется. Если речь идет о нескольких минутах, пожалуйста. - За несколько минут человек не в состоянии принять решение, касающееся его дальнейшей судьбы. Особенно под дулом пистолета. - Весьма сожалею. Но если вы задумали пойти на самоубийство, то я не намерен составлять вам компанию. Или вам пришло в голову, что я уйду домой и стану ждать, пока вы побежите докладывать Эвансу? Решение, каким бы оно ни оказалось, вы примете здесь, сейчас же. Могу вам дать разъяснение: относительно суммы торговаться не будем. Вы ее получите двумя частями - при заключении соглашения и по исполнении задачи. - Вы делаете вид, что спасаете меня от возможной гибели, обрекая на другую, абсолютно неизбежную и немедленную, - замечаете с неприязнью голландец. Эта фраза уже более конкретна. Вызванный упорством паралич мозга прошел, и в хаосе мыслей начались робкие поиски выхода. - Наоборот, я указываю вам единственно возможный путь спасения, - возражаю я. - Мир широк, в нем хватает укромных уголков. А если прибавить к обещанной сумме и новый паспорт, спокойная старость вам обеспечена. - А если я откажусь? - Вы не станете этого делать, - тихо отвечаю я. - Вы любите жизнь, хотя и живете, словно аскет. - Вас подослал Эванс, - неожиданно заявляет голландец. Это не слишком умно. Разве что нарочно он такое выдал. - Нет, Ван Альтен. Вы прекрасно понимаете, что не Эванс меня прислал. Если бы Эванс в вас сомневался, у него есть более тонкие способы проверки. Хотя, по-моему, он едва ли стал бы тратить время на то, чтобы вас проверять. Ван Альтен снова уставился в стол. Несколько минут проходят в полном молчании. Пускай у него устоятся мозги. Пускай он придет к заключению, что сам все открыл, без постороннего внушения. Наконец человек отрывает взгляд от стола, смотрит на меня в упор и говорит: - Сто тысяч! - Гульденов? - Сто тысяч долларов. Дорого. Значительно дороже, чем сделка с Моранди. Но конец всегда оказывается дороже начала. И потом, если принять во внимание, что эта сумма - вожделенная мечта всей его жизни, сто тысяч не так уж много; в сущности, если что-то и заставляет меня задуматься, то не сумма, а его поспешное решение. Слишком уж быстро он перешел от решительного отказа к твердому согласию. Это не совсем в моем вкусе. - Принимается. Я ведь обещал не торговаться. Но вы даже не спросили, что я хочу получить взамен. - Вы как будто уже сказали. - Лишь в общих чертах. - Тогда объяснитесь. - Благодарю. Но прежде всего позвольте вам дать совет: не прибегайте к тактике, к которой так легко прибегнуть человеку в подобной ситуации. "Сейчас я пообещаю этому типу золоты горы, тем самым спасу свою шкуру и положу в карман пятьдесят тысяч, завтра расскажу обо всем Эвансу, а там, гляди, и от него перепадет что-нибудь". Единственное, что вы получите от Эванса, - это пулю в лоб, смею вас уверить. - Не пугайте меня. Мне это хорошо известно. - Тем лучше. Тогда вам, должно быть, известно и другое: если человек берется за выполнение задачи вроде моей, он не один. Попытаетесь устранить меня - сразу поставите себя под удар целой организации. - И это мне известно, - отвечает с некоторой досадой голландец. - Вы из организации Гелена. - Почему вы так думаете? - Потому, что припоминаю, с каким подозрением отнеслись к вам в самом начале. Речь шла о каких-то наших сделках с немецкой фирмой. Вы от Гелена. - От Гелена или от кого другого, это не имеет значения. А пока разговор об услуге. Она предельно простая: вы мне дадите ключи от сейфа. - Вы с ума сошли! - Тут Ван Альтен неподдельно изумлен. - Возможно. И все-таки вы ничего не теряете. Деньги, которые вы получите, печатались не в доме для умалишенных. - Ключи-то не у меня. - А где? - Ключи хранятся в кабинете Эванса. - Тогда вы мне их вынесете. - Но послушайте, неужели вы действительно вообразили, что я могу выносить и вносить эти ключи, когда мне заблагорассудится? - Ничего я не вообразил. Мне даже кое-что известно о заведенном порядке. Но сейчас я вас спрашиваю. - Я остаюсь в архиве допоздна только в тех случаях, когда Эванс поручает мне экстренное дело... - А именно? Голландец молчит - вероятно, сочиняет ответ, и я кричу: - Ван Альтен! Хватит играть в молчанку! Что за "экстренное дело"? Дешифрование? Он кивает. - Тогда почему же оно "экстренное"? У вас невпроворот таких дел, и притом каждый день. - Отнюдь, - возражает он. - Я занимаюсь только спешными шифрограммами, интересующими лично Эванса. Остальные так и пересылаются недешифрованными. - Пересылаюся куда? - Об этом вы спросите у шефа. Я не в курсе. - А ключи? - Ключи я оставляю в кабинете Эванса, в секретном сейфе. Он обычно приоткрыт. Когда я кладу ключи и закрываю его, он автоматически запирается и, к вашему сведению, специальное устройство фиксирует время закрытия с точностью до минуты. - Однако в данный момент эти ключи все же при вас. - Да перестаньте вы со своими ключами! - с раздражением отвечает голландец. - Как вы не можете понять, что безопасность секретного архива, если он действительно секретный, зиждется не на одном-единственном элементе. Ключи только один из многих элементов. - Это мне понятно, - говорю я. - Не учите меня. Кто дежурит внизу у входа? - Во всяком случае, не портье. - А кто? - Кто-нибудь из людей Эванса. - А наверху, в архиве? - В архиве нет никого. - Но там всегда горит свет. - Свет горит, но нет никого. Свет горит из-за таких вот, как вы... чтоб не воображали, что помещение брошено на произвол... - Как устроена сигнализация на этаже? - Она общая для всего здания. - И контролируется там, где сидит Дора Босх? Голландец кивает утвердительно. - А комбинация? - Какая комбинация? - Ван Альтен! - кричу я ему прямо в физиономию. Он вздрагивает, отчасти от моего внезапного крика, отчасти направленного в лицо пистолета, и машинально роняет: - Мотор. - Врешь! - опять не выдерживаю я. - Все, что ты знаешь, известно и мне. И если я спрашиваю, то лишь для того, чтобы проверить тебя. Комбинацию образуют шесть букв и двенадцать интервалов. - А вы меня тоже не учите, - сердито отвечает Ван Альтен. - Комбинацию я знаю лучше вашего, по четыре раза в день ее набираю. Мотор берется во множественном числе с буквой "С" в конце. - А интервалы? - Три, два, один. Один, два, три. После каждой буквы. - Хорошо. Мы это проверим вместе. - Да вы спятили! Вы просто невменяемы! - теперь почти в отчаянии кричит голландец. - Ведь я же вам сказал, соваться туда немыслимо. Имеется единственная возможность: вы мне говорите, что конкретно вас интересует, я навожу необходимые справки и выношу нужные вам сведения. - О нет! Так дело не пойдет. Вы знаете, что люди моей профессии ужасно недоверчивы. Документы, которые мне необходимы, я должен видеть собственными глазами, понимаете? Ван Альтен что-то соображает. Надеюсь, не во вред мне. - В таком случае есть еще одна возможность, и последняя, к тому же связанная с большим риском. - Говорите какая. Посмотрим. - Вы проникаете в секретную комнату, когда я буду там. На полчаса, не больше. - Когда именно? - Когда Эванс прикажет мне остаться после работы. В таких случаях, прежде чем уйти, я вызываю дежурного из проходной, и он запирает весь этаж, где находится кабинет Эванса. Вы придете пораньше, наведете свои проклятые справки и вернетесь к себе, а когда я вызову дежурного, незаметно выскользнете. - Это мне более или менее подходит, - говорю я. - А где же риск? - Риск в Эвансе. Он может в любой момент вернуться. Это бывает редко, но все же бывает. - А если вернется? - Вам видней. Не я заваривал эту кашу. - Где бы вы могли меня спрятать? - Нигде. - Как "нигде"? А чердак? - На чердак нет лестницы. Да и лаз заколочен наглухо. - Неужто в этой секретной комнате нет какого-нибудь шкафа или укромного уголка? - Коридорчик и туалет. Но он не может служить убежищем, потому что Эвансу ничего не стоит заглянуть туда в любой момент. - Ну хорошо. Риск я беру на себя. - Вы так считаете... - Только на себя, - повторяю. - Пока я буду беседовать с Эвансом, если он вдруг придет, вы сумеете ускользнуть. Губы Ван Альтена расползаются в какой-то мрачной усмешке, однако он ничего не говорит. Что касается меня, то настоящий риск я склонен видеть скорее вне этой операции. - Конечно, я не гарантирую, что все произойдет завтра же, - замечает голландец. - Надо улучить момент. - Ладно, - соглашаюсь я. - Только имейте в виду, я не могу месяцами ждать, пока наступит этот момент. - Я тоже. Положение, в которое вы меня поставили... - Вы никогда не были в таком завидном положении: в одном шаге от счастья. Но только осторожнее, не сделайте шаг в обратном направлении. С того момента, как я покину ваше жилище до окончания операции, вы будете находиться под наблюдением. - Только не пугайте меня, - рычит Ван Альтен. - Вы забыли сказать, как дадите мне знать. - Точно в пять часов десять минут я позвоню вам по городскому телефону и скажу: "Извините, ошибка". Впрочем, вы тоже забыли кое-что сделать. Деньги-то при вас? - Нет, но у меня есть чековая книжка. - Не желаю иметь дело с чеками. Это значит, я должен оставить в банке свою подпись. - Какая разница? Если вы получите от меня сумму наличными, вы все равно дадите мне расписку. - Никаких расписок и никаких чеков! - грубо обрывает меня Ван Альтен. - Не собираюсь давать вам в руки документ. - Но не могу же я тащиться по городу с карманами, которые по швам трещат от банкнотов... - Раз идете за такой покупкой, не мешает деньги брать с собой. - Откуда мне было знать, что вы запросите такую сумму? У меня есть двадцать тысяч. - Давайте их! Достав из боковых карманов две пачки по десять тысяч, я бросаю их на стол. Ван Альтен подбирает их с напускной небрежностью, но, прежде чем спрятать, ловко и быстро проводит большим пальцем по срезу каждой пачки, чтобы проверить их содержимое. Затем, осененный новой идеей, добавляет: - А на остальные тридцать давайте чек. - Не возражаю, - говорю. - Только отодвиньте свой стул, а то вы мне мешаете. Он понимает, что я хочу сказать, и без слов отодвигается от стола. Переложив пистолет в левую руку, я заполняю чек. - Предупреждаю, при втором взносе я потребую от вас расписку на всю сумму, - говорю я, подавая ему чек. - Тогда вам уже нечего будет бояться. - При условии, что вы отсчитаете мне восемьдесят тысяч наличными. В финансовых операциях этот человек более упорный, чем Фурман-младший. Вопрос о том, хватит ли у него порядочности, как у того. - Надеюсь, вы уже не собираетесь выходить сегодня... - тихо говорю я, пряча пистолет. - Куда мне, к черту, выходить? - Дело ваше, но имейте в виду, на улице ужасный дождь. Вам надо беречься от простуды. И вообще в эти дни вы должны следить за своим здоровьем. С этими словами я киваю ему на прощанье и ухожу. А на улице в самом деле дождь льет не переставая. Следующий день примечателен разве только тем, что в течение его не происходит ничего примечательного. И если я ждал, что какой-нибудь бледнолицый субъект в темных очках заглянет ко мне в комнату и, спросив "Как поживаете?", разрядит в меня пистолет, то мне приходится разочароваться. Никто ко мне не заглядывает, даже Райман. И время течет вполне в духе "Зодиака" - в молчаливом труде, в деловой обстановке пропахшей паркетином канцелярии. Точно в пять, когда электрический звонок в коридоре напоминает нам, что, кроме канцелярской работы, на этом свете есть и другие радости, Эдит отрывает глаза от книги и спрашивает: - Пошли? - Ступай, я еще немного посижу, - говорю я в ответ, продолжая изучать бумаги, которыми обложился заблаговременно. Женщина пожимает плечами: дескать, как хочешь, поправляет прическу, забирает всю свою движимость - сумку, зонт, плащ - и уходит. То, что я задерживаюсь, несколько удивляет ее, однако она расценивает это как очередное проявление того холодка, который в последние дни неизменно проскальзывает между нами. Через десять минут я складываю бумаги в ящик стола и жду еще немного, однако никто мне не звонит, чтобы сказать: "Извините, ошибка". На другой день все повторяется с абсолютной точностью. На третий - тоже. Проходит еще несколько дней. Эдит уже привыкла уходить домой одна и теперь даже не спрашивает: "Пошли?", а поднимается молча, как только в коридоре прозвенит звонок. Столь же тактична она бывает и в обед, полагая, что я демонстративно ее избегаю. Тем лучше - это освобождает меня от необходимости придумывать лживые объяснения, почему это меня внезапно обуяла страсть к канцелярской работе. То, что в окружающей меня обстановке не наступило резких перемен, в одинаковой мере и беспокоит меня, и обнадеживает. Возможно, Ван Альтен сдержал слово, не выболтал тайну о моем вечернем посещении его "яхты". В таком случае голландец, вероятно, намерен выждать наиболее подходящий момент. Но очень может быть, что Ван Альтен проговорился. И то обстоятельство, что до сих пор никто не выстрелил мне в живот и не наехал на меня машиной, еще не гарантия моего счастливого будущего. У Любо, конечно, положение было сложнее, но мне сейчас не легче. Любо убрали быстро, не церемонясь, потому, что попытка "разглядеть" его более детально не удалась, и потому, что им стало совершенно ясно: у него только догадки. Я же вижу все воочию. Больше года работаю в святая святых чужого Центра, и Эвансу надо быть настоящим идиотом, чтобы надеяться, что за это время я ничего не узнал и не сообщил тем, кто меня сюда направил. Следовательно, если мне суждено умереть насильственной смертью, то едва ли это произойдет без предварительных формальностей, способных пролить свет на то, что конкретно я сумел выведать, что и кому успел передать. А пока у меня такое впечатление, что за мной не следят, и я мог бы оставаться спокоен, не будь это только впечатлением. Существуют формы наблюдения, о которых подчас и не подозреваешь, и люди Эванса прибегают к таким формам именно в тех случаях, когда важно не спугнуть дичь раньше времени. Стены, в которых ты живешь, имеют уши; окна, мимо которых ходишь, имеют глаза, и тот факт, что никто не тащится за тобою следом, еще ни о чем не говорит. И потом, какая, в конце концов, надобность за тобою следить, если заранее известно, когда и как тебя сцапают. Не исключено, что Ван Альтен именно потому и не торопится, чтобы дать возможность своим шефам тщательно продумать и подготовить для меня западню. Не исключено. И даже весьма возможно. Но риск, на который я иду, заранее обдуман со всех сторон и мною, он не отделим от уже принятого решения - нанести удар первым. Это правило - наносить удары первым, когда бой неизбежен, - весьма полезное, я его усвоил еще в пору ранней молодости, вместе с его хорошими и плохими сторонами. Это случилось вскоре после моего ухода из приюта для подкидышей, где я обучался грамоте, и после моей первой трудовой деятельности в качестве домашней прислуги при одной дамочке, которая, вознаградив меня за мой труд затрещиной, изгнала меня из рая, пропитанного запахом французских духов и женского пота. Был конец лета, и волею случая я оказался на товарной станции, куда по утрам пригоняли десятки вагонов с арбузами. За то, что мы, подростки, в течение долгого дня перебрасывали из рук в руки арбузы, каждому из нас платили по двадцать левов, что было не так уж плохо, если учесть, что в обед нам разрешалось до отказа наедаться арбузами, а после работы мы могли уносить их с собой, столько, сколько хватало рук. В первый же вечер, когда я с еще одним парнишкой направлялись домой, таща по паре прогретых солнцем арбузов, на площадь вышли из тени подворотни двое парней и лениво двинулсь нам навстречу. - Неплохо заработали? - спросил первый. - Заработали!.. Спина уже не гнется от натуги, - отвечает мой приятель, явно чтобы умилостивить прощелыг. - Что ж, так вот и зашибают деньгу... - замечает второй. - И по скольку же вами дали? Мы молчали, с нарастающей тревогой следя за незнакомцами. - Так по скольку же вам дали? - повысил голос первый верзила. - По двадцатке... - ответил мой спутник. Я не видел смысла вступать в разговор и только оглядывался по сторонам в надежде найти какой-нибудь выход. Но выхода не было. На площади в эту сумеречную пору было безлюдно, если не считать еще одной группы оболтусов, встречающей на соседнем углу таких же бедолаг, как и мы. - По двадцатке, говоришь? - воскликнул один из парней. - Стоило ли надрываться из-за такого пустяка! - И внезапно заревел: - Чего рты разинули? Вытряхивайте карманы, пока ребра целы! Я попытался было бежать, но кулак верзилы угодил мне прямо в лицо. Из носа хлынула кровь. Арбузы выскользнули из рук и, упав на булыжную мостовую, раскололись. Пока я вытирал кровь, парни успели обшарить мой карманы, после чего второй удар кулаком, на сей раз в затылок, дал понять, что разговор окончен. - Эх вы, вахлаки! - сказал нам на следующий день человек, у которого мы разгружали арбузы, выслушав рассказ о наших злоключениях. - А что нам было делать? - спросил мой приятель. - Что? Лупить их первыми! - Да они же сильнее нас... - Плевать. Коль уж драка неизбежна, бей первым! Хрястни его внезапно по морде, расквась нос, огорошь его. А ежели видишь, тебе его не одолеть, давая тягу, пока он держится за нос. Совет звучал логично, однако мне казалось, что лучше не проверять его на практике, и потому мы с моим дружком пустились на хитрость - решили возвращаться домой не через площадь, а в обход ее, по железнодорожным путям. Нам даже в голову не пришло, что эту наивную уловку банде оболтусов легко предусмотреть: не успели мы отойти от станции, как у нас на пути выросли два парня. На этот раз беседа была построена иначе, потому что все началось с вопроса: - Кто вам разрешил тут ходить? В сущности, больше им говорить не пришлось, потому что мой приятель тут же дал задний ход и бросился наутек через пути, но вскоре был настигнут одним из хулиганов, тогда как я, выпустив из рук арбуз, изо всех сил огрел парня кулаком по носу. Скорчившись от боли при виде крови, хлынувшей из носа, тот и в самом деле прижал руки к лицу, а я - ходу. Бежал по закоулкам, по городским свалкам до тех пор, пока у меня ноги не подкосились. В ту пору я был длинный как жердь, тело мое тянулось вверх, не сообразуясь с тем, что мне нечем его кормить. Я был очень хилый, и такому верзиле, как мой новый знакомый, ничего не стоило сделать из меня отбивную котлету. Поэтому моя победа опьянила меня. "Наноси удар первым! - твердил я себе. - Вот оно, оказывается, в чем секрет: не робей и наноси удар первым!" Воодушевленный постигнутой тайной, в следующий вечер я пошел прямо через площадь, тем более что идти по путям было не мнее опасно. Мы шагали по освещенному месту, однако именно тут нас поджидала нежеланная встреча. - Неплохо заработали, братишки? Спрашивал тот самый верзила, с которым мы имели дело в первый вечер, и это прибавило мне смелости, поскольку представлялась возможность расквитаться с ним, к тому же он был один. - Помогите! - завопил мой приятель. Верзила повернулся в его сторону, и это позволило мне, рассчитав удар, двинуть противника прямо в нос. Хлынула кровь, однако, вопреки моему ожиданию, верзила, не заботясь о своей физиономии, кинулся на меня, и, поскольку, нанося удар, я оказался незащищенным, его кулак глубоко провалился в мой живот, и я согнулся пополам; здесь он поддал мне башмаком в лицо, от чего в глазах стало темно, а все вокруг завертелось в багровом тумане; нестерпимая боль, которую я старался пересилить, разлилась по всему телу, и, так и не поборов ее, я впал в беспамятство. На другой день, весь в отеках и синяках, я снова стоял среди громадных куч арбузов, ловя и перебрасывая с утра до вечера огромные тяжелые плоды. Вечером мы с приятелем забились в угол пустого вагона, поспали, а под утро, когда вагон прицепили к какому-то составу, выбрались из него. Так мы лишний раз убедились, что из всякого положения можно найти выход. Но и урок предыдущего дня стоил того, чтобы сохранить его в памяти. Наноси удар первым! Это неплохо, но лишь в том случае, если имеешь дело с трусом или если одного твоего удара окажется вполне достаточно. Иначе ты рискуешь. Порой приходится искать другой выход. Словом, умей не только наносить удар, но и избегать удара. И все-таки, когда бой неизбежен, лучше нанести удар первым. Что я и делаю. В тот самый момент, когда я бросаю взгляд на часы, звонит телефон. В трубке слышится долгожданная глупая фраза: "Извините, ошибка..." Я выскальзываю из кабинета и бесшумно направляюсь на этаж Эванса. Лестница, ведущая к выходу, точно посредине коридора. Если мне кто попадется навстречу, прежде чем я достигну лестницы, операцию придется отложить. Однако передвижение по другой части коридора связано с еще большей опасностью, так как едва ли я смог бы убедительно объяснить свое присутствие в этой части здания, да еще в столь неурочное время. Только сейчас не время думать об опасностях. Период обдумывания остался позади. Коридор кажется нескончаемым, да и дверей вроде бы прибавилось, но я иду без излишней торопливости, стараясь, чтобы ботинки мои не скрипели на линолеуме. Проследовав через пустую приемную, где стоит стол Доры Босх, вхожу в кабинет председателя. Небольшая, чуть приоткрытая дверь слева позволяет видеть лестницу, ведущую наверх. По ней я поднимаюсь на четвертый этаж. Комната с секретным архивом, в которую я так мечтал попасть, ничем не примечательна, она даже вызвала у меня разочарование. Два металлических шкафа темно-зеленого цвета, большой сейф такого же цвета, закрытые ставни окна, маленькая дверь, ведущая в туалет, и старый письменный стол, за которым сейчас сидит Ван Альтен в несколько напряженной позе. - Сейф открыт, - вполголоса говорит голландец. - Не теряйте времени. - А шкафы? - спрашиваю я, открывая массивную дверь сейфа. - Они тоже не заперты, но в них только деловые бумаги. Поторапливайтесь, ради бога! Если Ван Альтен изображает нервозность не будучи нервным, то он, должно быть, большой актер. Но его беспокойства, пусть даже оно искреннее, еще недостаточно, чтобы я был спокоен, потому что причины боязни могут быть различны. Как бы то ни было, судьба этого человека в его собственных руках, чем я похвалиться не могу. Интересующие меня досье действительно лежат в сейфе. Нельзя сказать, что это целая гора папок, но если учесть, что все хранящееся в них написано мелким шрифтом и на тонкой бумаге, то станет ясно, что тут есть над чем потрудиться. Я отношу их на стол и достаю свой миниатюрный фотоаппарат. - Помогайте мне, чтоб нам поскорее закончить, - обращаюсь шепотом к Ван Альтену. Голландец начинает молча перелистывать страницы одну за другой, а я, облокотившись на стол, действую фотоаппаратом. - Неужто вы собираетесь снимать все подряд? - спрашивает архивариус, едва скрывая свое нетерпение. - Я это делаю только ради вас, - бормочу в ответ. - Чтоб не пришлось беспокоить вас вторично. Дело вроде бы пустяковое, но отнимает у нас около часа. Чем ближе к концу, тем нервознее становится голландец и тем чаще приходится покрикивать на него: - Держите как следует! - Не переворачивайте сразу по два листа! - Готово! - говорю я наконец, пряча в карман катушку с последней использованной пленкой. - А деньги? - спрашивает он. - Если вас устраивает чек, вы его получите немедленно. Надеюсь, у вас была возможность проверить мой счет в банке. - Ваш счет меня не интересует, и я уже говорил, чеки мне ни к чему! - Вечером я принесу вас остальные восемь пачек. - До завтрашнего вечера вы без труда сумеете сбежать, - рычит архивариус. - Я считал вас умным человеком, Ван Альтен, а вы меня разочаровываете. Как вы не понимаете, если я сбегу, то тем самым наполовину провалю выполнение своей задачи, поскольку вызову подозрения и срочные контрмеры. Мне пришлось бы бежать, если бы вы меня предали, но это же не входит в ваши намерения, не правда ли? - Нет, конечно! - отвечает, не задумываясь, голландец. - И все-таки вы можете сбежать. - Я вам говорю, завтра вечером вы получите всю сумму наличными у себя дома. Чего вам еще? - Я не желаю, чтоб вы приносили их ко мне домой. Уложите все в чемоданчик и оставьте его на вокзале: шкаф 295. Вот вам дубликат ключа. - Тем лучше. - И я прячу ключ в карман. - А сейчас спускайтесь в приемную второго этажа. Услышите, как дежурный поднимается наверх, - воспользуйтесь моментом, чтобы выскользнуть на улицу. - А сигнальное устройство у входной двери? - Об этом я позаботился, ступайте! Или вы хотите, чтобы у меня совсем разыгрались нервы? Отступление проходит без видимых сложностей. Пять минут спустя я уже шагаю под освежающим дождиком вдоль спящих вод канала. Смеркается, но еще достаточно светло, чтобы, сворачивая в переулок, я мог обратить внимание на человека, идущего в сотне метров позади меня. Вполне может быть, что это случайный прохожий, но проверка никогда не повредит. И я направляюсь к Кальверстрат, где народу всегда тьма-тьмущая. Если я этому человеку нужен, он обязательно приблизится ко мне еще до того, как я выйду на оживленную улицу, чтобы не потерять меня в толпе. Мое предположение подтверждается. Но мой таинственный спутник не из людей Эванса. Это опять седовласый приятель Эдит. 10 Убеждая Ван Альтена в том, что у меня нет намерения бежать, я говорил чистую правду. Хотя во мне, как и во многих людях, таится существо, всегда готовое дать тягу. "Задача выполнена, микрофильмы у тебя в кармане, большего ты не узнаешь, даже если будешь торчать тут вечность. Чего ждать? Чтоб тебя убрали?" - так примерно рассуждает упомянутое существо. Рассуждения довольно логичные на первый взгляд, что не мешает мне оставить их без внимания, потому что это логика труса. Однако Ван Альтен не верит мне. И человек, который сейчас идет за мною следом, тоже мне не верит. Он, похоже, воображает, что я готов на любуя авантюру, и хочет любой ценой быть в курсе моих поступков. Он не сомневается, что я не подозреваю о его присутствии. Передвигаясь по многолюдной Кальверстрат и поглядывая на освещенные витрины, я обдумываю одно предприятие, точнее, два и не знаю, которому из них отдать предпочтение: зайти ли в спэк-бар в конце улицы и поесть как следует или поиграть в прятки со своим преследователем. В конечном итоге спортивная страсть оказывается сильнее чревоугодия. Я внезапно сворачиваю в темную узкую улочку, связывающую Кальверстрат с Рокин, шмыгаю в какую-то парадную, поднимаюсь до первой лестничной площадки и выглядываю в оконце. Две минуты спустя я вижу седовласого, который, оглянувшись, устремляется в сторону Рокин. Если седовласый не большой любитель беготни, он обшарит глазами бульвар, а затем направит свои стопы туда, где почти наверняка меня застукает, - к моему жилищу. А потому мне лучше опередить его и лишить удовольствия дождаться меня у входа. Отказавшись, не без сожаления, от мысли хорошо поужинать, иду домой, бесшумно поднимаюсь в квартиру и так же бесшумно, чтобы не беспокоить Эдит, запираюсь изнутри, из педантизма повернув до отказа и задвижку. От уличных фонарей в комнате достаточно светло, чтобы можно б ыло раздеться и принять горизонтальное положение, самое удобное для размышлений. Светящиеся стрелки часов показывают без малого двенадцать, когда на лестнице слышатся вкрадчивые шаги. Нет, это шаги не кошмарного привидения. Вскоре раздается стук в дверь, и я слышу голос Эдит: - Морис! "Зачем это я тебе понадобился?" - спрашиваю я мысленно. Стук в дверь и призыв становится громче: - Морис! "Да слышу же!" - опять, тоже мысленно, отвечаю я. - Морис, милый, открой на минутку! "Попозже", - пытаюсь и я прибегнуть к телепатии. Однако женщина, видимо, не сильна в телепатии. - Морис, мне плохо, открой! Но поскольку я не открываю и не подаю признаков жизни, женщина переходит на самообслуживание - нажимает на дверную ручку. Увы, вопреки моей привычке, дверь оказывается запертой. Лишь теперь мне становится ясно, что Эдит не одна. В коридоре слышится шушуканье, из которого я не в состоянии уловить ни слова, зато отчетливо улавливаю скрежет отмычки. Человек, видимо, прилично владеет своим ремеслом, потому что отмычка поворачивается и щелкает. Новое нажатие на дверную ручку. И новое разочарование. На сей раз шепот отчетливей: "Заперся на задвижку". Пауза. Тихие, почти неслышные шаги. И все замирает. Утром я встаю на час раньше обычного и ухожу из дому тоже часом раньше. Когда я после продолжительной прогулки являюсь на работу, Эдит уже на своем посту за маленьким столиком и сосредоточенно стучит на машинке. Ни слова о вчерашнем недомогании и вообще ни слова, если не считать сухого "здравствуй" и деловых реплик. Перед обедом ко мне заглядывает Райман, предлагает пройтись и проведать нашего общего друга господина Мартини. Как и следовало ожидать, господин Мартини чувствует себя вполне прилично, только ни конопатый, ни я не намерен упиваться. Райману понадобилось предупредить меня о возможности командировки, правда не в Польшу, а в Восточную Германию. - Но это не имеет значения, - замечает магистр рекламы. - У тебя остается та же задача на прежних условиях. - А почему бы мне не поехать? - Превосходно! Сегодня же тебе оформят визу. Мы допиваем свой коньяк и расстаемся, пожелав друг другу приятного аппетита, однако в наших отношениях чувствуется натянутость, неловкость, нечто выходящее за рамки нашей дружелюбной неискренности, нечто такое, чего не выразишь, но что чувствуется достаточно ясно. В третьем часу одна из секретарш Уорнера приходит ко мне за паспортом. - Вы получите его завтра, - спокойно говорю я. - Сегодня я должен сходить в банк за деньгами. Девушку, вероятно, не проинструктировали, как ей поступить в подобном случае, потому что она согласно кивает и удаляется. "Вот так: пожалуйте завтра, - уже про себя бросаю ей вслед. - Хотя я не гарантирую, что завтра ты меня здесь застанешь". Ночью мне предстоит посетить почтовый ящик Бауэра, и это последнее обязательство, которое удерживает меня в этом городе. Завтра меня тут не будет. А чтобы я мог очутиться в другом месте, паспорт должен оставаться у меня в кармане. Райман либо воображает, что он хитрее всех, либо решил, что настало время действовать, не особенно прибегая к хитростям. Незадолго до окончания рабочего дня ко мне вбегает милое создание по имени Дора Босх. - Мистер Эванс просит вас, если вы располагаете временем, зайти к нему. Просьба мистера Эванса - это всего лишь вежливая форма приказа, поэтому я тут же иду по вызову. Председателя я застаю за маленьким столиком, заставленным бутылками виски и бокалами. Бокалов гораздо больше, чем присутствующих, из чего можно сделать вывод, что тут только что состоялась деловая встреча. - А вот и наш Роллан! - дружелюбно изрекает председатель. - Присядьте на минутку, дорогой, возьмите бокал. Выполняя распоряжение, пригубливаю животворный напиток. - Я говорю "на минутку", потому что у меня есть одна идея... - не унимается Эванс. - Наш шеф только что поделился с нами своим скверным предчувствием, - уточняет Райман, сопровождая свои слова более или менее естественным смехом. - Верно, верно, - кивает председатель. - Что вы скажете, если мы вам предложим небольшую прогулку на природу? - Только то, что весьма польщен... Но боюсь оказаться лишним. - Лишним? - вскидывает брови Эванс. - Как это лишним? Его начинает сотрясать неудержимый хохот. - Вы слышали, что он сказал?.. "Боюсь оказаться лишним". Ха-ха-ха, вам даже невдомек, что вы здесь самый нужный человек... центр торжества... ха-ха-ха... душа компании... Уорнер и Райман с усилием изображают подобие улыбки, убежденные, видимо, что намеки шефа несколько преждевременны. Подобная мысль приходит, вероятно, и Эвансу, потому что он вдруг становится серьезным и приветливым. Затем, длинный как жердь, он поднимается и восклицает: - Поехали, господа! Рабочее время кончилось! Внизу, возле машин, возникает небольшая заминка, Эванс с небывалой любезностью предлагает мне сесть в его "роллс-ройс", я же настаиваю на том, чтобы взять собственную машину, потому что на обратном пути мне надо будет кое-куда заехать. - О, не беспокойтесь. Отныне все заботы о вас мы берем на себя, - заявляет Эванс, и все поддакивают. В конце концов они проявляют уступчивость, и я еду в своей машине за блестящим черным экипажем Эванса. Странное дело, все боятся, что я сбегу - и Ван Альтен, и Эдит, и седовласый, и эти трое, - и никто не хочет поверить в то, что бежать я не собираюсь и что, будь у меня такое желание, я бы не стал дожидаться, пока меня под конвоем повезут на загородную прогулку. Говорю "под конвоем", потому что в зеркале вижу движущуюся позади машину и даже узнаю лицо сидящего за рулем человека, бледное, вытянутое, наполовину закрытое большими темными очками. Через полчаса "роллс-ройс" замедляет ход и останавливается перед большими железными воротами виллы. Торжественно распахнувшиеся ворота пропускают три машины, затем снова закрываются, и мы остаемся в поэтическом уединении влажного парка, на который спускаются ранние осенние сумерки. В доме обстановка несколько более приветлива, здесь ярко светится большая люстра, круглый столик заставлен множеством бутылок, и все же для хорошего настроения компании чего-то недостает. Ровольт, как гостеприимный хозяин, принимается наполнять бокалы, но Эванс нетерпеливым жестом останавливает его: - Оставь это! Потом. И поскольку бледнолицый высказывает намерение исчезнуть, председатель добавляет, указав рукой на меня: - Возьми у него оружие! Не люблю, когда меня обшаривают, поэтому сам отдаю пистолет. Что не мешает этой скотине Ровольту все же ощупать меня ради порядка. - Что ж, давайте садиться! - предлагает шеф. - Мне тоже? - скромно спрашиваю я. - Конечно, конечно! Ведь я же вам сказал, что вы у нас душа общества. Садитель и начинайте рассказывать! - изрекает Эванс, на сей раз без тени веселости. - Что именно? - Все, что сочтете интересным для нас. - Не представляю, что может быть для вас интересным. - Уорнер, помогите ему сориентироваться. - Видите ли, Роллан, с чего бы вы ни начали, вам придется выложить все. То, что вы утаите сейчас, вам придется выдать потом. Так что избавьте нас от необходимости задавать вам вопросы и говорите ясно и исчерпывающе: кто, когда и при каких обстоятельствах возложил на вас задачу, с чего вы начали, как пошло дело дальше, через кого и с помощью каких средств вы поддерживали связь, какие сведения передавали и так далее... Вы не ребенок и прекрасно понимаете, какие вопросы могут задавать люди вроде нас такому человеку, как вы. Так что задавайте их сами про себя, а отвечайте вслух. - Вот именно: отвечайте строго по вопроснику, - кивает Эванс. - Можно мне закурить? - спрашиваю я. - Курите. Только не вздумайте нас разыгрывать, - предупреждает шеф. Закурив, я смотрю на председателя с вызовом. - Если вам угодно, чтобы я был до конца искренним, вы должны дать мне возможность поговорить с вами с глазу на глаз. Некоторые детали я могу изложить только вам. Эванс окидывает вопросительным взглядом своих помощников. Те безразлично пожимают плечами. - Хорошо, - говорит председатель. - Уважу вашу просьбу. Только не воображайте, что это откроет вам какие-то возможности для побега. Тут он отдает распоряжение Револьту. - Поставь по человеку у каждой двери и двоих на террасе. - И, как бы извиняясь, обращается ко мне: - Я и сам бы охотно разрядил пистолет вам в живот, только всему свое время. Я оставляю без внимания эти его слова и дожидаюсь, пока Райман, Уорнер и Револьт покинут комнату. - Ну, итак? - торопит меня Эванс, закурив сигарету и усаживаясь в кресло. - Если у вас возникло подозрение, что я представляю определенную разведку, то должен признать, вы не ошиблись. А какую именно, сейчас это уже не имеет значения... - Напротив, это имеет первостепенное значение, - прерывает меня шеф. - Хорошо. Сперва выслушайте меня, а потом я отвечу на ваши вопросы. По вполне понятным для вас причинам, находясь в течение года в "Зодиаке", я не совершил ни одного шага, связанного с моей секретной миссией. Лишь совсем недавно я вошел в контакт со служащим вашего секретного архива Ван Альтеном. Мы заключили с ним соглашение, о котором вам расскажет сам Ван Альтен. - Расспрашивать Ван Альтена у меня нет никакой возможности, - возражает Эванс. - Покойники, как вам известно, скупы на слова. - Это для меня ново. - Что именно? Что покойники скупы на слова? - поднимает брови Эванс. Но, поскольку я промолчал, шеф сам пояснил: - У нас, как на любом другом солидном предприятии, существует порядок: за работу платим, за предательство отправляем на тот свет. Так что не рассчитывайте на помощь Ван Альтена и постарайтесь все объяснить сами. - Так и быть, - уступаю я. - В соответствии с упомянутым соглашением Ван Альтен пропустил меня в помещение архива и дал мне возможность заснять хранящиеся в сейфе секретные досье. Вы удовлетворены? - Когда и кому вы передали негативы? - Никому я их не передавал. - Лжете, - не повышая голоса, возражает Эванс. - Вчера вечером вы оставили с носом наших людей, внезапно исчезнув с Кальверстрат. Я полагаю, этот трюк имел определенный смысл... - Обычная шалость, и только, - замечаю. - А если вас интересуют негативы, то они здесь. С этими словами я достаю из кармана несколько миниатюрных кассет, показываю их председателю и снова прячу в карман. - Вы меня поражаете своей наглостью, Роллан. - Эванс явно озадачен. - И своей неосмотрительностью... - Почему же! Напротив, я так же дорожу своей шкурой, как и вы. - Раз уж мы об этом заговорили, должен вас предупредить: у вас единственный способ спасти свою шкуру - это рассказать все, абсолютно все. Малейшая утайка или попытка что-то переиначить будет стоить вам жизни. Ван Альтен, как вам известно, был наш человек, и все же от него не осталось и следа. Вы же не были нашим. - Мне понятен ваш намек, - говорю я. - Но если я начну рассказывать все, что знаю, для этого потребуется уйма времени. Поэтому я начну с самого существенного, а уж тогда... Эванс гасит в массивной хрустальной пепельнице сигарету, а я тем временем закуриваю новую. - Мистер Эванс, если кому из нас и следует позаботиться о своем спасении, так это прежде всего вам. Председатель мельком смотрит на меня своими пустыми глазами, но не говорит ничего. Невыразительный взгляд с едва уловимой искоркой снисходительного любопытства. - Вы возглавляете Центр, который полностью раскрыт. Попадут эти негативы в руки моих людей, нет ли - не так уж и важно. Важнее другое: о деятельности фирмы "Зодиак" отправлено столько донесений, что по линии шпионажа ей больше не работать. Сидя в глубоком кресле, Эванс скрестил свои длинные ноги и смотрит на меня все тем же безразличным взглядом. - Стоит ли вам объяснять, что провал "Зодиака" - это удар не только по Центру, но и по его шефу. Однако, - тут я сознательно понижаю голос, - удар этот сущий пустяк в сравнении с ударом, который вас ждет. Первый лишь дискредитирует вас, а второй уничтожит начисто. - Любопытно... - бормочет председатель. - Вы даже не представляете, до какой степени это любопытно. В течение последних лет вы как шеф "Зодиака" заключили ряд крупных сделок в двух вариантах: один официальный, для отчета перед налоговыми властями и вашим начальством, и другой, неофициальный, по которому, в сущности, велись расчеты. Путем самой предварительной проверки установлено, что эта двойная бухгалтерия дала вам возможность положить в карман более десяти миллионов долларов... - Неужели? - почти искренне удивляется Эванс. - О нет, гораздо больше! Но я основываюсь только на тех документах, до которых нам в последнее время удалось докопаться. - Какие же документы вы имеете в виду? - Да хотя бы вот эти, - отвечаю я, вынимая из кармана и протягивая ему копии негативов, полученных от Фурмана-сына. Председатель небрежно берет дубликаты негативов и, поднеся к свету люстры, рассматривает их. - В самом деле, любопытно, - отвечает он, пряча пленку в карман. - Совсем как в гангстерском фильме, - соглашаюсь я. - Вы, конечно, не строите иллюзий, что то, что вы сунули себе в карман, - единственный отпечаток. - Вероятно, - кивает Эванс. - Но какое это имеет значение? В торговле подобные явления, как вы знаете, дело обычное. Он закуривает, пускает мне в лицо густую струю дыма и с интересом наблюдает, не закашляюсь ли я. - Не знаю, как в торговле, однако торговля здесь ни при чем. "Зодиак" - разведывательный центр, подведомственный Разведывательному управлению, и бюджет "Зодиака" - это часть бюджета управления. Следовательно, вы присвоили крупную сумму казенных денег, настолько крупную, что, если бы ваша семья состояла сплошь из генералов и сенаторов, вам бы все равно не спасти свою шкуру. - Это еще как сказать... - небрежно бормочет Эванс. - Безусловно, - поправляю я его. - Притом вы до такой степени погрязли в коррупции, что в погоне за личными благами закрыли глаза на то, что в ваш центр проник вражеский агент. - Вы имеете в виду себя? - Нет. Я имею в виду Ван Вермескеркена. Самые крупные барыши вы получаете от сделок с Федеративной Республикой Германии, и это нетрудно объяснить, если принять во внимание, что коммерческим директором "Зодиака" вы назначили ставленника Гелена... - Спокойнее, - советует мне Эванс. - Без пафоса. - И последнее, - говорю я, понижая голос. - Не надейтесь, что мои шефы ограничатся тем, что сообщат сведения о вашей деятельности вашим шефам. Эти сведения станут достоянием оппозиционной печати как Америки, так и Западной Европы. Если вы не лишены воображения, то и без моей помощи сможете себе представить, какой разразится скандал. - Хм, - мычит председатель, - вы начинаете меня стращать. - Вовсе нет. Я пытаюсь разъяснить вам, что ваше положение ничуть не лучше моего. - Весьма тронут, что вы поставили меня рядом с собой, - холодно замечает шеф. - А домогаться того, чего достигли вы, не входит в мои намерения. И ваше материальное благополучие меня не прельщает. Что же касается дела, должен вам сказать, что у меня такой же чин, как и у вас, полковник Эванс, и мое начальство рассчитывает на меня не меньше, чем ваше на вас. Удар, о котором я говорю, будет таким стремительным, как выстрел заряженного пистолета, и только мое возвращение целым и невредимым способно предотвратить нажатие на спусковой крючок. Потонувший в кресле председатель молчит, затем кончиками пальцев принимается потирать лоб, словно массируя собственные мысли, и тихо говорит: - Предлагаемый вами обмен неравноценен: вы в моих руках, а не я в ваших. - Это одна видимость. Я столько же в ваших руках, сколько и вы в моих... - Не обольщайтесь, - спокойно возражает Эванс. - Будьте реалистом. Ваш удар требует времени, и еще вопрос, в какой мере он меня заденет. Различие положения, в котором каждый из нас находится, состоит в том, что я пока что жив и еще останусь жив, что касается вас, то достаточно одного моего слова, чтобы вы очутились в обществе Ван Альтена. - Если вы так считаете, значит, разговор оказался впустую, - бросаю я с безучастным видом, разминая в пепельнице очередной окурок. - Ладно, слово за вами. - Не спешите, с этим мы всегда успеем. - Председатель изображает улыбку. - Я хочу сказать, обмен должен быть равноценным и вам следует что-нибудь добавить со своей стороны. - Что, например? - Например, ответить на вопросы, которые перед вами поставил Уорнер. Я отрицательно качаю головой, но шеф торопится пояснить: - Я имею в виду не подробности, а необходимые уточнения. - Видите ли, Эванс, надеюсь вы поняли, кто я такой, и, следовательно, вам должно быть ясно, что больше того, что я сам пожелаю сказать, от меня вы не узнаете. - Да, но и вы должны войти в мое положение. Хотя я и шеф, но неограниченной властью я не пользуюсь. Неужели вы подумали, что я могу отпустить вас на глазах у своих помощников, даже не поинтересовавшись главным? - Что касается главного, то вам достаточно знать: прибыл я сюда от Гелена, точнее, от Бауэра, хотя я не имею права говорить об этом. Полагаю, версия эта вполне вас устраивает, тем более что она в какой-то мере соответствует истине. - Будем надеяться, что она нас устроит, - неохотно отвечает Эванс. - Что касается моего освобождения, то для этого вы всегда найдете подходящие мотивы: либо это ваша уловка, либо вы сочли нужным продлить слежку, впрочем, не мне вас учить. Эванс молчит какое-то время, продолжая массировать свои мысли. - Да, - соглашается он как бы про себя. - Пожалуй, можно что-нибудь придумать. - Потом останавливает на мне сосредоточенный взгляд и спрашивает: - А где гарантия, что, несмотря на мой жест, вы не пустите в ход ваш пистолет? - Гарантия диктуется практическим соображениями: после того как мы узнали, что к чему, нам совсем не интересно, чтоб в "Зодиаке" производились какие-то трансформации и сменялось начальство. - Но вы же начнете громить нашу агентуру. Вы тоже, надеюсь, не рассчитываете, что я приму вашу версию относительно Гелена за чистую монету? - Как относиться к версиям - это ваше дело, - пытаюсь я уклониться. - А вашу агентуру на Востоке убирать не будут. По крайней мере первое время. Вы в этих вещах хорошо разбираетесь, и вам нет нужды объяснять, что агентуру, которую только что нащупали, лишь в редких случаях тут же начинают громить, ее обычно довольно долго держат под наблюдением, приглядываются. - Долго? Сколько же это может длиться? - Дольше, чем вам потребуется, чтобы умыть руки и перейти на другую работу. У вас большие связи, Эванс, и, надеюсь, по крайней мере о вас-то мне не придется беспокоиться. Председатель снова задумывается, потом произносит: - Ладно. Так тому и быть! - Надеюсь, это "ладно" не сулит мне пулю в спину за воротами вашей виллы или чуть подальше? - Вовсе нет. Но имейте в виду, я не страховое агентство, и если вы и впредь будете разгуливать по этому городу... - Хватит. Ясно. Эванс медленно поднимается и вдруг кричит: - Ровольт! Из столовой выскакивает человек в темных очках. - Проводи господина Роллана до его машины. У него срочное дело, и он вынужден покинуть нас. - Пистолет... - вспоминаю я. - Да. Верни ему пистолет. Ровольт покорно возвращает мне мой вороненый маузер. - Проводи господина Роллана через террасу. И без инцидентов! Эванс великодушно машет мне рукой на прощание, я отвечаю ему тем же и следую за Ровольтом. Возле виллы темнеет мой "мерседес". Он, наверно, уже не надеялся увидеть меня. Пускаю мотор и жду, пока Ровольт пройдет вперед и распорядится, чтобы открыли ворота. Подъехав к воротам, прибавляю скорость и вылетаю за ограду. На какую-то долю секунды в световом потоке вырисовывается силуэт Ровольта, стоящего у ворот, и на какую-то долю секунды я ощущаю в своих руках неодолимое желание всего чуть-чуть повернуть руль и бампером смахнуть его с лица земли, но, овладев собой, качу по лесной дороге. "Видали его! Да ты, оказывается, добрый христианин", - как будто слышится мне голос Любо. "Глупости! - отвечаю я. - Наша профессия не позволяет поступать так, как взбредет в голову". "Не удивительно, если ты в церковь зачастишь, брат мой", - снова раздается где-то во мне голос Любо. "Глупости! - повторяю я. - Что такое Ровольт? Мелкое орудие организации. Не будь его, нашелся бы другой. Дело не в ровольтах". "Только не прикидывайся", - тихо говорит Любо, и я замолкаю; чувствую, что и в самом деле оправдываюсь после того, как с трудом удержался и не сделал того, что следовало сделать справедливости ради. Профессия. Чтобы избавиться от охватившей меня нервной дрожи, я нажимаю на газ, и "мерседес" стремительно мчится по дороге вдоль молчаливой равнины, по той самой дороге, по которой не так давно, в сущности совсем недавно, мы шагали с Эдит. Эдит жаловалась, что не может больше идти, и проклинала свои высокие каблуки. Но сейчас мои мысли заняты не столько Эдит, сколько Ван Альтеном. Я предоставил ему выбор: спасение или гибель. И он выбрал гибель. Почему? От угрызения, что совершил предательство? Но ведь для людей вроде Ван Альтена и даже Эванса это слово - пустой звук, кроме разве тех случаев, когда предательство затрагивает их собственные интересы. Ван Альтен просто струсил. А может, ему захотелось вопреки моему предубеждению совершить двойное предательство, чтобы получить вдвое больше. Он поступил, как Артуро Конти, и кончил, как Артуро Конти. С той лишь разницей, что Ван Альтен не будет прославлен даже в трескучем посмертном репортаже. Вот уже и шоссе, но свернуть на него мне не удается, потому что какой-то идиот своей допотопной колымагой загородил мне дорогу, дав задний ход на перекрестке. Остановившись, я уже собираюсь высунуться из окна, чтоб выразить этому олуху свои добрые пожелания, но в двух пядях от моего носа сверкает дуло пистолета, и я слышу нежный женский голос: - Глуши мотор, милый! У "мерседеса" стоит моя верная секретарша Эдит, и револьвер в ее руке очень похож на пугач. - Какой сюрприз! И какая перемена! Ведь по этой самой дорожке... - Да, да, воспоминания... - прерывает меня Эдит. Из колымаги вылезает худой мужчина, и это, конечно же, седовласый, он тоже размахивает пистолетом. Не спрашивая разрешения, он устраивается на заднем сиденье "мерседеса" и упирается оружием в мою спину, а Эдит садится рядом, чтобы составить мне компанию. - Включай зажигание! - приказывает секретарша. - Куда поедем? - спрашиваю, пропустив приказ мимо ушей. - К Роттердаму. Да поживей! - Это исключается. - Слушай, милый! Я бы сразу раскроила тебе голову, не будь у нас кое-каких общих воспоминаний, однако ты не больно рассчитывай на мои чувства. - Тут не до чувств - элементарный разум не позволяет. У меня неотложное дело в Амстердаме, я должен с ним покончить сегодня вечером, потому что завтра этот город станет для меня запретной зоной. - Вот как? Почему? - Потому что всего полчаса назад я был с шумом выдворен из виллы Эванса; при этом мне было торжественно заявлено, если я еще раз... И прочее. Сама можешь представить. - А причина? - Нелепые подозрения. Эти типы, как тебе известно, ужасно мнительны. Как ни старался вести себя прилично... - Ты и передо мной старался вести себя прилично, да не вышло, - замечает Эдит. - Знаю, ты тоже не лучше. Разреши мне все же отогнать машину. А то я не удивлюсь, если сюда в любую минуту пожалуют люди Эванса. - Поезжай к Роттердаму! - Эдит, перестань размахивать пистолетом и злить меня своим упрямством, - меняю я тон. - Должен тебе сказать, попасть в Амстердам сейчас столь же важно для меня, сколь и для тебя. Эдит резко оборачивается назад, где сидит седовласый молчальник, упершись в мою спину пистолетом. Низкий голос с довольно сильным акцентом произносит: - Пускай едет в Амстердам. Включив зажигание, выбираюсь на шоссе и еду потихоньку, со скоростью порядка тридцати километров. - Не ройся в кармане! - кричит секретарша. - Сигареты... - Сама достану. Она извлекает из моего кармана пачку "Кента", бесцеремонно сует мне в рот полусмятую сигарету и щелкает зажигалкой. - Еще что-нибудь нужно? - Мерси. - Джазовой музыки? - У меня от нее голова болит. - Тогда драматический диалог? Эдит снова оглядывается назад, и вдруг в машине раздается мой собственный голос: "Помогайте мне, чтоб нам поскорее закончить". И голос Ван Альтена: "Неужто вы собираетесь снимать все подряд?" И так далее, вплоть до прощального торга. - Надеюсь, тебе ясно, о чем идет речь? - произносит Эдит, давая молчальнику знак остановить магнитофон. - О долларах и чеках, если не ослышался. - Нет, о снимках секретной документации. Нам нужны эти снимки. После этого ты свободен. - И зачем они вам понадобились, те снимки? - Так. Для семейного альбома. - А куда ты ухитрилась сунуть микрофончик? - Зашила его в подкладку твоего пиджака, милый. - Так вот почему твой приятель поджидал меня внизу. - Ты догадался. Только не надо зубы заговаривать. Слышал, я сказала: нам нужны снимки! - Видишь ли, Эдит, те снимки, они вам ни к чему. - Это мы сами посмотрим. - Те снимки имеют одно-единственное предназначение: их следует передать Гелену. - Наконец-то ты говоришь правду. Только мы не желаем, чтоб они попали к Гелену. Ясно? - Но пойми, милая, в этом и заключается смысл игры: чтобы эти снимки попали именно Гелену. - Каждый видит в игре свой интерес... - Но в данном случае наши интересы, твои и мои, совпадают. - Я не убеждена. - Потому что ты не знаешь того, что знаю я, дорогая Дорис Хольт. Они обмениваются молниеносными взглядами. И снова ее вопрос: - Что ты сказал? - Именно то, что ты слышала, дорогая Дорис Хольт из братской ГДР. Опять их взгляды встречаются. Паузу нарушаю я: - При первой же возможности вам следует навести справки относительно меня; не исключено, что вы просто не успели получить последние материалы. Нам нечего играть в жмурки. Я здесь от болгарского Центра. - Тогда почему же ты решил передать снимки Гелену? - Потому что заснятые документы фальшивые. Насквозь фальшивые. Нам они ни к чему. Нам нужны подлинные. Вот это ливень! Ветер выхлестывает мне в спину целые ведра воды, так что, пока я дохожу по темному переулку, где остался мой "мерседес", до кафе на углу, успеваю вымокнуть до последней нитки. Полночь - и вокруг ни души. Незаметно вхожу в неосвященную парадную, нащупываю почтовый ящик Питера Грота. Утром я договорился с Питером, что он оставит здесь ключ от своего ателье, которым я смогу воспользоваться для интимной встречи - от всевидящей Эдит укрыться не так-то просто. Ключ на месте, и я бесшумно поднимаюсь по лестнице в мансарду. Задуманная операция вопреки тому, что совершаться она должна, безусловно, над уровнем моря, не имеет ничего общего с прогулкой по горам под ласковыми лучами майского солнышка: проклятый дождь осложняет мою задачу, хотя без него она была бы вовсе неразрешима. В тусклом свете, идущем от окна, я развязываю сверток, достаю тонкую крепкую веревку и опоясываюсь одним ее концом. К другому концу веревки привязан солидный крюк, тщательно обмотанный шпагатом, чтоб не издавал стука при падении. В карманы я кладу необходимый инструмент, ставлю на стол табурет, взбираюсь на это нехитрое сооружение и через слуховое окно вылезаю на крышу. На меня обрушивается такой потоп, что я тороплюсь скорее закрыть стеклянную крышу, иначе ателье Питера может превратиться в аквариум. Передо мной две крутые крыши, прижавшиеся одна к другой. Мне предстоит преодолеть шесть таких склонов. Забрасываю крюк на конек ближайшей крыши, разумеется, неудачно. "Ничего. У меня впереди целая ночь, и вообще я владелец плохой погоды", - успокаиваю я себя. Две-три попытки, и цель достигнута. Собираю веревку и шаг за шагом взбираюсь по скользкой крыше. Крыша не только скользкая, но и ужасно крутая, а под ударами дождя и ветра, которые так и норовят сбросить меня на мостовую, она кажется мне еще круче. Достигнув конька и преодолев искушение передохнуть, начинаю спуск. Спуск оказывается более неприятным, нежели подъем, потому что приходится пятиться назад. Темно, как в могиле, хотя прочих ее преимуществ, как-то: безветрие и относительно сухости, не наблюдается. Постепенно я свыкаюсь с мраком и уже различаю под ногами черепицы. Первая крыша преодолена, но руки и ноги у меня дрожат от напряжения. Чтобы расслабить мускулы, я на минуту склоняюсь на крышу. Плащ только бы связывал мои движения, поэтому я оставил его в ателье, а без него до такой степени вымок, что дождь мне теперь нипочем. Размахнувшись, лихо бросаю крюк на следующий конек. И конечо же, опять неудачно. "Что может быть лучше плохой погоды, когда ты принялся за такое упражнение", - утешаю я себя и снова бросаю крюк. Начинается восхождение на вторую крышу. Проходит не менее часа, пока я добираюсь до последнего здания. От веревки у меня не ладони, а живое мясо, ноги подкашиваются. Дальнейшее продвижение отнимает у меня значительно больше времени. Наконец мне удается вскарабкаться до слухового окна. Оно заделано железным щитом и для пущей надежности забрано железной решеткой. Полагаю, что прикосновение к этим устройствам при нормальных условиях привело бы в действие сигнализацию и по всему зданию раздался бы адский звон. Но условия не совсем нормальны, после обеда я успел вынуть предохранитель на щитке под столом Доры Босх. Пуская в ход скудный запас подручных средств, чтобы вскрыть окно, я впервые не в шутку, а всерьез готов поверить: "Что может быть лучше плохой погоды?" Не знаю, когда сооружался этот блиндаж, но хронические амстердамские дожди настолько разъели петли, что я отделяю их без особого труда. На чердаке непроглядный мрак. Снова закрыв слуховое окно, зажигаю карманный фонарь. Чердачное помещение окутано копотью и паутиной, а потолок такой низкий, что встать во весь рост невозможно. Лаз, позволяющий спуститься вниз, не заколочен, вопреки утверждению Ван Альтена, а только закрыт на засов, хотя, будь он заколочен, я бы тоже не стал с ним церемониться. Чтобы крышка не упала и чтобы потом можно было водворить ее на место, я сперва привинчиваю к ней приготовленную заранее ручку и только тогда осторожно открываю лаз. Осветив на мгновенье помещение подо мною, я убеждаюсь, что это нечто вроде коридорчика без окон. Зацепив крюк за край лаза, спускаюсь по веревке. Две двери. Эта, в туалет, мне не интересует. Вторая заперта, но мой инструмент заготовлен именно для подобных случаев. Мне даже не приходится выталкивать ключ, оставленный в замочной скважине, я отпираю дверь ключом, захватив конец его соответствующим приспособлением. Вот и секретная комната, ярко освещенная и пустая, с темнеющим сейфом в глубине. Для вящей элегантности натягиваю тонкие резиновые перчатки... Принимаюсь за ключи. Снабдив меня этими ключами - не станем упоминать, за какую цену, - Фурман-сын доказал, что в области частного сыска он нисколько не уступает Фурману-отцу. Он не только сумел отыскать фирму, изготовившую сейф, но и раздобыл дубликаты ключей. Можно не сомневаться, старик снабдил бы меня и комбинацией, если бы секрет ее не хранился у самого владельца фирмы. Только комбинация мне уже известна, и я берусь терпеливо набирать ее: три интервала - М - два интервала - О - один интервал и так далее, пока тихий, но отчетливый щелк не дает мне знать, что неприступный сейф, неумолимый сейф "Зодиака", готов открыться. Вынув досье - настоящее, - приступаю к работе. Сведения об агентах имеют два индекса. Одна сеть постоянно действующая, другая - глубоко законсервированная, созданная для того, чтобы вступить в действие при исключительных обстоятельствах, в случае войны. Нити от них тянутся по всему социалистическому лагерю, насаждалась эта агентура долгие годы. Вот почему сейф "Зодиака" был таким неприступным. Вот почему пришлось столько времени терпеливо ждать, чтобы получить возможность бросить взгляд на эти досье. Три часа. Съемочные работы закончены, но дел еще много. Необходимо убрать все видимые и невидимые следы, водворить на место крышки и совершить обратный путь по крышам, не говоря уже о том, что до наступления рассвета негативы должны оказаться в надежном месте. В затуманенном от напряжения мозгу всплывают воспоминания: вот я собираю какой-то тряпкой воду, нахлынувшую в ателье Питера, а затем шарю израненными руками в кладовке - мой еще не притупившийся нюх подсказывает мне, что там должно быть виски... Все это произошло в ту дождливую ночь, когда я посетил Ван Альтена на его барже. И эта - нынешняя - ночь уже на исходе, когда мы с Эдит устраиваемся наконец в "мерседесе" и катим к Айндгофену. Седовласый исчез. Этот человек с самого начала и до конца был так молчалив, что казался призрачным; не ощущай я прикосновения его пистолета к своей спине, можно было бы подумать, что это плод моего воображения. Шоссе освещено неярким светом люминесцентных ламп. И от этого в силуэтах домов видится что-то бесконечно унылое, особенно если ты глаз не сомкнул в течение всей ночи. Негативы, предназначавшиеся Бауэру, переданы час назад. Мне в этом городе больше не на что рассчитывать, разве что пулю кто всадит в спину. - Подумать только, взяли б билеты на самолет - к обеду были бы дома... - вздыхает Эдит. - Не стоит расстраиваться. Лучше внушай себе, что кратчайший путь не самый близкий. К тому же самолеты плохи тем, что предлагают тебе множество формальностей, столько раз указываешь фамилию, расписываешься. - Но ехать поездом до того долго... - Долго ехать - значит много спать. Страсть как хочется долго ехать. В Айндгофене мы с Эдит должны сесть в поезд. Два незнакомых друг другу пассажира на незнакомой станции сядут каждый в свой поезд и уедут в разные стороны. Одиноко и скучно, зато надежно. Потому что, хотя все ходы были тщательно продуманы, с того момента, как негативы перешли в другие руки, на сколько-нибудь верную защиту надеяться не приходится. Между прочим, Эванс отпустил меня и для того, чтобы я мог передать негативы. Это отчасти оправдывает его поступок перед коллегами. Раз уж неприятель так или иначе сумел заглянуть в святая святых "Зодиака", единственный способ защиты - направить этого неприятеля по ложному пути, подсунув ему фальшивое досье. - Едва ли Эванс убежден, что негативы попадут к Гелену, - замечает Эдит. В этом отрицательная сторона продолжительного знакомства с одним человеком - он начинает читать твои мысли. Такие, как мы, не должны поддерживать связь друг с другом длительное время. - Нет, конечно, - соглашаюсь я. - Если бы дело касалось только Гелена, шеф вряд ли стал бы тратить столько времени на изготовление фальшивых досье. Готов биться об заклад, эти досье лишь отчасти фальшивы. В них фигурируют реальные лица, с которыми в свое время пробовали иметь дело, но безуспешно; теперь они видят смысл держать этих людей под наблюдением и подозрением - тем спокойнее будет работать настоящим агентам. Пригороды остаются позади, люминесцентные лампы исчезли, и мрак вокруг нас сгущается еще больше. Энергичней нажимаю на газ, и "мерседес" стремительно бежит по желобку из света собственных фар. - Значит, Эванс должен быть доволен, - как бы про себя говорит Эдит. - Вся это история сложилась так, что все остались довольны. Эванс доволен, что спас свое реноме и свое состояние, его хозяева - что подсунули сведения, которые доставят нам много хлопот и вызовут сплошные разочарования. Бауэр - что добрался до секретного архива и раскрыл тайну, которая не давала ему покоя. Удивительно то, что даже мы с тобой должны быть довольны. - Лично я не вижу особых оснований для радости. - Оставь. Ты прекрасно понимаешь свои заслуги. Так что не надо напрашиваться на комплименты. Презираю тот час, когда люди начинают делить заслуги... - Дело не в заслугах, - прерывает меня Эдит. - Я не могу себе простить, что позволила тебе столько времени водить себя за нос. - Напрасные угрызения. Удовольствие было взаимным. Впереди появилась светлая полоска горизонта. - День будет хороший, - замечаю я, чтобы переменить тему разговора. - Вероятно. У меня такое чувство, что стоит нам уехать отсюда - и дождь сразу прекратится. - Сомневаюсь. В этой стране до того паршивая погода, что наше отсутствие едва ли повлияет на нее. - Я мечтаю о солнышке... о настоящем теплом солнце и настоящем голубом небе... - Ты забыла песенку... - О, песенка... Неужели тебе не хочется очутиться в светлом городе, в спокойном летнем городе, и пойти гулять по его улицам, не делать вид, что ты гуляешь, а гулять по-настоящему, чувствовать себя беззаботно и легко, не думать ни о микрофонах, ни о глазах, подстерегающих тебя, ни о вероятных засадах... - Нет, - говорю, - подобная глупость никогда не приходила мне в голову. - Значит, твоя профессия уже искалечила тебя. - Возможно. Но в мире, где столько искалеченных людей, это не особенно бросается в глаза. - Ты просто привык двигаться свободно, свободно говорить, настолько привык, что не испытываешь надобности в этом. - Ошибаешься. Я говорю совершенно свободно, но только про себя. Говорю со своим начальством, спорю сам с собой, болтаю с мертвыми друзьями. Она хочет что-то возразить, но воздерживается. Я тоже молчу. Что пользы пускаться в рассуждения, когда мы в действительности ничего не говорим друг другу, ничего не говорим из того, что сказали бы, если бы не привыкли молчать обо всем, касающемся лично нас. Странно, пока мы лгали друг другу, мы кое в чем были более искренними, потому что искренность была частью игры. А сейчас между нами встала какая-то неловкость, условности, противные и ненужные, как неестественное поведение в нашей работе. Высоко над нами медленно светлеет небо, безоблачное и похожее на ярко-голубой дельфтский фарфор. День и в самом деле обещает быть хорошим. Ну и что? "Мерседес" въезжает на пустынные улицы Айндгофена, когда уже совсем рассвело. Я оставляю машину в каком-то закоулке. Суждено ей было осиротеть. Правда, в отличие от людей, машины недолго остаются сиротами. Открываю дверцу своей спутнице; мы берем по маленькому чемоданчику и идем на вокзал. Поезд Эдит отправляется через час. Мой - несколько позже. Вокзал представляет собой огромный стальной ангар, в котором страшно сквозит, и, купив билет, мы уходим в буфет согреться и позавтракать. Время течет медленно, и, чтобы его заполнить, мы выпиваем еще по чашке кофе и болтаем о всяких пустяках, о которых говорят только на вокзалах. Наконец поезд Эдит прибывает. Я устраиваю ее в пустом купе и ломаю голову над тем, что мне делать в этом купе еще целых десять минут, но Эдит выручает меня - выходит со мной на перрон. Я закуриваю и отдаю пачку с сигаретами женщине, но она отказывается, не хочется ей курить, и я убираю сигареты в карман. И опять мы молчим, я переступаю с ноги на ногу, потому что мне холодно и потому что не знаю, что сказать. Молчание нарушает Эдит: - Как только подумаю, Морис, что мы больше никогда не увидимся... Она продолжает называть меня Морис, а я ее - Эдит, хотя знаем, что имена эти придуманы, но мы привыкли к этим именам, привыкли жить жизнью придуманных людей; в жизни много придуманного, а что - не придумано, это еще неясно. - Не увидимся? Почему не увидимся? Она не отвечает, потому что мысли ее заняты другим и потому что не видит смысла спорить с таким чурбаном, как я. - Ты помнишь тот вечер... когда я ревела, глядя на твою елку? Я что-то мычу невнятное. - А тот, другой вечер, когда мы украли велосипед? - Ну конечно. - А тот вечер, когда ты под дождем поцеловал меня на мосту? - Да, - отвечаю. - Жуткий был дождь. - Ты невозможный. - Не я, а вся наша история. Невозможная история. Считай, что она придумана. Так будет лучше. - Но ведь она не придумана. Я не хочу, чтоб она была придумана. - Я хочу, ты хочешь... Слышится свисток дежурного. Эдит пятится к вагону, не отрывая взгляда от моего лица. Она совсем расстроена, и я удивляюсь, что замечаю это только сейчас. Не стой, как чурбан, говорю я себе, разве не видишь, в каком она состоянии. Ну и что, может, я тоже расстроен, но я здесь не затем, чтобы изливать свои чувства, и вообще все это ни к чему; надо потерпеть, как в кресле зубного врача, пока пройдут эти мучительные минуты. Так будет лучше. И все же мне хочется сказать ей последнее "прощай, моя радость", но для этого необходимо сделать два шага вперед и хотя бы положить ей руку на плечо, потому что такие речи не должны быть достоянием многих. И вот мы неожиданно заключаем друг друга в объятья, сперва вполне прилично, а потом с полным безрассудством, и я запускаю пальцы в ее пышные каштановые волосы и ощущаю на своем лице ласку милых губ, и объятья наши становятся все более лихорадочными, это уже не объятья, а какое-то судорожное отчаяние, и мы оглупели до такой степени, что стали похожи на нормальных людей, и я целую ее совсем как в тот вечер на мосту - хотя и говорят, что хорошее не повторяется, - а поезд уже ползет по рельсам, и Эдит пропускает свой вагон и едва успевает ухватиться за поручень следующего; она стоит на ступеньках и глядит на меня, и я тоже стою и гляжу вслед поезду воспаленными от ветра и бессонницы глазами. Долго еще стою и бессмысленно всматриваюсь в пустоту, словно жду невесть чего - никому не известный пассажир, на незнакомом вокзале, в чужой дождливой стране. Богумил РАЙНОВ БОЛЬШАЯ СКУКА 1 После полуденного августовского зноя и сутолоки во время обеда эти бесконечно длинные коридоры с множеством плотно закрытых дверей и высокими грустными окнами, выходящими в тенистый двор, кажутся до странности пустынными и сумрачными. Обычно по таким вот пустынным коридорам человек бродит в кошмарных снах. У меня же, напротив, такое чувство, будто я только что очнулся и наконец прихожу в себя после всей нереальности прошедших дней - ослепительных пляжей, синего моря и пестрых купальников, плотно облегающих женские фигуры. Как это ни глупо, но, если тебе суждено почти всегда держаться теневой стороны улицы, по которой течет наша жизнь, наступает время, когда все, что ты видишь на другом тротуаре, щедро залитом солнцем, начинает казаться тебе чем-то нереальным и призрачным, как мираж. А если ты сам случайно попадаешь на светлую сторону улицы, то начинаешь думать, будто случилось что-то неладное, и ты уже сам не свой - то ли это сон, то ли ты скатился под откос. Вот почему этот коридор с его прохладой, с его суровостью возвращает мне успокаивающее чувство реальности. Все находится на своем месте, и прежде всего Центр, я тоже нахожусь там, где мне положено быть, - на теневой стороне жизни, - и, чтобы я мог окончательно очнуться после золота и лазури морского пляжа, мне сейчас подадут чашку крепкого кофе. Вот она, комната номер восемь. Стучусь. Вхожу. Одарив меня служебной улыбкой, секретарша идет докладывать. Потом возвращается и кивает в сторону кабинета. Меня ждут. - А, Боев! - с радостным удивлением восклицает генерал, как будто мой приход для него чистая случайность. - Как отдохнул? - В сжатые сроки, - докладываю я и пожимаю протянутую руку. О том, что мне пришлось отдыхать в сжатые сроки, мой шеф сам прекрасно знает - ведь это он спешно вызвал меня в Софию. Другой на его месте кисло заметил бы: "Мне и столько не пришлось отдохнуть", - но мой начальник не из таких. Он обходит огромный письменный стол, и мы располагаемся в темно-зеленых креслах в тени темно-зеленого канцелярского фикуса. Вскоре секретарша приносит кофе. Раз подан кофе - значит, разговор будет обстоятельный и не без последствий. В таких случаях кофе, как правило, предвещает мне дорогу. Генерал открывает большую нарядную коробку с экспортными сигаретами, но я отдаю предпочтение своим. Шеф курит раз в год по обещанию, и эта красивая коробка пылится здесь, если мне память не изменяет, уже года два. Закурив выветрившуюся сигарету, начальник с горькой гримасой выпускает дым изо рта и отпивает кофе. Так мы сидим несколько минут, каждый занят своим кофе и своими мыслями. Наконец генерал обращается ко мне с вопросом: - Каковы твои познания в области социологии? - Несколько обширней, чем в ветеринарии. - Но ведь ты изучал исторический материализм... - Изучал, - робко подтверждаю я. - В таком случае тебе придется несколько освежить свои знания. И пополнить их. На это тебе дается два дня. - Целых два дня? - удивляюсь я, думая при этом, что шеф либо недооценивает социологию, либо переоценивает мои способности. - В сущности, у тебя будет не два дня, а четыре, потому что ты поедешь поездом. При посадке получишь необходимую литературу. И не надо хмуриться. Мы велели отобрать лишь самое существенное, так что чтение тебя не переутомит. А теперь перейдем к главному... Голос генерала становится ровным. Его забытая в пепельнице сигарета погасла. Кофейные чашки пусты. Небольшой сеанс канцелярского гостеприимства кончился. Пришло время заняться делом. Спокойный, суховатый голос генерала действует на меня, как прохлада сумрачных коридоров. В скупых, точных словах хаос событий, злоключений и конфликтов обретает бесстрастную форму математической задачи: данные изначальной ситуации, последующие изменения, известные и неизвестные величины, сообразуясь с которыми мне приходится действовать, средства, предоставляемые в мое распоряжение и, наконец, цели операции. Время от времени генерал замолкает и смотрит на меня своими голубыми глазами, как будто перед ним машинистка и он дает ей возможность отстукать конец произнесенной фразы. Я машинкой не пользуюсь, все подробности, каждое сказанное слово мне приходится напрочь записывать в голове. И, делая небольшую паузу, шеф спокойно наблюдает за мной. Глаза у него светлые, чистые и для генерала до неприличия голубые - он, видимо, сознает это и потому, вместо того чтобы смотреть открыто, слегка щурится. Ради ясности начальник мой старается быть немногословным и обходится без всяких пояснений. Он нисколько не сомневается, что я сам все прокомментирую, как надо. Прежде чем стать генералом и очутиться в этом кабинете, шеф провел немало операций. И ему, человеку бывалому, хорошо известно: как бы детально ни разрабатывалась операция, жизнь все равно внесет в нее свои поправки. - Вот и все, - произносит генерал час спустя, как бы давая понять, что теперь слово за мной. Мне и без того ясно, что это все и что дальнейшие разговоры излишни, тем не менее я задаю несколько вопросов, на которые, как и следовало ожидать, генерал отвечает предельно исчерпывающе: "Об этом у нас никаких данных нет", "Проверишь на месте", "Нет, ничего не известно". Этими неуместными вопросами и ограничивается мое участие в действии, если не считать того, что я здорово надымил в кабинете. Дождавшись, пока я прикончу последнюю сигарету, пятую по счету, шеф встает. - Может, в этот раз не обязательно было бы посылать именно тебя, но Станков сейчас за границей, а Борислав уезжает по другому делу. - Замечание не совсем в стиле генерала, но дешифровать его некогда, потому что он уже протянул мне руку и несколько шире, чем обычно, раскрыл свои голубые глаза. - Желаю успеха, Боев! На виду у секретарши я сталкиваюсь с только что упомянутым Бориславом. - Ты что, уезжаешь? - спрашивает он, поворачиваясь спиной к окну, у которого, вероятно, долго скучал. - А ты? - спрашиваю в свою очередь, чтобы отбить у него охоту задавать ненужные вопросы. Секретарша встает и уходит в кабинет генерала. - Что ж, вполне возможно, что мы где-нибудь встретимся в этом необъятном мире, - бросает Борислав, догадавшись, что к чему. - Если даже и встретимся, выпить по рюмочке нам с тобой все равно не придется. Как в святом писании: повстречались они и не узнали друг друга. Борислав хочет что-то сказать ответ, однако у меня нет времени разговаривать на свободные темы, поэтому я машу на прощанье рукой и ухожу. Соответствующая служба вручает мне необходимые материалы, и я трогаюсь в обратный путь по длинному прохладному коридору. Сотни людей проделывают этот обратный путь с чувством облегчения, досады или с легким нетерпением - они возвращаются к родному очагу, к детям, в мир личных забот. Со мной же дело обычно обстоит совсем иначе: этот коридор всегда уводит меня в новые места, в неведомые города, к незнакомым людям, после чего я попадаю в весьма сложные ситуации. И всякий раз, когда я, спускаясь по лестнице, киваю козыряющему мне милиционеру, в голове моей шевелится идиотская мысль: что, может быть, я иду по этим ступенькам в последний раз, что, сам того не подозревая, ухожу туда, откуда нет возврата. Просыпаюсь в дремучем сосновом бору. У меня такое чувство, будто мой отдых на берегу моря прервали только для того, чтобы я еще некоторое время побыл в горах. Словно по предписанию врачей, которые любят давать советы, поскольку им это ничего не стоит: "Двадцать дней проведете на море, а затем отправитесь в горы". Сон покидает меня окончательно, и я понимаю, что я вовсе не в Рильском монастыре. Поезд с мерным перестуком пробирается по крутым склонам гор, мимо пробегают сосновые леса Словении. И хотя мы не на курорте, приятно проснуться в такое вот раннее утро и смотреть, как по стенам вагона движутся, исчезают и снова появляются зеленые тени лесов и треугольники сияющих солнечных бликов. Позавтракав остывшим в термосе кофе и выкурив сигарету, начинаю бриться. Бритье и без того занятие довольно досадное, а уж в качающемся вагоне оно требует от тебя и терпения, и акробатической ловкости. К счастью, события в это утро развиваются мне на пользу. Не успел я намылиться, как поезд остановился. На перроне пусто, напротив виднеется надпись: "Постойна". Это граница. Пока я продолжаю методично разукрашивать себя мыльной пеной, раздается сильный стук в дверь, и, прежде чем я сказал "войдите", она с грохотом открывается и с той бесцеремонностью, с какой действуют пограничники на всех континентах, в купе заходит человек в форме. Он берет мой паспорт и читает: "Михаил Коев - научный работник", затем подозрительно смотрит мне в лицо, как бы желая убедиться, что я действительно научный работник. Разумеется, я вовсе не Михаил Коев, если такой вообще существует. Бросив взгляд на покрытое мылом лицо, сходство с фотографией все равно не установишь; человек в форме резким движением ставит штемпель и с каким-то мычанием возвращает мне паспорт - вероятно, это у них такой способ любезно раскланиваться. На станции Постойна приходится постоять некоторое время. Я могу спокойно закончить свой туалет, одеться и снова погрузиться в науку об обществе, чем я занимался до поздней ночи. Люди из Центра действительно постарались дать мне лишь необходимый минимум литературы, так что заболеть менингитом я не рискую. Отпечатанный на ротаторе конспект по истории социологических учений, такой же конспект, предназначенный для того, чтобы освежить мои знания по историческому материализму, и книга на русском языке о современной буржуазной социологии - вот и вся моя передвижная библиотека. Но что удивительно: в этих пособиях содержатся элементарные вещи, известные любому и каждому, хотя далеко не все подозревают, что это и есть принципы социологии. Я уже прочел все это, и самое существенное запечатлелось в моем мозгу. Несколько трудней даются буржуазные социологические теории. Во-первых, их слишком много; во-вторых, они изобилуют именами. Так что сегодняшний день я посвящаю анализу всех этих биологических, неомальтузианских, геополитических, эмпирических, семантических, структуралистских и бог весть каких еще теорий. Как бы долго нас ни держали в Постойне, перемолоть всю эту кучу школ и мудрецов моя голова просто не успевает. Теперь поезд движется по местности, лишенной даже признаков лесной растительности, чтобы сделать очередную остановку уже на итальянском пограничье. Опять с грохотом открывается дверь, человек в форме читает по слогам "Михаил Коев", затем смотрит мне в лицо, шлепает штемпель, бросает свое "грациа, синьор", после чего я пытаюсь проглотить очередную порцию неудобоваримых буржуазных теорий. Наконец поезд решительно устремляется вперед, грохоча по рельсам и вычерчивая широкие дуги на поворотах. Мы движемся по залитому солнцем каменистому плато, и в силу того, что железнодорожная насыпь очень высока, а поезд мчится все быстрей и быстрей, у меня такое ощущение, будто мы пересекаем плато не на колесах, а летим на небольшой высоте. Уже нет ни сосен, ни влажных альпийских лугов, ни лесной зелени с ее синеватой тенью. Под ослепительным солнцем местность вокруг белая и пустынная, как на Луне, - равнины, усыпанные измельченным камнем, небольшие скалы и каменистые обрывы, белесое, обесцвеченное зноем небо. Вот он каков, здешний пейзаж. В складках каменистого плато едва заметно вырисовываются массивы бетонных бункеров, над обрывами бдят слепые черные глаза замаскированных в защитный цвет укреплений, вдали поблескивают обращенные к небесному своду металлические уши радарных установок. Вот он каков, здешний пейзаж, пустынный и тревожный, тонущий в тишине и безмолвии, в напряженном бдении и выжидании, которое в какую-то долю секунды способно превратиться в оглушительный взрыв войны. Это мой пейзаж - теневая сторона жизни, хотя это каменистое плато, напоминающее лунную поверхность, слепит глаза своей мертвящей белизной. Я снова погружаюсь в сухой анализ дрожащей в моих руках книги. А когда спустя полчаса выглядываю в окно, в нем уже синеет манящее царство красивой иллюзии, как писал Шиллер. Поезд мчится по карнизу глубокой пропасти, дно пропасти устлано лазурью Адриатического моря, склоны тонут в зелени, а между зеленью лесов и морской синевой пестрой полоской тянутся пляжи с многоцветьем лодок, зонтов, купальников. Вот мы снова на курорте. Опять я вижу ее, хотя и издали, солнечную сторону улицы. Вдали мельтешат ее обитатели, они разгуливают в соломенных шляпах, пьют цитронад через соломинку, флиртуют. Они даже не осознают того, как хрупок их лазурный и солнечный мир, не задумываются над тем, что в непосредственном соседстве с ним находится мир совсем иной - с бункерами и бетонными крепостями, с напряженно выжидающими щупальцами радаров и зенитных батарей. Впрочем, с точки зрения медицины это неведение, быть может, лучшее средство для сохранения нервов. Если, разумеется, есть кому заботиться о сохранении их жизни. В Триесте мне удается взбодрить себя с помощью еще одной чашки кофе, более крепкого, чем мой в термосе, а главное - более свежего. По перронам снуют прибывающие и отбывающие курортники: парни в пестрых рубашках и девушки в мини-юбках, стареющие спортсмены в шортах и стареющие красотки, щедро обнажившие свои жирные телеса. Я тоже прогуливаюсь по платформе, чтобы несколько размяться, мысленно наслаждаясь той полнейшей анонимностью, о которой люди моей профессии постоянно мечтают, но которой так трудно добиться. Потом забираюсь в купе, где меня ждет работа. Поезд трогается как раз в тот момент, когда я с головой ухожу в теории Дарендорфа и Липсета. Не знаю, то ли теории эти слишком утомительны, то ли жара нарастает слишком быстро, но близ Портогруаро мое усердие начинает катастрофически иссякать. Отложив книгу, я устремляю свой усталый взор в окно. Мимо пробегают сады и луга, разделенные зелеными стенами деревьев, розовые и зеленые дома, выгоревшие от солнца огромные надписи, прославляющие легендарные достоинства мороженого "Мота" и минеральной воды "Рекоаро". Все это не так уж интересно, потому что давно мне знакомо. Знакомо потому, что я уже не раз проезжал по этой дороге. Знакомо, как мне знакомы многие другие местности и города, о которых иной турист будет вам рассказывать без конца: здесь, мол, имеются такие-то музеи и такие-то памятники, в этом ресторане подают исключительно вкусные блюда, в таком-то варьете изумительная программа; тогда как у меня эти топографические пункты вызывают лишь воспоминания о том, что мне пришлось пережить при выполнении той или иной задачи, обычно связанной с риском. И как правило - трудной. Насколько рискованно теперешнее мое задание, будет установлено на месте. Что касается трудностей, то многие из них уже сейчас легко предвидеть. Они исходят из самого условия задачи, весьма неполного, чтобы гарантировать ее решение. Если предложить подобное условие математику или, скажем, электронно-вычислительной машине, оба откажутся работать. Что же касается меня, то я не математик и не электронное устройство, поэтому я должен буду действовать, опираясь на те скудные данные, какими располагаю. А данные эти следующие. Димитр Тодоров, сорок пять лет, женат. Заместитель директора внешнеторгового объединения. Часто ездил на Запад заключать разного рода сделки. Работник толковый. Иногда оказывал мелкие услуги и нашим органам. Во время своей последней поездки в Мюнхен Тодоров встречается с Иваном Соколовым, бывшим своим однокашником, ставшим впоследствии видной фигурой в среде реакционной эмиграции, сосредоточившейся в ФРГ. Соколов выражает готовность передать Тодорову важные сведения о планируемых подрывных действиях эмигрантского центра. За это он рассчитывает получить сто тысяч долларов наличными. Тодоров говорит в ответ, что такого рода сделки не его специальность, но обещает по возвращении в страну уведомить об этом кого следует. Они договариваются, как им связаться потом, и расстаются. Так рассказывал Тодоров, когда вернулся в Софию. Однако я постарался запомнить и некоторые подробности. Вот они: "...Мне надо было пойти поужинать. Выхожу из отеля. Гляжу, возле тротуара стоит "фольксваген". Когда я прошел мимо него, мне показалось, будто меня окликнули: "Митко!" Я остановился, даже немного не по себе стало от удивления. Гляжу, за рулем сидит человек: Соколов! Я знал, что он один из главарей эмиграции. "Не бойся, - говорит, - у меня к тебе очень важное дело", - и приглашает сесть к нему в машину. Проехав несколько сот метров, останавливается в каком-то закоулке. Тут и состоялся наш разговор..." "...У меня все время было такое ощущение, что Соколов боится за свою жизнь. Он дважды предупредил меня, чтобы я по возвращении в Софию сообщил о его предложении только устно. Кроме того, он сказал, что, если его предложение будет принято, передать сведения и получить за них деньги он хотел бы не в ФРГ, а в любой другой западной стране. Он пожелал, чтобы его уведомили о времени и месте этой встречи письмом, посланным в Мюнхен до востребования. Письмом, якобы отправленном из Софии его братом. В письме должен быть вскользь упомянут город, где я остановлюсь, датой встречи будет обозначенная в письме цифра, после того как он отнимет число "пять". Встреча должна состояться на вокзале, в буфете, в девять часов вечера". "...Соколов уверял, что предлагаемые им сведения имеют исключительную ценность, что в них содержатся не только планы подрывной деятельности, но и вся стратегия эмигрантского центра на длительный период времени. "Если мои дружки узнают, что за товар я собираюсь вам продать, мне крышка", - повторил Соколов дважды. На мой вопрос, что его побудило пойти на такое дело, он ответил, что там для него уже нет никаких перспектив и что он решил переменить климат..." В рассказе Тодорова содержались и его личные суждения по данному вопросу. Он, например, говорил, что это не провокация и не уловка, что Соколов был вполне искренен. Тодоров высказал и другие предположения такого порядка. Но я не склонен принимать их в расчет, поскольку они исходят от дилетанта. Второй элемент условия задачи - Иван Соколов, сорок шесть лет, разведенный, гражданин ФРГ, бежал из Болгарии в 1944 году во время отступления немцев. Данные Центра подтверждают, что вплоть до 1968 года Соколов был довольно заметной фигурой в политическом руководстве эмиграции. Однако во время этих событий он был смещен со своего поста и понижен в должности - теперь он числится на эмигрантском радио. Предлогом послужило то, что при создавшейся ситуации Соколов не проявил должной оперативности; истинная же причина кроется в той борьбе за власть, которая не прекращается между отдельными группами эмигрантов. После того как были наведены дополнительные справки, Центр приходит к следующему заключению: во-первых, Соколов, недовольный своим понижением или встревоженный дальнейшим неблагоприятным для него развитием событий, действительно решил покинуть ФРГ; во-вторых, принимая во внимание то обстоятельство, что у Соколова были довольно широкие связи, можно не сомневаться, что он действительно располагает ценными секретными данными, которые он готов передать, чтобы обеспечить себе безбедное существование на новом месте; в-третьих, Тодоров должен восстановить контакт с Соколовым и заполучить предлагаемые сведения. Местом сделки выбрали Копенгаген. Для Соколова Дания удобна тем, что граничит с ФРГ; что касается Тодорова, то он едет в датскую столицу для закупки товаров. Эти товары фигурируют в списке материалов, которые членам НАТО запрещено вывозить в социалистические страны. Поэтому из Дании товары будут доставлены в Австрию, а уж оттуда их перебросят в Болгарию. Выплата задатка будет осуществлена непосредственно Тодоровым, на его имя в Данию будет переведено триста тысяч долларов. Так что к этим тремстам тысячам прибавится еще сто тысяч, а Тодорову дано указание заключить сразу две сделки. А дальше условия задачи теряют свою определенность; правда, около месяца назад Тодоров действительно прибыл в Копенгаген; Соколов, по имеющимся у нас сведениям, также находился в этом городе, как было условлено. Тодоров обратился в наше торговое представительство с просьбой устроить ему встречу с соответствующей фирмой. Как явствует из справки банка, сумма в четыреста тысяч долларов была получена. По свидетельству третьего лица, посланного для верности на место - Тодоров об этом не подозревает, - встреча на вокзале между Тодоровым и Соколовым состоялась. А дальше - неизвестность. Две единственно известные величины в задаче становятся неизвестными: и Соколов и Тодоров бесследно исчезают. Наш коммерсант после заключения сделки больше не обращается в представительство и не возвращается в свой отель. Не возвращается в отель и Соколов, как утверждает человек, которому было поручено вести за ним наблюдение. Бесспорные данные вообще исчезают, уступая место весьма спорным предположениям. Легче всего предположить, что Тодоров просто-напросто удрал, унеся в чемодане сумму, предназначавшуюся для Соколова. Но тот факт, что на личный счет Тодорова была перечислена такая сумма - подобные вещи допускаются в практике лишь в исключительных случаях, - говорит о том, что он едва ли способен совершить предательство ради денег. Возможно и другое предположение. Соколов заманил Тодорова на "верное место" якобы для того, чтобы передать ему обещанные данные, и ликвидировал его. То, что Тодоров когда-то был его другом, не остановит эмигранта. Однако Соколов не так глуп. Зачем ему идти на такой риск, когда есть возможность получить деньги обычным путем? Если же Соколов не мог получить деньги обычным путем, то есть у него не оказалось обещанных сведений, то в эту гипотезу поверить легче. При более тщательном изучении вопроса последний вариант кажется маловероятным. Эмигранту было бы проще сфабриковать фальшивые данные, вместо того чтобы марать руки кровью. Третье предположение. Проживающие в ФРГ эмигранты пронюхали, что готовится необычная сделка, и решили сами принять в ней участие. Вариантов подобного предположения значительно больше и поверить в них легче: а) Соколов, прижатый к стенке своими коллегами, был вынужден устроить Тодорову ловушку; б) Соколова и Тодорова выследили и схватили в момент совершения сделки; возможно, они в Копенгагене либо еще где-то в Дании, однако не исключено, что их переправили в ФРГ; в) Соколова убрали, а Тодорова подвергли обработке, чтобы получить от него нужную информацию; г) предав Тодорова, Соколов уцелел, а Тодоров ликвидирован; д) наконец, ликвидированы и тот и другой. Но даже если это в самом деле так, я обязан установить, что их в действительности нет в живых, и актом засвидетельствовать их смерть. Иначе говоря, я должен узнать, что именно произошло, прийти на помощь Тодорову, если он еще в состоянии принять какую-то помощь, и по возможности наложить руку на упомянутые сведения. Все расследование мне предстоит вести в одиночку. Ни в коем случае я не имею права прибегать к чьей-либо помощи, будь то дипломатическая миссия в Копенгагене, либо торговое представительство, либо служащие "Балкан-туриста". Это написано черным по белому в условиях задачи и для пущей ясности подчеркнуто двойной чертой. Конечно, в связи с внезапным исчезновением нашего подданного, к тому же отбывшего по служебным делам, было бы проще простого послать официальный запрос соответствующему правительству. Просто, но совершенно бесполезно. Судя по всему, датские власти не причастны к этому делу. Раз им до сих пор ничего об этом не известно, то и расследование, которое они предприняли бы, ничего не дало бы. Во всяком случае, трудно допустить, чтобы полиция Копенгагена информировала нас о результатах сделки, не имеющей ничего общего с официально существующими торговыми операциями. Таким образом, расследование, которое полагалось бы вести полиции его королевского величества, в данном случае будет осуществлено анонимно лицом, даже не являющимся подданным датского короля. Мои подручные средства: ширма и связь с Центром. Ширмой мне служит моя принадлежность к семейству ученых-социологов. Посланный на специализацию за границу, я буду присутствовать на международном симпозиуме социологов, открывающемся через два дня в Копенгагене. Как частное лицо. Без права представлять какой бы то ни было научный институт. Связь - каждый вторник, в семь часов вечера, у входа в "Тиволи" меня будет ждать ничем не примечательный человек в клетчатой кепке и с дорожной сумкой авиакомпании САС. Разумеется, пароль, без него не обойтись. Приспущенную занавеску полощет ветер. Но беда в том, что ветер теплый и духота в купе становится невыносимой. Книгу с буржуазными теориями приходится отложить в сторону - я поймал себя на том, что уже полчаса перечитываю одну и ту же фразу и никак не доберусь до ее сути. Смотрю в окно: при ослепительном солнце зелень кажется какой-то серой. Колеса бегут по рельсам с пронзительным свистом, поезд летит со скоростью свыше ста километров, как будто ему не терпится скорее покинуть эту знойную землю. Однако раскаленной равнине с поблекшими от жары деревьями и безлюдными, словно вымершими, селениями, кажется, не будет конца. Приспущенная занавеска закрывает солнце, и все же под его лучами все светится так ярко, что у меня начинают болеть глаза. Поэтому я предпочитаю глядеть перед собой в душный полумрак купе, изучать висящий на стенке рекламный вид Альп. Альпы, как известно, изумительно красивы, но, если их созерцать очень долго не в натуре, а на снимке, красота их тускнеет. И хотя я внимательно изучаю заснеженные вершины Юнгфрау или Матерхорна и от этого мне как бы становится прохладней, мысли же мои заняты не горами и минералами, а людьми. Особенно меня интересуют два человеческих индивида. Один из них - Димитр Тодоров, другой - Иван Соколов. С Димитром Тодоровым я больше знаком. Что касается Соколова, то я его знаю лишь по досье да пожелтевшей фотографии. Фотография, конечно, вещь полезная: она позволит мне узнать его в лицо, случись мне столкнуться с ним на улице. А вот характер по фотографии не определишь, и вообще судить о человеке по внешнему виду трудно. Внешность обманчива, это каждый знает. Правда, глядя на фотографию Соколова, обмануться невозможно. Если этого человека что-то роднит с соколом, то лишь его хищный нрав. Этот пройдоха бежал за границу, полагая, что там он сможет пожить в свое удовольствие. В эмиграции он становится активным врагом своей родины - за это хорошо платят. Теперь предатель изъявил готовность оказать родине услугу, но не ради того, чтобы искупить свою вину перед ней, а для того, чтобы получить за это солидный куш. Такой тип, если б ему случилось стать агентом, обязательно будет работать в пользу двух разведок, если, конечно, не стакнется с третьей. Подобный человек ради собственной выгоды не погнушается никакими средствами, он пойдет и на убийство. Решение вступить в сделку с Соколовым было продиктовано вовсе не иллюзиями относительно характера этого типа, а реальной оценкой обстановки. Соколов оказался в таком положении, что его заинтересованность в предложенной им сделке не подлежала сомнению. И если сделка не удалась, то причина этого кроется, очевидно, не в Соколове, а в ком-нибудь другом. Этим "другим" мог оказаться и Тодоров. Правда, Тодорова я знаю неплохо, притом не по фотографии; у меня есть определенные представления и о его достоинствах, и о слабых сторонах. Тодоров едва ли мог позариться на доллары, трудно поверить, чтобы он совершил предательство ради денег. Более вероятно другое: он дилетант в таких делах и запросто мог стать жертвой роковой ошибки. На первый взгляд нет ничего проще вручить человеку портфель с деньгами и получить взамен определенные сведения. Однако все это просто лишь для того, кто понятия не имеет о подобных вещах, кто даже не в состоянии представить себе, с каким риском это может быть связано, сколько непредвиденных случайностей, неожиданных оборотов ждет человека, выполняющего задачу во вражеском окружении и имеющего дело с наглыми партнерами. Мне кажется, что я хорошо знаю Тодорова. Но, если разобраться, так ли уж хорошо? Можно ли иметь сколько-нибудь верное представление о человеке, с которым ты при встречах, пусть даже частых, по-свойски обмениваешься привычным словом "привет"? Вступают в действие тормоза. Поезд замедляет ход и останавливается. Перрон оживает, насколько позволяет жара. Местре. За столиками у буфета пассажиры и встречающие дожидаются следующего поезда. Радостно обнимаются мужья и жены, соскучившиеся друг по другу после курортов и курортных измен. Вокруг пестрота, шум и толчея. Лучше уж смотреть на Альпы. Поезд трогается, набирает скорость и летит по бетонному полотну, пересекающему морские отмели близ Венеции. Необъятный водный простор пепельно-серый, почти такой же, как небо. С той и с другой стороны вагона смотреть особенно не на что: вода и небо. И все же я встаю, выхожу в коридор и устраиваюсь возле окна. Параллельно железной дороге тянется бетонная полоса шоссе. Впереди, где вырисовываются дома Венеции, шоссе поднимается выше и постепенно отходит вправо. Дальше ничего не видно, тем не менее я напряженно всматриваюсь в это "дальше", и мне чудится, будто там, за поворотом, я вижу валяющийся на обочине труп человека с еще конвульсивно вздрагивающими сломанными ногами и разбитой о каменный парапет головой, из-под которой выглядывает скомканная панама, пропитанная кровью. Это мой друг Любо Ангелов. И картину, которая сейчас встает передо мной в трепещущей от зноя дали, я действительно видел не так давно на шоссе Венеция - Местре. Любо шел ко мне, слегка припадая на одну ногу. Выскочивший невесть откуда черный "бьюик" сшиб его и отбросил изуродованное тело к перилам моста. Любо ликвидировали, потому что он пытался купить важные сведения точно так же, как Тодоров. Тот, с кем он вел переговоры, так же как Соколов, не внушал доверия. Правда, Любо действовал не по указаниям, а на свой страх и риск. И потом Любо, в отличие от Тодорова, был совсем другим человеком. Венеция. Опять суматоха на перроне. Опять обнимающиеся супруги, отцы и дети и субъекты не столь близкого родства. В моем распоряжении целых полчаса, и я вполне мог бы побродить по городу и вспомнить кое-что из прошлого. Но предаваться воспоминаниям не в моем характере: если бы я хранил в памяти все, что со мной было, у меня бы голова не выдержала. Поэтому я предпочитаю зайти в привокзальный буфет и потратить время на более реальные вещи - кружку пива и порцию ветчины. К пяти часам поезд медленно и осторожно вползает в миланский вокзал - огромный ангар из стекла и стали. Тут мне придется высадиться и ждать ночного поезда на Копенгаген. Оставив чемодан в камере хранения, ухожу в город, чтоб немного поразмяться. Скоро вечер, но улицы все еще во власти зноя. Ужинать пока рано. Миланский собор меня не интересует, последние модели дамской обуви - тем более. Поэтому я покидаю торговые улицы и места, привлекающие туристов, и уединяюсь в одном из привокзальных кафе, где в течение трех часов рассеянно наблюдаю сложные взаимоотношения между сутенерами и проститутками. Когда изучать изнанку любви мне надоело, я перебазируюсь в ближайший ресторан, чтобы убить оставшийся час за скромным ужином и за стаканом вина. Близится полночь. Возвращаюсь на вокзал. Забрав свой багаж, направляюсь к соответствующему вагону соответствующего поезда. Сейчас в этом огромном, ярко освещенном ангаре несколько тише. Усталые пассажиры дремлют на скамейках у своих чемоданов или сонно толкутся возле лавок, торгующих сувенирами, бутербродами или детективными романами. Торчащий у входа в вагон кондуктор берет мой билет, незаметно обшаривает меня взглядом и знаком велит своему помощнику внести мой чемодан. Я следую за носильщиком, плачу, что полагается, за ненужную услугу и становлюсь у окна в коридоре. Перрон в этом месте пуст, если не считать кондуктора, двух пассажиров, сидящих на скамейке напротив, и медленно идущего со стороны вокзала незнакомца. Человек окидывает взглядом вагоны, он уже достаточно близко, и лицо его мне как будто знакомо. - Ха, смотри, какая неожиданность! - тихо говорит он, подойдя к окну. - Тебя-то я никак не ожидал встретить. - Случается, - отвечаю я, все еще не в силах понять, кто же протягивает мне руку. Видимо, мой соотечественник имеет более точное представление обо мне. Мы приличия ради обмениваемся еще несколькими пустыми фразами вроде "Как идут дела?", "Что нового?", "Какая жара стоит", снова пожимаем друг другу руки, и мой загадочный знакомый идет дальше. Поезд трогается. Я иду к себе в купе, запираюсь изнутри и разжимаю кулак. Скомканная папиросная бумажка, оказавшаяся у меня между пальцами при последнем рукопожатии, расправлена. На ней мелким почерком написано: "Соколов убит, убийца не известен. Сегодня утром сообщения в датской печати. Труп обнаружен близ шоссе Редби - Копенгаген. Больше ничего не известно". Вот она, новость, ставящая крест на половине задачи, которую мне предстоит решать. А если и Тодорова убили? Тогда задача целиком утратила смысл? Вовсе нет. Меняются лишь ее условия. А ответ, так или иначе, должен быть найден. Опускаю занавеску, надеваю свою рабочую одежду - пижаму, и занимаю наиболее удобное для мыслительной деятельности положение - горизонтальное. А поезд летит в ночи с грохотом и свистом по равнинам мирной старой Европы. Вероятно, он уже где-то посередине между шоссе Венеция - Местре и автострадой Редби - Копенгаген. 2 - Все занято? - в шестой раз спрашивает шофер на плохом английском, когда я, выйдя из отеля, приближаюсь к такси. - Все занято, - в шестой раз отвечаю я и сажусь в машину. Тронувшись с места, он вращает руль влево и ждет удобного момента, чтобы вклиниться в густой поток движущегося по бульвару транспорта. Из множества трудностей это единственная, которую я не предусмотрел. В этот город сейчас съехались со всего света не только социологи, но и туристы, и нет ничего удивительного, что все отели переполнены. Проехав метров триста, шофер останавливает машину перед отелем "Регина". Но и тут нет свободных мест. Не везет мне и в "Астории", и в "Минерве", и в "Канзасе", и в "Норланде", и во множестве других подобных заведений. - Дальше будет то же самое, - предупреждает меня шофер после того, как мы обследовали из конца в конец длиннющую Бестреброгаде и прилегающие к ней улочки. - Может, вам попытать счастья в более дорогих? - Что ж, давайте искать более дорогие, - неохотно соглашаюсь я. Это означает тратить лишние деньги и, что еще важнее, действовать вопреки здравому смыслу: скромные научные работники в дорогих отелях не останавливаются. Шофер разворачивает машину, и мы устремляемся к вершинам комфорта. Однако вершины комфорта тоже оказываются густонаселенными. И после того, как я напрасно исходил вдоль и поперек просторные холлы "Ройяля", "Меркурия", "Англетера" и "Дании", мы останавливаемся перед скромным фасадом с неоновой вывеской "Эксельсиор". - У нас есть всего одна комната, - отвечает, к моему великому удивлению, человек за окошком. - Но только на два дня. Больше не гарантируем. Через пять минут я уже нахожусь в столь желанной комнате на самом верхнем этаже, окидываю взглядом обстановку и убеждаюсь, что она более или менее соответствует высокой цене, бросаю на стул пиджак и распахиваю окно, чтобы немного подышать вечерним датским воздухом. Уже девять часов, на улице почти светло, и в сером небе странно сияют зеленые огни рекламы и позеленевшая медь куполов и крыш. Похоже, что зелень - любимый цвет датчан. Дания - сплошь зеленая страна. Такой я ее видел из окна поезда: бескрайние равнины, покрытые буйной, сочной травой, изумрудные деревья, столпившиеся вокруг какой-нибудь фермы либо выстроившиеся в длинные ряды, их треплют мощные порывы холодного и влажного ветра. Зелень просочилась и сюда, в эти лабиринты из красной черепицы, на тенистые аллеи парков, шумящие листвою бульвары, убранные плющом стены, медные купола и даже на этот светло-зеленый стеклянный параллелепипед - небоскреб авиакомпании САС. Вообще-то зеленый цвет отличается свежестью, ясностью, от него как бы веет прохладой; по мнению окулистов, он оказывает благотворное действие на наши глаза. Однако, разглядывая сквозь открытое окно панораму города, я меньше всего любуюсь здешней зеленью. К непредвиденным трудностям прибавилась еще одна. То есть ее нельзя назвать непредвиденной, но она меня почти ошеломила: за мною следят, и слежка началась сразу же, от самого вокзала; она продолжалась, пока я разъезжал на такси по городу, в холле "Эксельсиора". Это, конечно, скверно. Но, как говорится, нет худа без добра. Если я все же нашел свободную комнату, то, по всей вероятности, произошло это не без помощи людей, которые за мною следят. То ли они устали таскаться за мною следом, то ли эта комната наиболее подходит для того, чтобы держать меня под наблюдением, сказать трудно. Пока я вдыхаю влажный бензиновый воздух вечернего города, меня вдруг охватывает тягостное предчувствие, что выполнить мою миссию будет гораздо труднее, чем можно было ожидать. Вечная история: пытаешься заранее перебрать в уме все возможные варианты, тебе и в самом деле удается взвесить их все и каждый в отдельности, кроме одного-единственного, который сваливается тебе как снег на голову. За мною следят. И вот, постоянно находясь под наблюдением, я должен так вести свои поиски, чтобы следящие за мной люди об этом даже не подозревали. Единственная надежда на то, что это обычная проверка. Хотят установить, что я за птица и зачем пожаловал в эту зеленую страну. Словом, обычная шпиономания, все может вдруг прекратиться, как только им станет ясно, что я действительно всего лишь безобидный исследователь социальных феноменов. Исследователь социальных феноменов? В сущности, это не так уж далеко от истины. - Ваше имя не значится в списке делегатов, господин Коев... - сообщает молодая женщина, которая священнодействует за письменным столом с табличкой "Администрация". - Я только наблюдатель, - тороплюсь уточнить. - А, хорошо! - кивает она и начинает перелистывать списки наблюдателей. Я мог бы избавить ее от этого труда, сказав, что ей и там меня не найти, но я даю ей возможность самой прийти к этому выводу. Если верить расписанию, конгресс уже должен работать вовсю, однако некоторые делегаты все еще слоняются по обширному холлу, где кроме администрации функционирует и неизбежный бар с "эспрессо" и холодильником. Стоит ли добавлять, что оба эти аппарата действуют сейчас с предельной нагрузкой. - И тут я не вижу вашего имени... - тихо говорит молодая женщина за письменным столом. Затем, подняв глаза и заметив мой удрученный вид, добавляет: - Ничего страшного. Сейчас я вас впишу... Я подаю ей визитную карточку, напечатанную всего три дня назад, и женщина берется поправить допущенную ошибку. А я тем временем с сочувствием наблюдаю признаки острой анемии на лице этой красотки - результат хронического недоедания. Сине-зеленая краска вокруг глаз делает ее еще более изможденной. Просто диву даешься, сколько вреда принесла человечеству эта мода на женщин-привидения, и конца ей не видно. К борту моего пиджака уже приколота отпечатанная на пишущей машинке табличка "Болгария", и я с делегатской папкой в руках наконец проникаю в зал, где уже идет заседание. Какой-то пожилой оратор говорит с трибуны о значении подобных международных встреч. Места для наблюдателей - в самой глубине обширного амфитеатра. Направляясь туда по боковому проходу, окидываю взглядом неуютное помещение. Некая сверхмодерная конструкция, состоящая из холодных железобетонных панелей, один вид которых вызывает ревматические боли в суставах. В ряду наблюдателей лишь два свободных места. Одно из них достается мне. Слева от меня сидит высокий тощий господин, поглощенный прилаживанием наушников. Затруднение незнакомца состоит, очевидно, в том, что в его правом ухе уже торчит какой-то усилитель и не так-то просто совместить его с другим. Примирившись с этим злом или не поладив с техникой, мой сосед снимает наушники со своей тыквообразной головы и, склонившись в левую сторону, прикладывает наушник к левому уху. Это позволяет ему услышать одну из ключевых фраз вступительного слова, трактующего сложный вопрос о пользе международных симпозиумов и об их международном значении. По другую сторону тощего господина сидит низкорослый полный субъект; он то и дело вытирает пот на голом темени, что выглядит довольно-таки странно, если принять во внимание, что в зале царит могильный холод. Эти двое, вероятно, хорошо знакомы друг с другом, потому что тощий, склонившись над толстяком, по-свойски опирается на его плечо. Как я устанавливаю потом, этот устрашающий крен - обычная поза моего соседа. Он настолько превосходит окружающих своим ростом и настолько уступает им в отношении слуха, что вынужден постоянно держать голову в горизонтальном положении, чтобы уловить хоть часть того, что ему говорят. Пожилой оратор, видимо, уже завершает свою речь, потому что выстреливает серию благодарностей в адрес всевозможных организаций и институтов, в адрес хозяев и даже в адрес делегатов, благоволивших почтить своим присутствием, и прочее и прочее. После чего звучит долгожданная заключительная фраза: "...Международный симпозиум социологов объявляю открытым!" Пока в зале гремят аплодисменты воспитанной публики, в наш ряд пробирается элегантно одетая дама; она протискивается мимо толстяка, ненароком сталкивает на пол наушники тощего, тихо бросает: "Здравствуйте, мистер Берри" и "Извините, мистер Хиггинс", перепрыгивает через мои вытянутые ноги, садится рядом со мной и, сделав два-три хлопка, вносит свой вклад в уже затихающие рукоплескания. Вклад весьма скромный, если учесть, что руки незнакомки в длинных бледно-зеленых перчатках. Весь ее туалет бледно-зеленых тонов. Не приходится сомневаться и в том, что он довольно дорогой, хотя мне трудно сколько-нибудь точно определить его рыночную цену. Зато я с уверенностью могу сказать другое - упомянутый цвет отлично сочетается с ее белым лицом и темно-каштановыми волосами. - Давно началось заседание? - обращается женщина к тощему. - Не беспокойтесь, вы ничего не потеряли, - отвечает тот. В этот момент взгляд соседки задерживается на мне, она как будто только сейчас заметила меня. В сущности, ее взгляд сперва устремляется на значок с надписью на отвороте моего пиджака и лишь после этого перемещается на мое лицо. - Вы журналист? - обращается дама ко мне. - Социолог. - Жалко. Тут, как видно, одни социологи, - вздыхает она. - Это расходится с вашими желаниями?.. - добродушно спрашивает тощий. За столом президиума оживление. Руководители симпозиума совещаются с видом заговорщиков, а вокруг них суетятся секретари. - Минуточку, господа! Сейчас вам будут розданы бюллетени, - обращается к присутствующим вышедший на трибуну человек. - Начинаем углубляться в процедурные джунгли, - поясняет моя соседка. - В течение часа будут выбирать зампредседателя, задача которого ровным счетом ничего не делать. Она украдкой наблюдает за мной, и я стараюсь не мешать ей в этом занятии. Тем более что свои собственные наблюдения я уже закончил. Дама достигла неопределенного возраста между тридцатью и сорока годами. Чистая белая кожа и слегка курносый носик очень молодят это уже немолодое лицо. Да и манеры ее более свойственны молодости, хотя свободное и непринужденное обращение этой женщины явно контрастирует с изящной строгостью ее туалета. - Поскольку нам с вами голосовать не придется, то вы могли бы предложить мне чашку кофе, - роняет незнакомка, закончив, вероятно, свой осмотр. - С удовольствием, - киваю я. Мы встаем и начинаем пробираться к выходу. Я передвигаюсь бочком, чтобы не беспокоить соседей. Что же касается моей спутницы, то она предпочитает двигаться фронтально, давая возможность окружающим оценить все ее величие; задев на ходу и тощего и толстяка, она бросает сперва одному, потом другому: "Пардон, мистер Хиггинс", "Пардон, мистер Берри". - Повестка дня довольно перегружена, - говорю я, лишь бы что-нибудь сказать, хотя понятия не имею, что там на повестке дня. - Какое это имеет значение? - пожимает плечами женщина, отпив глоток кофе. - Интересны темы докладов, - возражаю я, хотя и о докладах не имею ни малейшего понятия. - Какое это имеет значение? - повторяет дама. - Слушая вас, можно подумать, что вы очутились здесь совершенно случайно. - Вы угадали, - хохочет она. - От нас должны были послать редактора по отделу науки, но, так как он заболел, поехала я, тем более что мне надо было скатать в Стокгольм. Вообще тем, что вам посчастливилось познакомиться со мной, вы обязаны случаю, мистер... Однако вы до сих пор не сказали, как вас зовут! - Коев. - Это имя? - Нет, меня зовут Михаил. - А меня - Дороти. Мы сидим за столиком, и сквозь стеклянную стену огромного холла нам видна аккуратно подстриженная лужайка. За нею - пруд, а еще дальше - густой ряд деревьев. В зале уже вероятно идет голосование, если не начались доклады. Что касается моей новой знакомой, то ей решительно все равно, что там происходит. Она берет предложенную ей сигарету и, закурив, испытующе смотрит мне в лицо. - Хм, интересно... Первый раз в жизни вижу болгарина... - Если это так интересно, приезжайте в Болгарию. Там их сколько угодно. - Меня всегда прельщает новизна, - продолжает Дороти. - Жаль только, что новое очень скоро перестает быть новым. - Мне вы сколько времени отводите? - Осторожно, молодой человек! Вы слишком дерзки, - произносит она с напускной театральностью. После чего добавляет уже обычным тоном: - Не знаю. С болгарами у меня нет никакого опыта. На всякий случай могу дать вам полезный совет... - Я слушаю. - Если вы хотите подольше оставаться интересным для женщин, открывайтесь перед ними постепенно и только с лучшей стороны. - Как это понять? - Не говорите с ними о докладах, о повестке дня и вообще о социологии. - Но о чем же еще говорить на симпозиуме? - О чем угодно, кроме симпозиума. Например, вы бы могли мне сказать: "Какое у вас очаровательное платье". - Оно и в самом деле очаровательное... Этот зеленый цвет, по мнению окулистов, так успокаивающе действует на глаза... - Если вас только цвет привлекает, смотрите вон на ту лужайку. Или вам все равно, на меня смотреть или на этот пейзаж? - Вовсе нет. Пейзаж лишен тех мягко очерченных изгибов, какие характерны для вас. Дания - страна ужасно ровная... - Осторожнее, молодой человек! - снова предупреждает она театральным тоном. - Вы слишком торопитесь перейти от платья к телу. В сущности, если кто-нибудь из нас торопится, то только не я. Дама в резедовом платье обладает завидным умением совершенно незаметно сокращать путь и легко создает атмосферу близости там, где еще полчаса назад не существовало даже знакомства. - Мне кажется, нам следовало бы ради приличия заглянуть в зал, - предлагаю я после того, как мы выкурили по сигарете. - Если будете считаться с приличиями, далеко не уйдете, - предупреждает меня Дороти, поднимаясь со стула. Потом добавляет: - Только вы помогите мне собрать вот эти разбросанные по столам материалы. - Зачем они вам? - А по ним я напишу свою корреспонденцию. Или вы думаете, что я стану сидеть три дня подряд в этом холодильнике да записывать глупости, которые там говорят? Перед вами Дороти, а не Жанна д'Арк! В старинном зале приемов запах вековой плесени упорно и небезуспешно борется с запахами дамских духов, сигар и алкоголя. На улице еще светит солнце, а тут уже горят огромные люстры. Делегаты конгресса большей частью толпятся вокруг столов, и по их оживлению ясно видно, что там предлагают не тезисы докладов. Сандвичи удивительно миниатюрны, но людям науки прекрасно известно, что маленький размер всегда можно компенсировать большим числом. Иные не столь изголодавшиеся гости стоят несколько в стороне от этой шпалеры сосредоточенно жующих челюстей и беседуют между собой. Резедовая дама - сейчас, правда, она в лиловом платье - оставила меня на мистера Хиггинса и мистера Берри, а сама беседует у окна с какой-то молодой женщиной в черном костюме и с мрачным лицом. Оказавшись между двумя почтенными учеными, я испытываю такое чувство, будто представляю собой внутреннюю часть некоего социологического сандвича, и мне трудно выдержать натиск, оказываемый на меня двумя ломтями хлеба. - Как вы оцениваете доклад Монро? - спрашивает мистер Хиггинс, устрашающе приближая к моему рту снабженное слуховой аппаратурой ухо. - Скажите, что это было претенциозное пустословие, этим вы доставите мне удовольствие - я буду знать, что у меня есть единомышленник, - подсказывает мистер Берри, перестав на минуту вытирать потное темя. Мистер Берри с трудом поднимает свои тяжелые веки и через образовавшиеся щелки обращает на меня свой ленивый взгляд. У этого человека не только веки, но и все прочее кажется тяжелым и отвислым - мясистый нос, готовый в любую минуту отделиться от переносицы, мешками свисающие щеки и особенно огромный живот, предусмотрительно стянутый толстым ремнем, чтобы не плюхнулся к ногам владельца. Этой телесной мешковидности своего коллеги мистер Хиггинс не без кокетства противопоставляет свой импозантный скелет. Создается впечатление, что у него значительно больше костей, чем у нормальных индивидов. Впрочем, он весь состоит из одних костей, и даже его сухое лицо как будто сработано из кости, желтоватой и блестящей от времени. - Доклад Монро был не так уж плох, - осторожно замечаю я. - Потому что ограничился общеизвестными положениями, - с трудом шевелит губами Берри. - Излагая чужие мысли, не так трудно казаться умным. - У Монро эта возможность сведена к нулю, - возражает мистер Хиггинс. - Он ухитряется отбирать у своих предшественников одни глупости. - Пожалуй, вы переоцениваете бедного Монро, - произносит Берри, сумев поднять в знак протеста, хотя и не без труда, свою пухлую руку. - Он и отобрать-то не умеет, он просто крадет. - Дался вам несчастный Монро. Это в равной мере относится и ко всем прочим? - слышу у себя за спиной голос Дороти. Оставив свою мрачную собеседницу, она спешит принять участие в нашем разговоре. - Прошу прощенья, но понятие "все прочие" включает и нас, - возражает Берри. - О, вы всего лишь наблюдатели. Полагаю, что именно этим следует объяснить вашу беспощадную критику, - замечает дама в лиловом. - Нас внесли в списки наблюдателей, потому что наша делегация и без того оказалась не в меру большой, - как бы извиняясь, поясняет мне Берри. - Быть наблюдателем в любом случае лучше, нежели быть наблюдаемым, - философски обобщает мистер Хиггинс. И, занеся надо мной слуховой аппарат, добавляет: - Вы ведь тоже, мистер Коев, предпочитаете наблюдать, а не оставаться под наблюдением? - Разумеется, - отвечаю не колеблясь. - Особенно если иметь в виду наблюдателей вроде вас. - Почему? Что вам не нравится в нашей системе наблюдения? - спрашивает мистер Хиггинс, и его тонкие костяные губы застывают в невинной усмешке. - Вы слишком придирчивы. - Не ко всем, дорогой, не ко всем, - с сонным добродушием говорит Берри. - Но когда ваше невежество сдобрено маниакальностью... - Но ведь люди затем и стекаются на подобные сборища, чтобы выказать свою маниакальность да полакомиться за счет хозяев, - отзывается Дороти. - А не пора ли и нам чем-нибудь полакомиться? - спрашивает Берри. - Да, да, пойдемте к столу, - с готовностью предлагает Хиггинс. - Но только не к этому, дорогой профессор. И не здесь. Я знаю, вы человек бережливый, но есть стоя, как это делают лошади, не больно хорошо для здоровья, особенно в вашем возрасте. - А вы что предлагаете? Пойти в другое место? - недоумевает Хиггинс, который, очевидно, ловко пользуется своей глухотой, когда представляется случай. К нашей компании приближается человек среднего возраста, с проседью, с недовольной гримасой на лице. - А, Уильям! - восклицает Дороти, изобразив приветливую улыбку. - Познакомьтесь: мистер Коев, мистер Сеймур. Сеймур сдержанно кивает, едва взглянув в мою сторону, и, задрав прямой, хорошо изваянный нос, брезгливо говорит: - До чего же душно, не правда ли? Да еще этот запах плесени и пота! После чего медленно идет к выходу. Если мистер Хиггинс человек бережливый, то надо признать, что Дороти не дает ему ни малейшей возможности проявить это качество. Под тем предлогом, что "дорогой профессор" только что опубликовал свой очередной труд, она объявляет его виновником предстоящего торжества и тащит нас в роскошный ресторан у городской ратуши, потому что-де "заведение совсем рядом". Поначалу мистер Хиггинс пробует намекнуть, что "совсем рядом" есть не менее дюжины рестораций поскромней, но, поняв, что сопротивление бесполезно, находит в себе силы мужественно нести свой крест до конца. И пока дама в лиловом, вперив глаза во внушительное меню, предлагает нам самые дорогие блюда и самые старые вина, тощему почти удается скрыть свое кислое настроение, он время от времени роняет что-нибудь вроде "почему бы нет, дорогая" или "разумеется, дитя мое". Впрочем, как истый ценитель хороших вин, мистер Хиггинс вскоре сумел утопить свою скаредность в хорошо охлажденном тридцатилетнем бургундском. И когда два часа спустя "милое дитя" предлагает перекочевать в какое-нибудь более веселое заведение, также находящееся "совсем рядом", ходячий скелет воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. И вот мы сидим в красном полумраке "Валенсии", наш столик в двух шагах от оркестра, и настроение у нас до того безоблачное, что его не в состоянии омрачить даже адский вой джаза. И все же мистер Хиггинс не выдержал. - Единственно, о чем я сейчас сожалею, так это о том, что я не оглох и на другое ухо, - говорит он. - Не горюйте, через час и это может случиться, - успокаивает его Дороти. - Будем надеяться, - кивает оптимистично настроенный профессор. - В этом мире, где, кроме механических шумов, приходится слышать преимущественно глупости, глухота скорей привилегия, чем недостаток, дорогая моя. - Значит, после симпозиума вы еще останетесь здесь на некоторое время? - слышу рядом с собой ленивое мурлыканье Берри, который не прекращает разговор, начатый в целях познавания еще в ресторане. - Да, хочу поработать в Королевской библиотеке. Говорят, в ней насчитывается более ста двадцати пяти миллионов томов. Хиггинс, уловивший эту фразу, несмотря на глухоту, торопится заметить: - А к чему они вам, эти сто с чем-то миллионов томов? Мне это напоминает одного моего знакомого, коллекционирующего часы. У него сто с чем-то часов, но он вечно опаздывает на работу, поскольку даже те часы, что у него на руке, всегда врут. Приезжайте-ка лучше ко мне в Штаты, - продолжает он. - Я предложу вам такую специализированную библиотеку по социологии, которая хотя не насчитывает и миллиона томов, но гораздо ценнее здешней с ее медицинскими справочниками да поваренными книгами семнадцатого века. - Верно, верно, - качает потным теменем Берри. - Вы, Коев, непременно должны познакомиться с библиотекой института Хиггинса! - С удовольствием. Как только проезд до Штатов подешевеет. - Проезд не проблема. Мы вам устроим стипендию, - мямлит Берри, шлепая полными губами. - И по тысяче долларов в неделю на первое время, если будете стажироваться в моем институте, - добавляет тощий, которого совсем развезло. - Узнаю моих милых соотечественников, - подает голос Дороти, с трудом подавляя зевоту. - Любой их разговор обязательно кончается долларами. Тут раздается предупредительный визг оркестра, и на площадке для танцев появляется молодая особа в скромном сером костюме. Ее сопровождает служанка, тоже в скромном костюме, если так можно назвать прозрачные чулки, комбинацию ничтожных размеров и кружевную шляпку. Горничная катит огромное зеркало в золоченой оправе, установленное на колесиках, ставит его перед хозяйкой и, пока оркестр играет свадебный марш, достает эфирную подвенечную вуаль. По всей видимости, женщина в скромном сером костюме готовится к брачной церемонии и по этому случаю намерена облачиться в соответствующий туалет, чему должно предшествовать раздевание. Опять все то же. Вздрогнув от внезапного грома ударных инструментов, Хиггинс смотрит в сторону "невесты", затем презрительно поворачивается к ней спиной. - За двадцать столетий человечество не придумало ничего более увлекательного, чем раздевание... - бормочет он. - Дело не в раздевании, а в том, кто раздевается, - замечает Дороти. - У этой малышки весьма недурная фигура. - И что из этого? Дожив до моего возраста, вы поймете, что эти вещи теряют всякое значение. Этот мир не гимнастический зал и не косметический салон, и и людей не делят на категории по их физическим данным. Вы, дорогой Берри, совершенно плешивы, но я полагаю, это нисколько не мешает вам писать книги... - А вы, Хиггинс, глухой, но я постоянно не напоминаю вам об этом, - бросает слегка задетый толстяк. - Ну вот, опять комплексы! - восклицает тощий, взмахнув с досадой длинной костлявой рукой. - Человечество соткано из одних комплексов! Подобно большинству людей с притупленным слухом, профессор говорит очень громко, полагая, наверное, что окружающие его люди тоже страдают глухотой. И так как мы уже перешли ко второй бутылке виски, Хиггинс говорит во весь голос, словно он на трибуне симпозиума. "Невеста", уже успевшая снять жакет и юбку, бросает недовольный взгляд в сторону шумного клиента, но натыкается лишь на его равнодушную спину. Ловким движением она освобождается и от черной кружевной комбинации и легкой танцующей походкой идет к нам, останавливается перед Хиггинсом, ласково проводит рукой по его короткому седому чубчику и неожиданно запечатлевает на пожелтевшей кости его лба долгий страстный поцелуй. Вероятно, голая женщина рассчитывала подкупить или пристыдить старого болтуна, но ее ждало разочарование. Хиггинс лишь отечески хлопает ее по заду, после чего снова оборачивается ко мне и продолжает столь же громко излагать свои мысли: - Комплексы, мании... И только это должно заставить вас понять, что социология приравнивается к психологии. Психология общества - вот что это такое! Обескураженная столь вопиющим пренебрежением, "невеста" скользит по полу танцующей походкой, на сей раз в обратном направлении, останавливается перед зеркалом и в ритм мелодии начинает методично сбрасывать остатки своей одежды. - Социальные конфликты невозможно объяснить одной психологией, - отвечаю я не столь ради спора, сколько для того, чтобы отклонить нависший надо мной скелет мистера Хиггинса. Однако моя реплика оказывается тактической ошибкой. Скелет наклоняется еще ниже и в ораторском пылу своим перстом чуть не выкалывает мне глаз. - Вы так считаете? Вот смотрите! - Он подносит руку к своему слуховому аппарату. - Небольшой недостаток порождает у меня целый комплекс... Другой недостаток, - тут он указывает пальцем на голое темя Берри, - и у моего ближнего начинает проявляться комплекс иного рода... - Хиггинс, вам вроде бы уже сказано... - пытается прервать его толстяк, но безуспешно. - А сколько всевозможных комплексов разъедает наше общество? Да их не перечесть!.. Он замолкает на минуту как бы для того, чтобы нарисованная им картина как следует оформилась в моем сознании, потом делает большой глоток виски и продолжает: - Бедность с той же неизбежностью порождает комплексы, что и плешивость! - Берри недовольно ерзает в своем кресле. - А богатство? А власть? А бесправие? Все это источники комплексов. И вот она, причина всех ваших социальных конфликтов! Тощий делает новую попытку ткнуть указательным пальцем мне в глаз, что побуждает меня - пусть это не слишком вежливо - осторожно повернуться к исполнительницам. "Невеста" тем временем уже сняла с себя решительно все, кроме туфель, и, приняв от горничной длинную венчальную фату, прикалывает ее с невинным видом к волосам. Огромное зеркало открывает перед публикой широкие возможности созерцать фигуру женщины с двух фасадов одновременно, и она кривляется перед ним довольно долго, чтобы даже самые придирчивые зрители могли закончить свое исследование. Наконец, сделав последний тур вокруг собственной оси, красотка в сопровождении служанки, поддерживающей край вуали, направляется к воображаемой церкви, а в зале звучат заключительные аккорды оркестра и вялые аплодисменты публики. - Брак... это всего лишь миф среди множества других... - не унимается Хиггинс, который после моего бесцеремонного поступка снова соблаговолил взглянуть на "артисток". - Мистер Хиггинс, когда вы наконец перестанете надоедать нам своими банальностями? - не удержалась Дороти, до этого поглощенная стриптизом. - Неужели аттракцион, который мы наблюдали затаив дыхание целых десять минут, намного оригинальнее моих концепций? - спрашивает тощий, щедро разливая виски в бокалы и на белоснежную скатерть. - Во всяком случае, ее аттракцион куда интереснее вашего. - Быть может, вы хотите, чтобы я тоже разделся догола? - О, ради бога, не надо! - восклицает Дороти с гримасой ужаса на лице. - Над чем вы сейчас работаете, дорогой Коев? - возвращается Берри к однажды начатому разговору. - Над теорией индустриального общества, - отвечаю, не моргнув глазом, поскольку подобного рода вопросы предусмотрены заранее. - Это как раз то, что могло бы заинтересовать моего издателя! - снова встревает в разговор Хиггинс, который ни минуты не может помолчать. - Собственно, речь идет о критике упомянутой теории, - поясняю я, чтобы охладить его энтузиазм. - Все равно. Тема интересная, с какой стороны ни возьми, - великодушно машет рукой Хиггинс, едва не свалив бутылку. - А что вы получите за этот труд? - спрашивает Берри. - Пока я его не закончил, не могу сказать. - А все-таки, примерно?.. - Давайте его мне, и я вам обеспечу по меньшей мере двадцать тысяч... - с прежним великодушием заявляет Хиггинс. - Опять тысячи, опять доллары, - с досадой вздыхает Дороти. И обращается ко мне: - Пойдемте лучше потанцуем. То ли оттого, что сегодня понедельник, или потому, что это довольно дорогое заведение, людей за столиками не так много, танцующих пар - тоже, так что такому посредственному танцору, как я, есть где маневрировать. В сущности, это моя дама маневрирует, а я лишь подчиняюсь ей да ритму танца. Тактика не столь уж плоха для иных дебютантов: вместо того чтобы шарахаться в сторону и тем самым вызывать подозрение, порой лучше прикинуться наивным простачком и временно поплыть по течению, чтобы иметь возможность сориентироваться в обстановке, точно определить особенность танца и понять, зачем понадобилось тебя в него вовлекать. Дороти плотно прижалась ко мне и смотрит мне в лицо своими большими глазами, не боясь, что я прочту в них ее тайные мысли. - Михаил... Это звучит совсем как Майкл... - Потому что это одно и тоже имя. - Правда? Ах, сколько воспоминаний вызывает у меня это имя!.. - Надеюсь, я не напомнил вам о вашей первой любви? - Об одной из первых. Время бежит, и воспоминания множатся... Я ведь уже, можно сказать, пожилая женщина, Майкл! - Не клевещите на себя. - Вы поверите, через месяц мне исполнится тридцать? - Не может быть. Больше двадцати пяти вам не дашь. - Вы ужасный льстец, Майкл. Вечно бы слушала вас! Мимолетная тень, набежавшая на ее лицо, когда речь шла о неуловимом беге времени, сменилась мечтательным выражением, и большие глаза глядят на меня с подкупающей откровенностью опытной женщины. В этот миг я, может быть, впервые замечаю, что у нее красивые глаза, темные, кажущиеся глубокими, что она и сама все еще хороша. Возможно, именно сейчас она находится в расцвете своей красоты, хотя женщины обычно сами омрачают этот период, угнетая себя мыслями о роковой неизбежности грядущего. Мой слух не без удовольствия улавливает окончание мелодии. Однако дама в лиловом, разгадав мои дезертирские поползновения, ловит меня за руку своей бархатной белой ручкой и держит до тех пор, пока оркестр не начинает играть твист. - Твист я танцевать не умею. - Ерунда. Танцуйте, как сумеете. Я с вами по-настоящему отдыхаю, Майкл! - А по-моему, отдыхать в удобном кресле куда приятнее. - Да, но при условии, что рядом с тобой не торчит почтенный мистер Хиггинс. Так что, когда другие танцующие кривляются попарно друг перед другом, мы с Дороти продолжаем кружить, прижавшись друг к другу, и женщина в лиловом с такой страстью глядит на меня своими глубокими темными глазами, что я из боязни утонуть в них невольно отвожу свои на голых красавиц, изображенных фосфоресцирующими красками на стенах зала. - Обожаю путешествия... - произносит Дороти приятным мелодичным голосом. - Попасть в незнакомые места и покинуть их, пока они тебе не наскучили... - Поэтому вы избрали журналистику? - Отчасти да. А вы любите путешествовать? - Очень. - И, вероятно, часто путешествуете? - Вовсе нет. - Недостаток средств? - Скорее времени. - Э, тогда это не страсть. Для удовлетворения своих страстей человек всегда находит время. Снова дав мне заглянуть в манящую бездну своих глаз, дама в лиловом спрашивает: - А чем вы увлекаетесь, что является вашей страстью, Майкл? - О какой страсти вы говорите? - О той единственной, испепеляющей. - Хм... - бормочу я. - Одно время собирал марки... Но, должен признаться, это было довольно давно... - Вы и в самом деле ужасный лжец, - хмурит брови Дороти. Но вскоре темные глаза опять согревает нежность. - Но можно ли жить без таких лжецов! Дороти - единственная, кто располагает машиной; это почти новый темно-серый "бьюик". Поэтому ей приходится нас развозить. А нужда в этом есть, потому что мистер Хиггинс и мистер Берри еле держатся на ногах. - Мания и фантазия, - едва ворочает языком человек-скелет, развалившись на заднем сиденье. - Социология - это не что иное, как психология общества, дорогой Берри! Берри что-то мямлит в ответ вроде: "Совершенно верно!" - При случае вы должны объяснить это Коеву, дорогой Берри! - продолжает неутомимый Хиггинс. - Не сердитесь, Коев, но вы определенно нуждаетесь в некоторых напутствиях... - Он должен приехать в ваш институт, Хиггинс... - кое-как изрекает толстый и, израсходовав на эту длинную фразу последние силы, засыпает. Это дает полнейшую свободу ораторским способностям ходячего скелета, который пускается в путаный нескончаемый монолог. Ночные улицы пустынны, и Дороти гонит машину с недозволенной скоростью, делая при этом такие резкие повороты, что мистер Скелет, того и гляди, распадется на составные части. Этого каким-то чудом не происходит, и нам удается доставить обоих социологов в их обиталище целыми и невредимыми. - А теперь куда? - спрашивает дама в лиловом после того, как наша нелегкая миссия закончилась и мы снова сели в машину. - Вы в каком отеле остановились? - отвечаю вопросом на вопрос. - В "Англетере". А вы? - Я, в сущности, ни в каком: завтра утром я должен свой покинуть. - Мой бедный мальчик, - нараспев произносит Дороти, нажимая на газ. - А почему бы вам не поселиться в "Англетере"? Мне бы следовало ответить: "Потому что он слишком дорогой", но вместо этого я говорю: - Там нет мест. - Для вас комната найдется, гарантирую. Положитесь на меня. - Не знаю, как вас и благодарить... - Как благодарить, об этом мы подумаем потом, - тихо отвечает женщина в лиловом и жмет на газ до предела. Машина останавливается перед зданием отеля. Хотя время позднее, ослепительно белый фасад ярко освещен. Мы выбираемся из машины, и Дороти бросает в мою сторону последний взгляд, не выражающий ничего другого, кроме легкой усталости. Она протягивает мне руку и небрежно бросает: - До завтра, Майкл! Я медленно иду по Строгет, мимо витрин, излучающих холодный электрический свет. Улица совершенно пустынна, если не считать человека, шагающего так же медленно, как и я, метрах в пятидесяти позади меня. За мною следят. Следят постоянно. На улице и в баре, когда я иду пешком и еду в машине. Интересно, долго ли это будет продолжаться? 3 ...Моего слуха достиг сухой выстрел автомата. Потом два выстрела один за другим, потом еще два. "Значит, те, наверху, не обезврежены, - сразу догадываюсь я. - А ведь считалось, что с ними давно покончено". "Те наверху" залегли в небольшом скалистом овражке на самой вершине холма, я в этом твердо убежден, потому что мне хорошо знаком каждый клочок этой пустынной местности. Редкими выстрелами они бьют по рощице, где под низкими акациями укрываемся мы. В действительности это никакая не рощица, а всего лишь несколько кустов с поблекшей листвой, жалкий остаток былых насаждений, которыми люди пытались закрепить разрушающиеся склоны холма. И вот мы втроем лежим под этим ненадежным, скорее воображаемым укрытием, тогда как те, наверху, упражняются в стрельбе по нашим головам. Фактически они окружены, потому что другой возможный спуск с этой каменистой вершины прегражден еще одной нашей тройкой. Однако враг готов на самый отчаянный риск, именно когда он окружен, и нечего удивляться, что те, наверху, простреливая рощицу, помышляют как-то вырваться. - Надо бы перебежать вон до того камня да бросить к ним в гнездо две-три лимонки, - подает голос Любо Ангелов, которого больше знают по прозвищу Любо Дьявол. Любо говорит, ни к кому лично не обращаясь, но слова его относятся ко мне, потому что сам он ранен в ногу, а Стефана так скверно стукнуло, что он сам и подняться не в силах, да ему, видимо, вообще уже не подняться; мы его обманываем, будто пуля попала в лопатку, а на самом деле рана пониже лопатки, чуть-чуть пониже, настолько, что человеку не выжить... - Стоит только перебежать вон до того камня... - повторяет Любо. Любо говорит о том камне не потому, что за ним можно укрыться, а потому, что только оттуда можно послать гранату в гнездо "тех". Что касается укрытий, то их вообще не существует у нас на виду. Скалистая спина холма поднимается в гору, пустынная и страшная, пепельно-серая под бесцветным раскаленным небом. Необходимо перебежать по этому зловещему склону, над которым то и дело свистят пули, и остаться в живых. Преодолеть эту мертвую зону и уцелеть. А если падешь под пулями? Эх, будь что будет, не ты первый, не ты последний! Самое главное - успеть бросить гранату. Снова раздаются выстрелы, редкие, одиночные, - те, наверху, наверно, экономят боеприпасы. Я пытаюсь подняться, однако ноги мои как-то странно отяжелели, словно налиты свинцом, и я отлично понимаю, что это свинец страха. "Айда, Эмиль, пришел твой черед!" - говорю я себе так, словно меня ждет лишь небольшое испытание. Отчаянным усилием воли я все же встаю... И просыпаюсь. Яростная пальба во время моего предутреннего сна, очевидно, вызвана хлопаньем по ветру оконной створки. В этом городе конгресс ветров, в отличие от симпозиума социологов, длится круглый год. Дуют они здесь со всех сторон, в любое время дня и ночи так, что, если бы не унимающиеся вихри утихли на время, датчане от подобного затишья испытали бы такую же тревогу, какую иные народы испытывают перед ураганом. Закрепив створку крючком, я задерживаюсь у окна, чтобы подышать прохладным утренним воздухом, пока процент бензиновых паров не поднялся в нем до обычной нормы. Это напоминает мне о моем давнишнем решении каждый новый день начинать гимнастикой. "Решение поистине героическое, - бормочу я, для начала выбрасывая одну руку вперед. - Поистине героическое решение. Однако не может же человек всю свою жизнь заполнять одними только героическими делами". Рука медленно опускается и ловит телефонную трубку. Велю подать мне завтрак в комнату и отправляюсь в ванную, чтобы снять с повестки дня неизбежную и досадную операцию - бритье. В сущности, бритье досадно лишь в том случае, когда тебе думать не о чем. У меня же есть о чем подумать. О том, что меня ждет, к примеру. Что касается прошедшего - не давно прошедшего, а того, что было вчера вечером, - то оно уже должным образом продумано и разложено по полочкам. Мозг у меня не электронный, и, хотя я уже запрограммировал новую задачу, он все норовит на время вернуться к давно прошедшему. Вот почему я все еще вижу тот голый каменистый холм, горячий от полуденного зноя, сперва отчетливо выступающий среди мертвой пустоши, потом смутный и бесформенный, потому что я уже бегу по нему, низко пригнувшись, туда, к вершине, где притаились "те". И кажется, что я слышу тонкий сухой свист пуль, чувствую, как мне обжигает плечо, и потребовалось время, чтобы до моего сознания дошло: "Попали-таки"; потребовалось время, чтобы я сказал: "Хорошо, что в левое плечо"; потребовалось еще много времени, начиная с того бесконечного мгновенья, когда время остановилось, пока я достиг того камня и швырнул в "тех" одну за другой три лимонки. А потом минуты опять потекли обычным порядком, хотя в моей горячей от зноя и усталости голове все как в тумане - "джип", прибывший с погранзаставы, отправка Стефана, спокойное лицо Любо, спокойное и бледное, как у покойника. Стефан скончался в "джипе". Любо уцелел, он лишь немного прихрамывал. И так вот, припадая на одну ногу, добрался до моста близ Венеции, где и нашел свою смерть. А я вот еще жив. Все еще... И часто вижу в кошмарных снах тот голый скалистый холм; порой до вершины мне остается всего лишь несколько метров, а иной раз она маячит очень далеко, невообразимо далеко, каменистый склон, пустынный и страшный под раскаленным бесцветным небом, поднимается все выше и выше, а в мертвящем зное зловеще звучат выстрелы. "Давай, Эмиль, теперь твоя очередь, старина!" Когда я просыпаюсь и прихожу в себя от этого кошмара, то словно воскресаю и новый день кажется мне таким радостным, хотя заранее известно, что сулит он мне одни неприятности. "Ну что ж, к неприятностям я привык. Профессиональный риск, не более". К тому же этот риск, по крайней мере в данный момент, не сопряжен со стрельбой. Все пока тихо и мирно, разговор идет о социологии, а вокруг простирается не серая каменистая пустошь пограничья, а зеленеющие датские луга. Главное - надо знать, где кончаются луга и где начинается трясина. Каждый по-своему с ума сходит. Я, к примеру, чем-то напоминаю тех скупцов, которые имеют обыкновение пересчитывать деньги дважды независимо от того, отдают их или получают. С той, правда, разницей, что я проверяю не два, а три раза и речь идет о проверке не денежных сумм, а фактов. Имеется в виду проверка перед началом действий, во время действий и по их окончании. Каждое из этих занятий имеет свои преимущества, но и неизбежные минусы. Анализ, предшествующий действию, исключительно важен, так как готовит тебя к предстоящему, однако он еще не может быть точным, поскольку ты имеешь дело с тем, что еще не произошло, и неизвестно, произойдет ли именно так, как ты мыслишь. Анализ во время действия необходим, чтоб не сделать ошибочного шага, однако он не столь глубок - из-за нехватки времени он подчас производится почти молниеносно. Анализ после действия, напротив, может быть подробным и таким углубленным, на какой только способна твоя голова, однако он уже не в состоянии ничего предотвратить из того, что уже стряслось. Словом, каждый из этих способов учета наличности, то есть фактов, по-своему несовершенный. Зато все они, образуя единство, стали моей постоянной привычкой и очень мне помогают. Покончив с бритьем, подставляю голову под кран. Ослепленный мощной струей теплой воды и мылом, слышу, как где-то там, в комнате, открывается и закрывается дверь. Самый подходящий момент приставить к моей спине пистолет и рявкнуть: "Выкладывай все, что знаешь, собака!" Даже глаз не могу открыть - все лицо в мыле. К счастью или несчастью, сведения на сей раз не у меня, а у других людей, и я спокойно принимаю бодрящий холодный душ, тщательно вытираюсь и лишь после этого выглядываю из ванной. Оказывается, ничего особенного не произошло, кроме того, что на столике у окна появился поднос с завтраком. Но завтрак и дымящийся кофе в маленьком кофейнике - вещь полезная и немаловажная. Я сажусь в кресло и принимаюсь за дело, без которого трудно осуществить последующие. В настоящий момент передо мной весьма отчетливо встают два основных факта. Первый стал очевидным с моего прибытия в город: за мною следят. Кто и почему - это еще точно не установлено, хотя некоторые предположения есть. Второй факт - я окружен. Впрочем, скажу точнее: окружен вниманием. Против этого можно было бы не возражать. Только в наше время ни с того ни с сего окружать тебя вниманием не станут. На этом многолюдном конгрессе Хиггинс, Берри и Дороти без труда могли бы найти более интересных собеседников. Тем не менее все трое липнут к этому ничем не примечательному и скучному болгарину, играют с ним в вопросы и ответы, таскаются по всяким заведениям и даже сулят финансовую помощь - конечно, со строго научной целью. Этот второй факт также нуждается в изучении, но уже сейчас позволяет делать определенные выводы. Взять, к примеру, вчерашнее веселье. Обычная попойка, пустая болтовня - и ничего для души. Сперва скука этикета, а потом безудержное пьянство. И все же некоторые ситуации, отдельные реплики наводят на мысль и вполне могут лечь в основу моего досье. Я даже могу составить себе вполне точное представление об этом досье, если они произвели предварительную проверку и тщательно проанализировали мое поведение. И пока я пью горячий крепкий кофе и выкуриваю сигарету, перед моими глазами постепенно вырисовывается отстуканная на машинке характеристика. Тут запечатлены самые незначительные жесты, случайные реплики Михаила Коева; соответствующим образом обработанные и сопоставленные, они обрели нужную кадровую транскрипцию. Отношение к эстрадному номеру, поведение во время танцев с Дороти, количество выпитого, состояние во время пирушки и после нее, реакция на ту или иную реплику других лиц, смысл моих реплик. Словом, вся совокупность мелочей, наблюдаемых в обычной обстановке, тут обобщена в сухих канцелярских фразах, поставленных в соответствующие графы: отношение к женщинам и алкоголю, к хорошей кухне и путешествиям, к деньгам и материальной выгоде, к научной работе и приключениям, болтливость или сдержанность, суетность или скромность, быстрота или замедленность рефлексов, импульсивность или хладнокровие, подозрительность или доверчивость, проницательность или поверхностность и прочее и прочее. Составленная таким образом характеристика была бы достаточно полной и, конечно же, не совсем верной. Позволяя подвергать себя испытанию, я всячески старался исказить представление о себе. Это полезная предосторожность, если она продиктована необходимой дальновидностью. Мало создать неправильное представление о себе, надо, чтобы это представление было неверным лишь в определенных пунктах и в определенном смысле. Словом, задача состоит не в том, чтобы создать о себе искаженное представление, противоположное тому, какое должно быть на самом деле, нужно, чтобы твои приемы ускорили саморазоблачение противника и обеспечили его провал. Пока противник занимается составлением обстоятельного, но далеко не полного досье, я тоже составляю досье. Три досье, и, надеюсь, больше их не будет, потому что канцелярская работа, пусть выполняемая только в уме, довольно-таки утомительна для меня. На первый взгляд не так уж трудно составить характеристики на этих людей, которые говорят больше, чем нужно, и нередко забегают вперед. Однако не следует забывать, что они тоже не глупы, что и они, скорее всего, выдают себя не за тех, кем являются на самом деле. Чтобы более правильно оценить поведение этих людей, не мешает знать, какими побуждениями и какой информацией, полученной предварительно, они руководствуются в своих поступках. Иными словами, кто в их глазах этот Михаил Коев: социолог или кто-то совсем другой? И что им, в сущности, от этого Михаила Коева нужно: они хотят сделать его своим единомышленником в социологии или в каком-то другом деле? Неловкость и поспешность, с которыми эти трое сулят мне свои маленькие блага, позволяют думать, что это, скорее всего, вербовщики-любители, легкомысленные типы, полагающие, что имеют дело с таким же легкомысленным типом, готовым тут же воспользоваться предлагаемыми ему благами, притом совершенно безвозмездно. По крайней мере вначале. Такая версия кажется вполне правдоподобной. Дело в том, что версии, в которые противник заставляет нас верить, всегда подаются так, что кажутся правдоподобными. Значит, и здесь нужна проверка. Значит, и в этом смысле поспешные действия - недозволенная роскошь. Да оно и понятно. Ситуация, напоминающая сандвич, повторяется, хотя уже не в социологическом плане. Прижатый с двух сторон неизвестными агентами и неизвестными соблазнителями, я вынужден играть пассивную роль куска ветчины, ожидающего, пока его съедят. И совершенно бессмысленно, по крайней мере сейчас, кричать: "Погодите, это недоразумение, я вовсе не ветчина!" Везу на такси свой чемодан в отель "Англетер", где с удовольствием узнаю, что при содействии Дороти мне отведена прекрасная комната с видом на полоску моря вдали. Затем совершаю второй рейс - к месту заседания симпозиума; тут я провожу некоторое время среди наблюдателей, хотя единственный материал для наблюдений - несколько десятков седых, седеющих или просто плешивых голов, находящихся впереди меня и увенчанных наушниками. Дороти отсутствует, Хиггинс и Берри, уныло кивнувшие при моем появлении, пребывают в том депрессивном состоянии, которое можно назвать зализыванием ран. Тощий, утратив всякий интерес к усилительной аппаратуре, откровенно дремлет, облокотившись на плечо своего приятеля, который время от времени делает безуспешные попытки наклонить скелет в противоположную сторону, то есть ко мне. Несколько минут пытаюсь следить за выступлением очередного оратора, касающимся сложных связей между разными видами социальных экспериментов. Но, честно говоря, фразы, произносимые человеком на трибуне, настолько отягощены непонятными терминами, что я тоже с трудом держу глаза открытыми и лишь приличия ради высиживаю полчаса, после чего удаляюсь в кулуары. Холл почти пуст - явление совершенно невероятное, если учесть качество читаемых в зале докладов. Беру чашку кофе, сажусь на диван и закуриваю. Но вот еще один дезертир пересекает мраморный пол холла и, повторив мои действия, садится на диван рядом со мной. Человек мне как будто знаком. Да ведь это тот самый мистер Сеймур с недовольной физиономией, который мелькнул тогда на приеме, чтобы поделиться с нами своими впечатлениями о духоте и спертом воздухе. Сеймур сухо здоровается, я отвечаю ему тем же. Его дымящаяся сигарета висит в правом углу рта, а рука, длинная и нервная, помешивает ложечкой кофе. Как я устанавливаю потом, Сеймур принадлежит к той категории курильщиков, которые не любят терять время на сигарету. Закурив, они оставляют ее висеть на губе до тех пор, пока она не превратится в окурок. Быть может, именно поэтому у правой стороны его лица всегда какой-то сморщенный, недовольный вид - что хорошего быть вечно окуриваемой дымом, тогда как левая почти злорадствует в своем безучастии. Если не обращать внимания на эту двойственность, лицо у него красивое, резкие черты делают его мужественным и пока еще не портят. Красота, верно, несколько холодная и хмурая: серые, устало прищуренные глаза, тонкие насмешливые губы, каштановые волосы, падающие на изборожденный морщинами лоб; прямая линия его римского носа как бы подчеркивает некую непреклонность его характера. Сеймур вынимает ложечку из чашки, затем сигарету изо рта, делает небольшой глоток кофе и спрашивает: - Утомил вас Парино своим докладом? Чтобы его слушать, надо иметь терпение. - Меня сейчас изводит жуткая головная боль - тоже требуется терпение. - Эта глупая манера щеголять эрудицией и у меня вызывает головную боль, - кивает мой собеседник, видимо не поняв, что я имею в виду. Загнав сигарету в правый угол рта, Сеймур продолжает: - Особенно обидно людям вроде вас: проделать такой путь ради того, чтобы слушать всякий вздор... - Очевидно, это относится и к вам: ведь Америка еще дальше. - О, я сочетаю служебные обязанности с отдыхом: летом в Дании приятная прохлада, а чтобы не скучать, я понемногу работаю - пишу свой научный труд. Знаете, здешняя библиотека... - Да, да, - говорю. - Огромное богатство! Сто двадцать пять миллионов томов. В сущности, я тоже приехал сюда, чтобы поработать. - А, это другое дело, - соглашается Сеймур и снова вынимает изо рта сигарету, чтобы отпить глоток кофе. Затем он бросает почти безо всякой связи: - Не припоминаю, встречал ли я вас на прежних конгрессах. - Я еще не дорос до того ранга, который позволяет участвовать в конгрессах. Меня послали на специализацию, и я лишь пользуюсь случаем... - А, это другое дело, - повторяет мой собеседник и загоняет сигарету в угол рта. Пока мы беседуем, из зала выходит новый дезертир, на сей раз женского пола, и устремляется к бару. Если не ошибаюсь, этот мне тоже знаком: передо мной та самая дама в черном и с мрачным лицом, что на приеме говорила с Дороти. Взяв кофе, женщина идет к нам. Она и сейчас в черном костюме, а выражение лица такое, будто она несет не чашку кофе, а останки дорогого покойника. - Моя секретарша, мисс Грейс Мартин, - представляет ее Сеймур. Мисс Грейс машинально сует мне руку, потом бросает равнодушный взгляд на табличку на отвороте моего пиджака и изрекает невыразительным голосом: - Болгария... Вы беседуете со своим противником, мистер Сеймур? - А почему бы и нет? - небрежно отвечает тот. - Лучше иметь дело с интересным противником, чем с каким-нибудь недалеким человеком, который станет досаждать мне своими неумными рассуждениями. В конце концов, истина рождается только в споре с противником. Женщина садится рядом со своим шефом и, закурив сигарету, принимается за кофе. Мы для нее как будто не существуем. Она гораздо моложе Дороти, но состязаться с журналисткой ей трудно. Она кажется такой же бесцветной, как и ее голос, и пока что я мог бы дать ей единственную характеристику: полнейший антипод Дороти. Вместо обаятельной непосредственности - холодная замкнутость, вместо женственности - почти мужская твердость и мальчишеская угловатость, усугубляемая резкостью движений. Вместо элегантного платья - одежда аскета, очки, черные волосы, собранные в пучок, как у старой девы, и черные туфли на низком каблуке. Бр-р-р! Даже оторопь берет. - Вы очень разумно поступили, воспользовавшись возможностью попасть на этот симпозиум, - назидательным тоном говорит Сеймур. - Это навсегда отобьет у вас охоту участвовать в подобных сборищах. Я слушаю безо всяких выражений в расчете на то, что за этим последует что-то еще, и незаметно наблюдаю за секретаршей-аскетом. - Две трети из тех вон, - Сеймур небрежно машет рукой в сторону зала, - пустоголовые социологи, а остальные - разведчики. Плохо то, что трибуна предоставляется именно социологам, вместо того чтобы дать слово разведчикам, которые наверняка рассказали бы что-нибудь интересное. - Вы, очевидно, предпочли бы побывать на международном симпозиуме по проблемам шпионажа, - вставляю я для красного словца. - Пустая затея, - не поднимая головы, подает голос Грейс. - Все бы начали врать бессовестнейшим образом. - Иной раз в потоке вранья попадаются дельные мысли, - возражает Сеймур. - Да, конечно, симпозиум по шпионажу был бы куда интересней. Не так ли, мистер Коев? В обед, уходя с симпозиума, я снова сталкиваюсь в холле с господами Хиггинсом и Берри, но они лишь кивают мне на ходу. А когда вскоре после этого я встречаюсь с Дороти, наш разговор ограничивается тем, что я ее благодарю и в ответ слышу одну короткую фразу: "Ради бога, не стоит". После этого и в самом деле можно подумать, что вчерашняя попойка была чисто случайной - явление, обычное для подобных конгрессов, - и что некоторые реплики, вызывавшие подозрение, не что иное, как бравада пьяных хвастунов. Однако, шагая по запруженным улицам Копенгагена, я думаю не столько о своих коллегах-наблюдателях, сколько о том, что сегодня вторник. Сегодня вторник, а это означает, что человек в клетчатой кепке и с дорожной сумкой авиакомпании САС точно в семь часов вечера будет ждать меня у входа в "Тиволи". У нас говорят, будто семь - плохое число, а вторник - тяжелый день. Если судить по создавшейся ситуации, то в это нетрудно поверить. Шагая по Вестерброгаде, я убеждаюсь, что за мною продолжают следить. У меня нет никаких оснований полагать, что к вечеру слежка прекратится, не ведь встреча у "Тиволи" должна состояться, если не ради чего-то другого, то по крайней мере для того, чтобы в Центе знали, что Эмиль Боев действительно находится там, куда его послали, хотя и пребывает в состоянии полного паралича. С Вестерброгаде сворачиваю направо и в пределах видимости обнаруживаю нечто знакомое. Нечто очень знакомое, если вспомнить, что всего лишь неделю назад я видел эту панораму Золотых песков, притом не на рекламной афише, а в натуре. Афиша находится в небольшой витрине, а над витриной красуется надпись: "Балкантурист". В глубине помещения сидят в креслах двое мужчин и беседуют, а несколько ближе к витрине, облокотившись на письменный стол, сидит девушка и что-то пишет. Мужчины, должно быть, болгары, а уж девушка, судя по ее лицу, наверняка болгарка, хотя за женщин ручаться никак нельзя. "Ну хорошо, болгары, так что из этого?" - размышляю я, проходя мимо витрины, не замедляя шага. У меня в ушах звучит знакомый голос генерала: "Никаких контактов ни при каких обстоятельствах..." Снова сворачиваю направо в переулок и медленно бреду дальше - ни дать ни взять турист, занятый изучением города. Человек, идущий метрах в пятидесяти позади меня, тоже делает вид, будто вышел на прогулку. Однако у меня уже выработалась привычка не только быстро засекать подобных субъектов, но и распознавать их намерения. Естественно, работа агента - шпионить, но делать это можно по-разному; в зависимости от этого нетрудно установить, следят за тобой так, "на всякий случай", или с совершенно определенной целью, видят в тебе противника средней руки или первой величины и, наконец, кого представляет этот прилипала - местную полицию или что-то другое. Выхожу на Городскую площадь, чтобы в первом попавшемся кафе выпить чашку кофе. В эту обеденную пору возле выставленных на тротуар столиков народу не так много, и я имею возможность выбрать хорошее место на солнышке, тогда как сопровождающий меня человек устраивается в тени, у самого входа, чтобы укрыться от ветра и от моего взгляда. Пока пью кофе и мысленно оцениваю поведение моего спутника, я все больше убеждаюсь, что слежка ведется за счет казны его величества короля Дании. За истекшие три для это уже шестой мой спутник, если не считать его моторизованных коллег, и все они - моторизованные или передвигающиеся пешком - делают свое дело довольно шаблонно, не прибегая к особым хитростям, но и не нахальничая. Конечно, я человек не капризный и национальная принадлежность филера для меня особой роли не играет, но в данный момент датчане для меня все же лучше, чем американцы. Расплатившись за кофе, я снова бесцельно слоняюсь по городским улицам, хотя мне отлично известно, что все порядочные люди сидят в эту пору за обеденным столом. После вчерашнего кутежа у меня совсем пропал аппетит, а что касается моего праздного шатания по городу, то оно не совсем бесполезно. Надо уметь извлекать пользу даже из ничего. А для этого я, почти автоматически следуя укоренившейся привычке, стараюсь хорошо запоминать окружающую меня обстановку, проявляя почти сентиментальное пристрастие к пассажам и подземным переходам, к проходным дворам и автобусным остановкам, к стоянкам такси и входам - парадным и служебным - в большие магазины, к весьма укромным и очень людным местам и даже к режиму работы светофоров. Признаться, я не уверен, понадобится ли мне все это, хочется верить, что никогда не понадобится, но накопить возможно больше подобных впечатлений не мешает, потому что дело может обернуться таким образом, что пополнять свои знания будет уже поздно. От моего внимания не ускользает и лавчонка, торгующая куревом и газетами, находящаяся в непосредственной близости от парка "Тиволи". В семь без пяти покупаю в этой лавчонке последний номер "Таймс" и иду дальше. Очередной мой спутник неотступно следует за мной, придерживаясь традиционного расстояния в пятьдесят метров, но именно это и побудило меня оказать честь старому скучному "Таймсу". Раз я иду на явку с газетой в руке, значит, за мною следят. А ежели газета обращена своим названием в сторону парка, к моему бессловесному сообщению еще добавляется одна фраза: "Для вас ничего нет". Часы на башне городской ратуши громко и торжественно отбивают семь, когда я среди туристов и зевак медленно прохожу мимо "Тиволи". Человек в клетчатой кепке и с дорожной сумкой авиакомпании САС на месте. В какую-то долю секунды мы обмениваемся взглядом, и после того, как по положению сумки я установил, что человеку в кепке мне сообщить нечего, шагаю дальше. Сделав еще шагов десять, едва не сталкиваюсь нос к носу со знакомой компанией в полном составе: Сеймур, Грейс, Дороти, Хиггинс и Берри. - А, вы уже побывали в "Тиволи"? - с укором восклицает Дороти. - Вовсе нет. - Тогда пойдемте с нами! Присоединяюсь к шумной компании, шумной только благодаря Дороти. Берри пристраивается к очереди в кассу, чтобы взять входные билеты, а через минуту другую мы уже на территории "Тиволи", этой ярмарки развлечений. Проходим мимо летнего театра, напоминающего китайскую пагоду, некоторое время стоим у фонтана, чьи водные сполохи сопровождает мелодия городского оркестра, наведываемся к искусственному озеру, где и смотреть-то нечего, и некоторое время разглядываем детскую карусель. - Отметьте в своем блокноте, что вы побывали и в "Тиволи", - бросает Сеймур Дороти. - И больше нам тут делать нечего. - Как нечего? А рулетка? - возражает почти возмущенная Дороти. - Не помешало бы немного перекусить, - робко предлагает Берри, вытирая невысыхающий пот на лбу. - А вам бы только жрать, дружище, - кисло бормочет Сеймур. Но так как мы уже оказались против какой-то пивной и так как Берри и Хиггинс уже направились к свободному столику, Сеймур неохотно плетется за ними. Официантка в белой кружевной наколке и белом передничке одаряет нас приветливой улыбкой. - Что вам угодно? - Я бы взяла сандвич, - опережает всех импульсивная Дороти. - Датские сандвичи очень славятся. - Сандвичи? - хмурится Сеймур. - К ним ведь прикасаются руками... и наверняка не совсем чистыми... - Вы все видите с худшей стороны, - замечает Дороти. - Сиречь с реальной, - равнодушно уточняет Сеймур. - Одной рукой держат ломоть хлеба, а другой пришлепывают кусок ветчины. - Перед этим ненароком уронят ветчину на пол, - вставляет Грейс. - Вполне возможно, - невозмутимо кивает Сеймур. - Я лично возьму бифштекс. - К нему тоже прикасаются руками, - поддевает его Дороти. - Но перед тем, как его ставят на огонь. А после этого он слишком горячий и к нему не прикоснешься. - И на чем же остановимся? - напоминает о своем присутствии официантка; до сих пор она спокойно наблюдала за нами с видом человека, повидавшего на своем веку немало идиотов. Хиггинс заказывает для Сеймура бифштекс, а для остальных - сандвичи и пиво. За столом наступает неловкое молчание, как всегда бывает, когда внезапно прекращается какой-то спор. Лишь после того, как принесли пиво и Хиггинс пригубил свою запотевшую кружку, он нарушил тишину. - В сущности, в этом "Тиволи" не так уж плохо... - А что в нем хорошего? - не дослушав Хиггинса, возражает Сеймур, выплюнув окурок и потянувшись за кружкой. - Я давно заметил, что больше всего люди скучают в увеселительных местах. Но поскольку места эти увеселительные и никто силком в них никого не тащит, то люди делают вид, что им ужасно весело. - Может, они это делают в силу воспитанности, чтобы своей скучной физиономией не портить удовольствия другим, - тихо говорит Дороти. - Если вы имеете в виду меня, дорогая, то я действительно недостаточно воспитан в духе лицемерия, - мягко замечает Сеймур. - О, я говорю вообще... Сеймур, очевидно, собирается как-то прокомментировать это ее "вообще", но тут появляется официантка с большим подносом. Мы закусываем в полном молчании, если не считать одобрительного замечания Берри по поводу сандвичей и того, что Хиггинс еще дважды потребовал пива. Наконец мы встаем, и Дороти, восстановив свои жизненные силы, заявляет: - А теперь пойдем попытаем счастья в рулетку! Сеймур хотел было сказать, что он воздерживается, но решил, очевидно, что противиться женскому капризу означало бы не уважать себя. Предводительствуемые Дороти, которая сегодня в серебристом костюме и могла бы именоваться дамой в сером, мы направляемся к ближайшему игорному павильону. Рулетки в павильоне не оказалось, зато ротативных машин больше чем нужно. Дюжины две игроков обоего пола тренируют свои бицепсы, дергая тяжелые рычаги; приводимые ими в движение диски аппаратов бешено вращаются с металлическим звоном и замирают в определенной комбинации. Вообще ротативки - главная притягательная сила в этом увеселительном парке, поскольку почти никаких иных развлечений, кроме азартных игр, здесь не найти. Игра тут, верно, пустяковая, если иметь в виду выигрыши, зато, если человек среднего достатка, пришедший сюда отдохнуть после работы, многократно "прогорает", это довольно-таки ощутимо бьет по его карману. Обе наши дамы - и в сером, и в черном - покупают в кассе по горсти никелевых жетонов и направляются к двум свободным ротативкам, а мы, мужчины, продолжаем оставаться у входа и, дымя сигаретами, издали наблюдаем за единоборством человека с машиной. Дороти в самом начале захватывает азарт, и чем больше она проигрывает, тем запальчивее ведет игру. То резко рванет ручку, то приводит ее в движение мягко, осторожно, как бы стараясь нащупать секрет этого устройства, вся хитрость которого сводится к тому, чтобы восемьдесят процентов поступлений оставлять в бункере. Грейс, наоборот, опускает жетоны с полнейшим равнодушием и с тем же равнодушием нажимает на рычаг, словно сама она придаток машины. - А вы не хотите попробовать? - смотрит на меня Сеймур. - Неинтересно играть при такой мизерной ставке. - Верно, - подтверждает Берри, заливающийся потом. - Играть так уж играть.. - Игра! Что это за игра? - хмурит брови Сеймур. - Так ведь... игра, она во всем... Вся наша жизнь - игра... - Оригинальная мысль. Вы случайно не изучали теорию игр Борелла и Неймана? - Меня интересуют не математические теории, а психологические факторы, - отвечает несколько задетый Берри. - Именно психологические факторы! - подтверждает Хиггинс, внезапно выведенный из летаргического состояния. - Мы рассматриваем социологию как психологию общества... Тут раздается голос Дороти: - Помогите! Тут у меня настоящая лавина! Дама в сером и впрямь выиграла большую сумму, и в металлический желобок с однообразным перезвоном сыплются жетоны - сплошной поток. Их насыпалось столько, что женщине действительно одной не справиться, и я услужливо подношу ей номер "Таймс", читать который я все равно не собираюсь. Дороти с сияющим от возбуждения лицом собирает жетоны и высыпает их в авторитетную британскую газету. Прижав к груди увесистую импровизированную мошну, она объявляет: - Сейчас мы пойдем их пропивать! - Избавьте нас от своего великодушия, - сухо замечает Сеймур. Затем, взглянув на часы, напоминает: - Нам пора отправляться к Тейлорам. - Но что же я стану делать с этими жетонами? - растерянно спрашивает Дороти, продолжая неловко прижимать к себе обеими руками кулек с металлическими кружочками. - Да бросьте вы их, - все так же сухо предлагает Сеймур. - Если для меня что-то становится обузой, я выбрасываю... И поскольку Дороти смотрит на него так, будто видит в его словах шутку, он берет у нее кулек и опускает в ближайшую корзинку для мусора. Все мои доводы, что у незнакомых людей мне делать нечего, не дают результатов. - Вот вы и познакомитесь, - отвечает Сеймур и смотрит на меня с таким видом, будто лишь сейчас вспомнил о моем присутствии. - Но ведь меня не приглашали... - Будьте спокойны, туда никого не приглашали. Даже вас, Дороти, не правда ли? Но так как на сей раз женщина в сером не намерена отвечать, Сеймур добавляет: - Их гостиная чем-то напоминает городскую площадь. Люди просто-напросто пересекают ее, следуя куда-то в другое место. Кроме тех, которым всего важней игра... или тех, что смотрят на жизнь, как на игру... Так что мы рассаживаемся в двух машинах, стоящих близ "Тиволи", и едем к Тейлорам. Хозяева встречают нас с теми же стандартно-любезными улыбками, что и всех остальных. Может, один Сеймур пользуется несколько особым отношением, потому что вместо машинального "Как поживаете?" Тейлор адресует ему нечто иное: "Как это мило, что вы приехали, Уильям". Затем мы проходим в салоны. Супруги же остаются в прихожей, где им, по-видимому, суждено провести весь вечер, встречая и провожая гостей. Есть опасность, что эту милую пару бремя светской жизни очень скоро состарит. "Салоны" - это пять-шесть сообщающихся комнат, обставленных богатой мебелью, которая, видимо, покупалась совершенно безразборно, потому что она так же пестра в смысле стилей, как и собравшиеся здесь гости. Что касается самих гостей, то, кроме фланеров, заглядывающих сюда только затем, чтобы опрокинуть рюмочку, тут можно встретить и представителей более оседлых племен, которые разместились на диванах, а то и просто на полу, застланном коврами. Это смесь изысканности и богемы, бритых и бородатых физиономий, мини- и макси-туалетов, причесок всех цветов радуги и самых различных языков индоевропейской группы. Единственное, что тут всех объединяет, - это питье. Все пьют виски, все одинаково страдают от жажды, так что кельнеры в белых смокингах непрестанно снуют с огромными подносами, принося полные бокалы и унося пустые. Наша компания моментально рассеивается среди множества гостей, и я уже испытываю облегчение от того, что меня наконец оставили одного, но вот у самого моего уха раздается трубный голос Сеймура: - Вы не находите, что здесь очень шумно и страшно душно? Пойдемте лучше туда дальше. - Боюсь, что и там то же самое, - отвечаю я. - Не совсем. Он идет впереди, я покорно следую за ним, мы проходим из комнаты в комнату, протискиваясь через толпы, пока не попадаем в какой-то глухой коридор и не натыкаемся на плотно закрытую дверь красного дерева. Кельнер достает из картонного ящика бутылки виски и ставит их на низенький буфет. Видимо, этому человеку вменено в обязанность не только обслуживать гостей, но также бдеть возле этой двери, потому что первый его порыв - преградить нам путь, и лишь после того, как Сеймур что-то тихо сказал ему, нам дается возможность войти в загадочную дверь. В просторном помещении если не прохладнее, то по крайней мере не так шумно, как в салонах. Ярко освещенное четырьмя старинными люстрами, оно все же кажется мрачным, может быть, в силу того, что панели красного дерева почти до самого потолка и вся мебель обита темно-зеленым бархатом. На окнах темные бархатные шторы. В этой минорной обстановке очерчиваются светло-зеленые четырехугольники игральных столов. За несколькими столами играют в покер, большинство же присутствующих столпилось в середине возле большого стола для рулетки. Мы тоже направляемся туда. Сеймур достает из бумажника снопик из десяти банкнотов достоинством пятьсот крон каждый и небрежно подает их одному из двух крупье в смокингах, главных распорядителей. - Какие жетоны вы желаете иметь? - По сто крон. Пример обязывает - особенно после моего заявления о том, что я предпочитаю крупную игру. Правда, в подобных случаях я имею привычку держаться независимо. Выждав, пока крупье отсчитает пятьдесят больших пластинок для Сеймура, царственным жестом подаю единственный банкнот, за который получаю пять пластинок. Говоря между нами, я бы предпочел получить жетоны помельче, но крупье, видимо, решил, что мы с моим спутником люди одинакового ранга. Наблюдаю за игрой Сеймура. Он ставит то на каре из четырех цифр, то на "шеваль", очевидно придерживаясь какой-то своей системы. У меня никакой системы нет, поэтому я ставлю один жетон на красный цвет, желая скорее разделаться со своим жалким капиталом и перейти в категорию зрителей. Как в больших казино, крупье поторапливает игроков: "Фет ву жу!", вращает ручку рулетки, пускает шарик и протяжным голосом предупреждает: "Рьен не ва плю!" Шарик подпрыгивает первое время, потом после некоторого колебания останавливается на красном. Человек в смокинге ловким движением подбрасывает еще одну пластинку к моему выигрывающему жетону и лопаткой собирает мизы проигрывающих. Придерживаясь принципа вероятности, по которому цвет, однажды принесший удачу, имеет меньше шансов на выигрыш, я ставлю следующие двести крон на черный и опять выигрываю. - Браво, Майкл, вы здорово следуете моему примеру, - слышу шепот Дороти. Женщина становится слева от меня, видимо желая быть подальше от Сеймура, и подает крупье банкнот в пятьсот крон. - Жетоны, пожалуйста, по двадцать крон! Свободный крупье отсчитывает жетоны, а я тем временем ставлю еще двести крон на красный. На сей раз проигрыш. И чтобы больше не щекотать себе нервы, ставлю все шесть жетонов на красный. Красный! - Браво, Майкл! Вы в самом деле хороший ученик, - снова шепчет Дороти, которая решила поставить два мелких жетона на первую колонку. Сеймур тоже видит мою скромную победу, однако воздерживается от комментариев. Он весь поглощен собственной системой, и его упорство, очевидно, приносит результаты, если судить по тому, как выросла перед ним стопка пластинок. Не стану воспроизводить свою дальнейшую игру, чтобы случайно не наврать, потому что у меня самого нет сколько-нибудь верного представления о ней. У меня принцип один - продолжаю ставить на цвет. Решив, что в любом случае проиграю свой капитал, я наугад ставлю то на красный по нескольку жетонов, то на черный и не без удивления замечаю, что независимо от эпизодических неудач горка пластинок передо мной неизменно растет. По-иному, к сожалению, складывается участь моей наставницы. Вопреки тому, что ставки ее некрупные, она очень скоро расстается со всеми жетонами и вынуждена достать второй банкнот, а несколько позже - и третий. Зато Сеймур уже удвоил свои авуары... Лицо его лишено всякого выражения, в углу рта дымится сигарета, после каждого возгласа крупье он отсчитывает по десяти больших пластинок и ставит то на одно, то на другое каре. - Хватит на сегодня, - уныло произносит Дороти. - Я рада, что хоть вы выигрываете, Майкл. Вы - моя достойная смена! - Не лучше ли вам меня заменить? Она колеблется, но колебание быстро сменяется героической решимостью. - Я не в силах уйти от соблазна. Реванш во что бы то ни стало! Я уступаю ей место и, чтобы не смущать ее в игре, направляюсь к выходу, мельком заметив, что Сеймур провожает меня взглядом. В соседних комнатах общество поредело. Духота тоже несколько разрядилась, ибо окна распахнуты в ночь, озаренную электрическим сиянием. Налицо все условия, чтобы спокойно выпить бокал виски, что я и делаю. - Все проиграла. Мы можем идти, - объявляет Дороти полчаса спустя, подойдя к дивану, на котором я устроился. - Виски? - Нет. Мне бы больше подошел коктейль из витриоля и цианистого калия. Или повеситься, что ли, с досады! Оглядываюсь по сторонам. Сеймура не видно, а Берри, Хиггинс и Грейс давным-давно улизнули. Самый подходящий случай последовать их примеру. Женщина ведет машину по вечерним улицам, а ее преследуют все те же мысли. - Я сама не своя оттого, что так глупо проиграла ваши деньги, - бормочет она. - Они такие же мои, как и те, что в "Тиволи", были ваши. - Бросить мой выигрыш в корзинку. Как вам это нравится! - И, словно забыв, что в руках у нее руль, она оборачивается в мою сторону, и меня охватывает такое чувство, что мы сейчас врежемся в какую-нибудь витрину. - Теперь вы понимаете, почему я проиграла? Раз ты глумишься над тем, что тебе судьба подарила, она же тебя и карает. Дороти снова смотрит вперед, с возмущением повторяя: - Бросить мой выигрыш в корзинку!.. - Может быть, сейчас он так же поступит со своим. - Надейтесь!.. Она опять возвращается к той же теме: - Надо было переменить стиль игры. Раз уж не везет, меняй стиль... - И какой от этого толк? Систему-то вы изменить не можете. Рулетка - это определенная система, работающая против вас. - Но вы-то выиграли... - Временно. Это тоже входит в систему. Уловка, рассчитанная на наивных людей. - И Уильям выиграл, - настаивает на своем Дороти. Но так как я молчу, женщина сама себе отвечает: - В сущности, человек легко выигрывает в тех случаях, когда выигрыш для него безразличен. И вообще человеку всегда даром достается то, чем он вовсе не дорожит. Сеймур богач. - А вы? - Я была богата. - Она делает ударение на слове была. - Не могу сказать, что сейчас я бедна, только безумства - слишком большая роскошь, чтобы творить их всю жизнь. - А почему непременно надо творить безумства? - Почему? Потому что без них жизнь такая скучная... Дороти делает резкий поворот и так же резко останавливает машину перед белым фасадом "Англетера". Затем глушит мотор, вынимает ключ и, глядя на меня, добавляет: - Если я приглашу вас к себе в номер, это тоже будет маленькое безумство, но я готова себе это позволить... Маленькое безумство? А почему бы и нет? Особенно если этого требует долг вежливости. Встав с постели и закурив, я усаживаюсь в удобное белое кресло. В этом роскошном номере все бело-розовое, в том числе лежащая на кровати женщина, забывшая укрыться одеялом, перед тем как уснуть. Рассеянно созерцаю обнаженное тело. Недостаток свежести его возмещается пышностью. Мой взгляд задерживается на лице. Помада смылась, и губы кажутся бледными, под глазами темные круги. "Больше двадцати пяти вам не дашь", - сказал как-то я, верный привычке недодавать по десятку лет своим знакомым. Да, ей по меньшей мере тридцать пять, и по меньшей мере половину прожитых лет она провела в маленьких безумствах - на ее бело-розовой мордочке уже сказывается усталость. Джеймс Бонд и ему подобные вопреки своей страсти к маленьким безумствам, вероятно, с пренебрежением прошли бы мимо этой красотки, поскольку пора ее цветения уже на исходе. Я же, при всей моей скромности, откликаюсь на первый зов. Курьезы. Поначалу я должен был составлять досье на троих, теперь прибавилось еще двое, и каждый из них лжет на свой лад. Исключением, быть может, является Грейс, она не лжет лишь потому, что молчит. Они буквально опутывают меня ложью, которая у них и в речах, и в поступках. Казалось бы, самый простой способ сладить с таким положением - это прочно усвоить, что все, что исходит от этих людей, - сплошная ложь. Но таким образом можно лишиться всяких опорных точек. Ведь очень важно попытаться разглядеть среди этой лжи те малозаметные следы правды, которые приведут тебя к истинной правде. И снова я смотрю на спящую женщину - впрочем, безо всякого интереса к ее женским прелестям. Если среди этой пятерки доброжелательных людей, кичащихся своей прямотой, найдется хоть один по-настоящему прямой человек, то это, конечно, Дороти. Другой вопрос, насколько ее прямота может мне пригодиться. Умеренные безумства в счет не идут. Конечно, любой незнакомый человек - возможный противник. Только возможный еще не означает действительный. И потом, по своему характеру и побуждениям противники могут быть самые разные. А это значит, между прочим, что бывают противники, которых в определенный момент можно превратить в союзников. Как бы чувствуя, что я думаю о ней, Дороти беспокойно ворочается в постели, пытается во сне натянуть на себя несуществующее одеяло, затем переворачивается на живот. Обычно считают, что для профессии вроде нашей некоторая доза мнительности не вредит. Все дело в том, что мы называем мнительностью и какова эта доза. Постоянная мнительность затуманивает взгляд, рассеивает твое внимание, заставляет тебя озираться по сторонам вместо того, чтобы сосредоточить все свое внимание в том направлении, где таится реальная опасность. В мнительном иные склонны видеть человека предельно осторожного, неуязвимого; в действительности же мнительный человек - это наполовину взятая крепость, ибо она изнутри деморализована. Погасив в хрустальной пепельнице сигарету, встаю с кресла и без лишнего шума начинаю приводить в порядок свой туалет. Да, важна не столько внимательность, сколько проницательность, надо уметь видеть и слышать, впитывать в себя всю имеющуюся в наличии информацию, в том числе и ложную, пусть только мозг твой, напрягшись как следует, тщательно, ничего не упустив, обработает ее. Сеймур прав: ложь через посредство содержащихся в ней неверных сведений часто может выложить тебе немало довольно точных данных, которые от тебя пытаются скрыть. Позвольте человеку в течение получаса свободно врать, и он непременно что-нибудь выдаст из того, что так старается припрятать. Вот почему болтуны опасны сами для себя и для своих товарищей даже в тех случаях, когда лгут. Так что я вслушиваюсь во все, что можно слышать, всматриваюсь во все, что можно видеть, и даже сам готов на маленькие безумства ради учтивости. И вот слух мой уже улавливает какой-то незначительный диссонанс в игре этого в целом стройного квинтета. Что-то не клеится в отношениях между Сеймуром, с одной стороны, и Хиггинсом и Берри - с другой. Что-то не клеится в еще большей мере между Сеймуром и Дороти. И хотя диссонанс порой вызывает у человека раздражение, на меня в данном случае он действует, как елей. Я был бы не против, чтобы этот диссонанс еще более усилился и полностью расстроил их ансамбль. Но диссонанс может быть предварительно запрограммирован. Еще одна уловка, рассчитанная на простаков. Так же как те несколько выигрышей в начале игры, поддерживающие иллюзию, что все складывается в твою пользу. Когда эти пятеро хотят создать у тебя впечатление, что ты находишься в домашней обстановке, среди вполне откровенных людей, они начинают обмениваться колкостями или даже ссориться между собой. "Не подумай, что мы все заодно. Разве не видно, что мы еле терпим друг друга?" Дороти снова беспокойно шевелится в постели. Видимо, ей стало холодно, потому что она свертывается калачиком и замирает. Через полуоткрытое окно струится прохладный морской воздух. Светает. В сумраке пустынной площади неоновые шары образуют бледное сияние. Где-то поблизости старинные часы несколькими тактами популярной бигбеновской мелодии возвещают о том, что прошло еще полчаса. Надев пиджак, подхожу к зеркалу, затем набрасываю на спящую женщину легкое пуховое одеяло и ухожу, бесшумно закрыв за собою дверь. 4 Работа симпозиума шла обычным порядком. Научные сообщения и высказывания по докладам были написаны еще до того, как были сделаны доклады. В перерывах в зале фотографируются. Снимают на память в кулуарах, за чашкой кофе. - Кофе ничем не лучше докладов, - замечает Сеймур на третий день утром, столкнувшись со мной в толпе возле бара. - Вам не хочется выпить чего-нибудь? - Если это будет опять-таки кофе, не вижу смысла далеко ходить. - Смотрите, - пожимает плечами Сеймур. - Главное - выбраться на свежий воздух. У этого человека свежий воздух - пунктик своего рода, он без конца жалуется на то, что ему нечем дышать, ничуть не подозревая, что причиной этому может быть дымящаяся у него во рту сигарета. Мы садимся в элегантный черный "плимут" и едем в неизвестном направлении. - Вчера вы ушли в самый разгар игры, - тихо говорит мой спутник, зорко следя за дорогой. Он ведет машину по оживленным улицам уверенно, красиво, а вот трогается с места и останавливается слишком резко. - Мне хотелось, чтобы дама отыгралась, - говорю я, как бы оправдываясь. - Истерия никогда не сможет превозмочь здравый рассудок, - возражает Сеймур, все так же пристально глядя вперед. - Рулетка, как вам известно, очень рациональная игра, построенная на вероятностях, и, что самое главное, наибольшая вероятность заранее исключается для игрока. - И все же у вас хватает неблагоразумия играть... - Я играю не потому, что проявляю неблагоразумие, а потому, что полагаюсь на свой добрый разум. Мне по душе трудные игры, Майкл. Он впервые и как-то свободно и непроизвольно называет меня по имени. Тут уже все зовут меня Майклом, будто хотят мне внушить, что я свой человек. Мы выезжаем на широкую Фредериксберг-аллее, и Сеймур, не прекращая своих рассуждений, увеличивает скорость. - Дороти следовало бы попытать счастья в покере. Притом в чисто женской компании. Агрессивная истеричка, играючи с тремя другими, может иметь некоторые шансы на успех... Он умолкает, словно вспомнив о чем-то, и после непродолжительной паузы говорит: - Надеюсь, я вас этим не обидел? - Чем же вы могли меня обидеть? Ваши слова относятся к Дороти, а не ко мне. - Но ведь Дороти ваша приятельница... Дама в сером - теперь ее уже следовало бы называть дамой в розовом - сегодня утром действительно держалась со мной весьма дружелюбно. На заседание привезла меня на своей машине, а во время прений вела со мной интимную беседу, многозначительно улыбаясь. - Раз уж на то пошло, ваши приятельские отношения с Дороти имеют бОльшую давность, - парирую с равнодушным видом. Сеймур отвечает не сразу. Может, ищет в моей банальной фразе некий скрытый смысл. Потом говорит: - Допускаю даже, что она сама себя вам предложила. Как в воду глядел. Однако не в моих правилах обсуждать подобные вещи с другими людьми, тем более с человеком, с которым два дня как познакомился. Поэтому предоставляю своему спутнику возможность беседовать с самим собой. - В наше время это самое обычное явление, когда женщина предлагает тебе свое тело. Иногда она делает это лишь ради удовольствия, иногда ради удовольствия и еще чего-то, а иногда ради чего-то, что не может доставить ей никакого удовольствия. Сеймур умолкает как бы для того, чтобы я мог установить, к какой из трех категорий отнести мой случай. Но так как пауза тянется слишком долго, он невнятно бормочет: - Простите меня. Дороти в самом деле права: светское воспитание не пошло впрок, не получилось из меня лицемера. Полчаса спустя мы уже сидим за столиком перед одним из заведений на Строгетт, нарядной торговой улице, целиком отданной пешеходам. Кельнер приносит два бокала, в которых больше льда, чем виски. Проверив температуру и вкус напитка, принимаюсь созерцать окрестный пейзаж. В этот предобеденный час нескончаемая толпа на улице многонациональна и пестра: босоногие юноши в косматых полушубках, девушки, вероятно забывшие надеть юбки либо второпях вышедшие в пижамах, шествие голых и полуприкрытых бедер, платьев длиной до пояса или до земли, крашеных либо просто неумытых физиономий, блузок, смахивающих на рыбачьи сети, мужских холщовых штанов, поддерживаемых бечевками, не говоря уже о феерии красок с явным преобладанием кричащих. - Массовая шизофрения, - лениво замечает Сеймур, протягивая руку к бокалу. - Богатый материал для социолога. - И не особенно интересный, - добавляю я. - Все это нетрудно объяснить. - Знаю я их, ваши объяснения. Так же как и наши. С древних времен люди приписывают миру закономерности, придуманные их убогими мозгами. Огюст Конт изобрел три стадии развития общества. Вы их довели до пяти - вот и вся разница. - Мне кажется, что дело не в количестве. Стадии Конта - плод человеческого сознания, а наши - результат объективного развития материальной действительности, - возражаю я, пуская в ход свою эрудицию, обретенную во время путешествия в спальном вагоне. - Верно. Одну фикцию вы заменили другой. В этом вашей заслуги отрицать нельзя. - Если, по-вашему, объективное развитие - фикция... - Объективное развитие? Но позвольте, где гарантия, что вы его прозрели? Человек самой природой запрограммирован как существо слабое и ограниченное. При этих словах Сеймур поднимает со стола коробку "Кента" и вертит у меня перед носом, словно это слабое и ограниченное существо таится где-то среди сигарет. - И все же это слабое существо без устали совершает все новые и новые открытия, помогающие ему преодолевать собственное бессилие. - Это элементарная истина, и я не собираюсь ее отрицать, - кивает мой собеседник и, достав сигарету, засовывает ее в правый угол рта. - Но человек, даже когда делает свои жалкие открытия, не в состоянии предусмотреть их последствий. Так что открытия эти ни на йоту не уменьшают его бессилие и, вместо того чтобы сделать его царем вселенной, как вы любите выражаться, приводят к еще большему его порабощению. Вот, извольте видеть! - Он указывает своей изящной серебряной зажигалкой на открывающуюся в глубине улицы Городскую площадь, где движение до такой степени затруднено, что машины едва ползут. - Люди придумали автомобиль с целью обеспечить себе быстрое передвижение, но количество машин растет в такой чудовищной прогрессии, что скоро всякое движение станет невозможным. Человек превратился в раба машины, созданной для того, чтобы облегчить его труд... Сеймур щелкает зажигалкой, делает затяжку и продолжает, выбрасывая вместе со словами клубы табачного дыма: - Атомная бомба рисовалась ее создателям как средство победы не только над противником, но и над страхом перед всяким противником. Но именно с изобретением бомбы началась эра самого большого страха, какой когда-либо знавало человечество. Страх за всех, в том числе за создателей бомбы. - Это лишь служит доказательством простой истины, что технический прогресс далеко обогнал общественное устройство. Будь общество более совершенным... - Иллюзии! - прерывает меня Сеймур. - Все это подтверждает бессилие всего общества, любого общества, опирающегося на фикции тех или иных мнимых закономерностей. - А какие, по-вашему, действительные? - спрашиваю я, довольный тем, что могу предоставить слово собеседнику. - Их не существует, - отвечает Сеймур, разводя руками. - Но если даже таковые имеются, они недоступны для нас, для нашего жалкого мозга, оценивающего вещи, пользуясь ограниченными возможностями каких-то трех измерений. Но будь мы хоть немного честней, мы при всем нашем невежестве могли бы признать, что вселенная - это некий гигантский, неизмеримый пульсар, своего рода движение, закономерное или хаотическое, вечное дыхание некой материальной или какой хотите субстанции, каждый вдох которой вызывает рождение, зачатие, создание, а каждый выдох - смерть, космические катастрофы, уничтожение. Бурный, не вкладывающийся ни в какое воображение процесс прорастания и гниения, неумолимого роста и беспощадного размалывания произрастающего. И представьте себе, в этом гигантском процессе человек-муравей пытается установить какой-то свой порядок - иными словами, блоха пытается навязать свою волю волу, по спине которого ползает. - Впечатляющее сравнение... - тихо говорю я. - Нисколько. Вы знаете не хуже меня, что разница между ничтожеством человека и величием вселенной вообще не поддается образному сравнению. - В таком случае я не могу понять, почему вы посвятили себя такой никчемной науке, как социология. - Потому, что такое решение было принято прежде, чем я успел прозреть. И потому, что социология столь же никчемна, как и все остальное. А раз так, то не все ли равно, какую именно специальность ты избрал, чтобы внушать людям и самому себе, будто занимаешься полезным делом? - Что касается полезности, то никакого обмана я тут не вижу: социология помогает вам заработать себе на хлеб, - осмеливаюсь заметить я. - В том-то и дело, что у меня нет необходимости зарабатывать себе на хлеб, как вы изволите выражаться. Я отношусь к той категории людей, которых принято называть "обеспеченными". Последнюю фразу он произносит с каким-то непонятным смущением, словно выдает порочащую его тайну. И, быстро оправившись от этого смущения, предлагает: - Давайте возьмем еще по бокалу виски, а? - Как хотите. Сеймур небрежно делает знак официанту, и вскоре перед нами появляются еще два бокала, щедро заправленные ледяными кубиками. - В сущности, я стал социологом еще тогда, когда находился в плену собственных предрассудков, хотя уже начинал чувствовать весь их комизм. Разум мне говорил, что я преспокойно могу плюнуть на все, однако предрассудок напоминал: "А что скажут другие?" Разумеется, я уже тогда мысленно плевал на других, на всех этих "других", именуемых обществом, и все же мне не хотелось, чтобы на меня смотрели как на богатого лентяя вроде тех легкомысленных субъектов, которые добрую четверть своей жизни проводят в самолетах и на аэродромах, летая с курорта на курорт, от одного игорного дома к другому. Это не означает, что я не был таким же сумасбродом, как они, но мое сумасбродство было несколько иным, оно требовало от меня возни, в которой люди видели бы общественно полезную деятельность. Надеюсь, вы меня понимаете? - Думаю, что да, - киваю я, поднося ко рту бокал. - Если это имеет для вас значение. - Естественно, имеет значение. - "Естественно"? Если я не ошибаюсь, для вас в этом мире все не имеет значения. - О, не воспринимайте мои слова буквально. И не следует смешивать мои теоретические концепции с моим поведением на практике. Вы, как выразилась моя секретарша, - противник, и тоже, разумеется, в теоретическом плане. А разумный человек всегда прислушивается к мнению противника... подчас даже больше, чем к мнению друга. Не так ли? - Не знаю, - говорю в ответ и ставлю бокал на стол, основательно остудив им ладонь. - Мне думается, что если противник расточает по моему адресу комплименты, то это едва ли должно меня радовать. - Речь идет не о комплиментах, а об уважении, - уточняет Сеймур. - Можно относиться к противнику уважительно и не говорить ему комплиментов... - Что-то мне трудно уловить нюанс... - заявляю я, нимало не смущаясь, хотя нюанс налицо. - Уважение к вам не мешает мне презирать ваши иллюзии, - терпеливо поясняет собеседник. Но поскольку его реплика на сей раз остается без ответа, он продолжает: - Вы никак не поймете, что беспорядок в своем естественном виде не столь опасен, как ваши иллюзии насчет порядка и справедливости. Опасные иллюзии. Все войны, все ужасные кровопролития велись во имя подобных иллюзий. Человечество всегда истребляло себя во имя прекрасной жизни, высоких идеалов. И вообще беды человечества состоят главным образом в том, что о нем всегда пеклось множество самозваных благодетелей вашего образца. Если бы каждый заботился о себе, вместо того чтобы пытаться спасать других, в этом абсурдном мире было бы несколько спокойней. - По-вашему, выходит, дела пойдут наилучшим образом лишь при условии, если ими никто не станет заниматься. - Да, если иметь в виду именно эти дела. Перестаньте учить людей, как им жить, перестаньте помогать им устраивать свою жизнь, не спрашивая, нуждаются ли они в вашей помощи. - Я не пытаюсь кого-либо учить. - Я говорю не о вас лично, а о ваших мыслителях. Что же касается конкретно нас с вами, правило может быть выражено по-иному: мы не должны позволять другим вмешиваться в нашу жизнь, навязывать нам принципы, в выработке которых мы не участвовали. - Ваша выработка началась несколько неожиданно и довольно энергично, - замечаю я, сдерживая усмешку. - Именно это должно вас убедить, что никакой тут обработки нет. Как вы могли понять, я человек на редкость нетактичный, - едва заметно усмехается Сеймур. - Вы под нетактичностью подразумеваете искренность? - В обществе, к которому я имею несчастье принадлежать, эти два понятия совершенно равнозначны. - Но вы же вообще недовольны, что принадлежите к человеческому обществу, с трудом несете свой крест в этой жизни. - Лучше скажите "со скучным видом". Это будет верней, - уточняет Сеймур, выплевывая на пол очередной окурок. Он озирается, допивает воду от растаявшего льда и смотрит на меня прищуренными глазами: - И все же эта скука ничто по сравнению с той, Большой скукой. - Не понимаю, что именно вы имеете в виду? - спрашиваю я, также приканчивая ледяную водичку. - А то, что наступает, когда зароют в могилу. - Для размышлений над этим у нас будет предостаточно времени, когда нас зароют. Сеймур снова озирается и сообщает доверительно: - Мне кажется, что за вами следят... Если, конечно, не за мной... То, что за мною следят, мне и без него хорошо известно. Я заметил человека, как только поднял первый бокал виски, в традиционных пятидесяти метрах, околачивающегося между киоском, где торгуют порнографическими журналами, и входом в кино. - Чего ради за нами станут следить? - бросаю с легким недоумением. - Просто так: обыкновенная шпиономания, - пожимает плечами мой собеседник. И, сощурив серые глаза, добавляет: - Может, опасаются, что мы с вами заключим тайное соглашение, а? И он хохочет. Громко и хрипло, как человек, не привыкший к такому занятию. Страх, что этот мизантроп пригласит меня вместе с ним пообедать, не оправдался. Быть может, "страх" в этом случае не в меру сильное слово, но в данный момент ни отвечать отказом на приглашение Сеймура, ни пропускать свидания с дамой мне не хочется. С дамой в розовом. - Куда прикажете вас отвезти? - спрашивает мой спутник после того, как мы садимся в "плимут". - В отель "Англетер", если вас это не затруднит. - Ах, вы тоже в "Англетере"! - удивленно констатирует Сеймур. - Только подсказывайте мне дорогу. Едем молча, если не считать моих подсказок, как ехать. Водитель поглощен своими мыслями или ритмом движения. Подозреваю, что этот человек не из говорливых, хотя в моем присутствии он почти не умолкает. - Не ожидал, что у этого отеля такой ослепительно белый фасад, - заметил Сеймур в момент остановки. - Казалось бы, для старой доброй Англии подошло бы что-нибудь более задымленное... - А для Дороти что-нибудь более подержанное... - завершаю его фразу. Он смотрит на меня и снова хохочет. - С вами надо быть поосторожней. Вы так угадываете мои мысли, что это становится опасным. А Дороти вовсе не кажется подержанной, когда чуть позднее я вижу ее в баре на Зеепавильонен, куда я из предосторожности добрался на такси. Она все еще в розовом - необъяснимое постоянство для этой непостоянной женщины. Лицо ее - это сама жизнерадостность и - будем галантными - сама молодость. Между прочим, наше свидание с таким же успехом могло состояться и в ресторане "Англетер". Но для Дороти обедать в ресторане своего отеля - все равно что у себя на кухне. - Держу пари, что вы только что расстались с этим брюзгой! - заявляет она, как только мы устраиваемся за столиком возле огромного окна, из которого открывается великолепный вид на озеро, что, без сомнения, включено в стоимость блюд. - Как вы догадались? - По вашему кислому виду. - Вы, дорогая, так легко отгадываете, что к чему, что это становится опасным. - О, это я делаю запросто. Я даже способна угадать, о чем шел разговор, - предупреждает меня дама в розовом. - Ручаюсь, что вы с ним говорили обо мне. К счастью, в этот момент подходит кельнер. Правда, счастье длится недолго, потому что, приступив к семге, Дороти снова принимается за свое: - Не отрицайте, говорили обо мне. - Лично я - нет. - Значит, он говорил. Я невольно опускаю глаза. - Не беспокойтесь. Не стану требовать, чтобы вы повторяли его слова. Мне они и без того известны. - Меня это может только радовать. - Держу пари, что он трепался о моем прошлом... - Понимаете, когда начинаются такие разговоры, я их вообще не слышу... - Не кривите душой, Майкл. Мужчины всегда слышат подобную болтовню, даже когда они глухи, как наш старый Хиггинс. А у вас, если не ошибаюсь, слух неплохой. - Честно говоря... - Оставьте. Скажу вам еще более честно, что сплетни меня не волнуют. Но Сеймур теряет меру. - Быть может, ревнует вас... - бросаю наудачу. - Вы думаете? Женщина сосредоточенно смотрит мне в лицо. Потом отрицательно качает головой. - Он скорее ненавидит меня. В получасовом интервале между вторым и десертом Дороти успевает коснуться и некоторых других тем - в частности, заводит разговор о жизни как таковой. Я стараюсь слушать ее внимательно и даже бросаю отдельные реплики, но, пресытившись наконец розовым, взгляд мой перемещается на озеро. По серой поверхности воды, морщинистой от вечного ветра, лениво движется несколько весельных лодок. Вокруг буйная, сочная зелень. Вверху - тяжелые влажные тучи. Пейзаж явно не для ревматиков. - Жизнь сама предлагает нам многие вещи, которые иной раз силой не возьмешь, - говорит Дороти, благодушно настроенная после вкусной еды. - Только мы слишком глупы, чтобы оценить это. Ждем, чтобы нам все поднесли в комплекте, словно богатый обед со всевозможными гарнирами. А ведь в жизни многое дается по частям. А люди, вместо того чтобы составлять из них свое счастье, всеми способами отравляют себе существование. - Люди не хотят довольствоваться крохами... - замечаю я. - Крохи имеют тот же вкус, что и целый хлеб. Надо только собрать их, не жадничать, не стремиться заполучить больше того, что есть. Один философ - моя первая любовь - все силы свои тратил на болтовню. До того, что у него уже не оставалось сил поцеловать меня. - Никак не предполагал, что вы и в область философии вторгались. - О, философом он был только в проекте. Похоже, что настоящим-то философом был его профессор - к теориям относился так, как они того заслуживают. И вот я получаю от профессора то, чего напрасно ждала от его ученика. Глядя на жизнь философски, я познала и чистую любовь, и физическое наслаждение, но черпала я свое счастье из двух разных источников. И что в этом особенного, если смотреть на вещи философски? - Разумеется, ничего особенного, - спешу ее успокоить. - А потом - вечная история. Богатый муж, но неважный любовник; хороший любовник, но гол как сокол, этого приходилось не только согревать, но и одевать. Одни сулят тебе роскошные виллы и отпугивают скучными разговорами. А более интересные типы живут на грязных чердаках. В жизни всегда так: она предлагает тебе плод, он и зрелый и вкусный, однако немного подгнивший. Имеет ли смысл выбрасывать его и сидеть с пересохшим ртом? Не лучше ли удалить гнилое место, а остальное съесть? Слова "пересохший рот" звучат как намек - бокал Дороти пуст, и я спешу плеснуть ей белого рейнского вина. - Вот и получается: воспользуешься той малостью, которую тебе предлагает жизнь, а какой-то тип вроде Сеймура винит тебя во всех смертных грехах, - продолжает философствовать дама в розовом. - Вы смотрите на вещи вполне реально. - Я рада, что вы разделяете мои взгляды, - отвечает Дороти, истолковав мои слова исключительно в свою пользу. - Мы с вами не станем много мнить о себе и не будем требовать для себя особого меню. Пока такой человек, как Сеймур... Она останавливается на полуслове, потому что кельнер приносит кофе и коньяк в очень маленьких рюмочках - только для вкуса. - Говорят, будто очень горячий кофе быстро старит... - замечает дама в розовом, посматривая на чашку, от которой поднимается пар. - Все приятное понемногу старит. Но, надеюсь, вас это еще не должно тревожить. - Тревожит, и еще как, - задумчиво отвечает Дороти и протягивает красивую белую руку к фарфоровой чашке. - Будь что будет! Кофе или пьют горячим, или вообще не пьют. Дороти отпивает несколько небольших глотков и снова возвращается к прерванной теме: - Сеймур может воображать себя важным сеньором и пренебрегать крохами, потому что он ни в чем не нуждается. Но кто ему дал право судить других? Как видите, Майкл, я сама ничего не скрываю, что касается моей личной жизни, я перед вами как на духу, искренность - моя ахиллесова пята, но терпеть не могу, когда другие роются в моем белье, чтобы потом плести всякие небылицы. Можно подумать, что я только тем и занимаюсь, что перемываю косточки Уильяму и его мужественной секретарше. - Он просто ревнует вас, - снова вставляю я. - Не верю. Он давно перестал меня ревновать. - Давно? - Ну да. В сущности, Сеймур и есть тот бывший студент-болтун... моя первая любовь... Идея поехать в порт принадлежит Дороти, потому что такого рода идеи всегда выдвигает она. Происходит это по окончании послеобеденного заседания, когда незаметно для себя я снова оказался в знакомой компании. Хиггинс и Берри почти в один голос протестуют: порт, особенно при таком ужасном ветре, их абсолютно не привлекает. Сеймур, по своему обыкновению, лишь пожимает плечами, а Грейс, как всегда, не говорит ни да ни нет. Тем не менее через каких-нибудь полчаса мы вчетвером уже глазеем на порт или на то, что мы объявили портом, потому что в этом городе порт можно видеть всюду; и очень часто, сворачивая с одной улицы на другую, обнаруживаешь, что у тебя перед глазами вместо трамвая движется пароход. Погода не так уж плоха - не солнечно и не пасмурно, так, серединка на половинку. Сквозь серые влажные тучи время от времени проглядывают солнечные лучи, и в такие мгновения окружающий пейзаж напоминает человека, который нарочно хмурится, чтобы подавить улыбку. При виде того, как разгружают и нагружают пароходы, Дороти приходит новая идея: совершить на моторке морскую прогулку. Сеймур, верный своей привычке не спорить с женщиной по пустякам, не возражает. Грейс воздерживается от каких-либо суждений, я тоже. Моторные лодки аккуратно, одна к одной, выстроились в небольшом рукаве, словно сардины в банке. На набережной ни души - мы единственные любители прогулок в такую погоду. Под предводительством Дороти мы направляемся к изящной "Ведетт". Отделанная красным деревом, она своей кормой и сиденьями напоминает роскошный "плимут" Сеймура. - Не слишком увлекайтесь скоростью, - предупреждает владелец, увидев, что за руль садится женщина, точнее, дама в розовом. - Мотор очень мощный, и при таком волнении... - Не беспокойтесь, ничего с вашей жемчужиной не случится, - успокаивает его Дороти. - Моя лодка застрахована, - отвечает человек и с достоинством плюет в воду. - Я беспокоюсь о вас... - Дама тоже застрахована, - поясняет Сеймур. - Вы же застрахованы, Дороти, не так ли? - Застрахована от чего? - оборачивается женщина. - От роковых ошибок, разумеется. - Вам не кажется, Уильям, что в последнее время вы слишком часто и не всегда удачно шутите? - вполголоса замечает дама в розовом. Она заводит мотор, плавно трогается с места, умело выруливает на шпалеры сардин и устремляется к выходу из гавани. Рев мотора переходит в ровное глухое гудение. Дороти сильно нажимает на газ, и наша "Ведетт" с нарастающей скоростью проносится мимо громадных черных туловищ торговых пароходов. Мы втроем устроились на широком мягком сиденье позади рулевого. Я и Сеймур - по бокам, Грейс - посередине. Дама в черном застыла в такой деловой позе, словно находится не на прогулке, а в зале симпозиума. Впереди, на расстоянии нескольких сотен метров, между оконечностями двух волнорезов, темнеет беспокойная поверхность открытого моря. Степень волнения мы устанавливаем более точно, как только наше водное такси, вырвавшись из оберегающих объятий волнорезов, взмывает вверх как бы для того, чтобы продолжить путь по воздуху, а затем камнем падает в пропасть. Сотрясение столь внезапное, что даже Грейс выходит из оцепенения, не проявляя, впрочем, никаких признаков беспокойства. Лодка мчится навстречу волнам, что уменьшает риск опрокинуться. Зато скорость ее все возрастает, она сигает с волны на волну, а так как волны эти не настолько часты, как нам хотелось бы, наше такси нередко ныряет в пенящуюся бездну, и все сотрясается от драматического раздвоения: то ли превратиться в самолет, то ли следовать по путям подводных лодок. Над передней частью лодки, где мы находимся, установлен прозрачный плексигласовый колпак, без которого мы давно бы вымокли до костей. Мотор работает напряженно, а когда взлетаем на пенистый гребень волны, винт зловеще тарахтит в воздухе. Мы движемся все стремительней, взлеты и провалы становятся все чаще, море играет с нами в колыбельку. Волны с шипением окатывают пластмассовый короб, и у нас такое ощущение, будто мы болтаемся в открытом море, запрятанные в бутылку. - Дороти явно увлекается, - изрекает Грейс, однако ветер воет с такой силой, что ее почти не слышно. - Безумства она любит, особенно если за них не надо платить, - ровным голосом говорит Сеймур. Больше за все время никто не сказал ни слова. Всего лишь две реплики, которых Дороти не слышит, но, кажется, угадывает, потому что скорость возрастает, словно Дороти не терпится во что бы то ни стало растормошить эти два бесстрастно восседающих существа и заставить их вскрикнуть: "Довольно!" Лодка то поднимается, то зарывается в огромные борозды из черной воды и белой пены, корпус ее угрожающе сотрясается, брызги свирепо хлещут по пластмассовому колпаку, хищно разинутые пасти волн время от времени заглатывают лодку, и кажется, что мы сейчас отправимся на дно, однако крикнуть "довольно!" никто не решается. Машина мистера Сеймура, на которой мы приехали в порт, ждет нас возле склада. Сеймур садится за руль и, заметив, что я готовлюсь сесть рядом с ним, предлагает: - Садитесь сзади, Майкл. Вы же знаете, что рядом с водителем место смертника. Давайте-ка лучше предоставим его нашей милой Дороти. Дороти, все еще красная от возбуждения, вызванного морской прогулкой, охотно садится спереди. Сеймур так резко нажимает на газ и включает сцепление, что "плимут" буквально прыгает с места и уже летит на третьей скорости по разбитому асфальту, с буграми на переездах и бетонных мостах. Дорога то устрашающе сужается, то делает крутые повороты; перед нами то и дело вырастают гигантские грузовики, однако все это не мешает водителю гнать машину все быстрей и быстрей. Он проносится на волосок от транспортных чудовищ, не обращая внимания на плохую видимость, стремительно мчится вперед, резко сворачивает то вправо, то влево, словно играя в прятки со смертью; машина, того и гляди, слетит с проезжей части и врежется в гору ржавеющего на обочине металла. Наконец мы выезжаем на более широкую пригородную дорогу, и тут Сеймур переходит на предельную скорость. Наш "плимут" делает сто шестьдесят километров в час, чудом не сталкивается с выезжающими из проулков грузовиками, сшибает шест с красным фонарем перед ремонтирующимся участком дороги и едва не опрокидывается, преодолевая образовавшуюся в асфальте яму. Мы несемся как ошалелые по пригородам безо всякой цели, вероятно, только для того, чтобы почувствовать, какому риску он нас подвергает. Все так же стремительно машина выходит на Ньюхаун. - А вы что-то побледнели, моя милая, - смотрит Сеймур на Дороти, резким торможением приколов машину к тротуару. - Должно быть, это реакция на чистый морской воздух... - Не думайте, что я боюсь больше, чем вы, Уильям, - устало бросает дама в розовом. - Для меня главное - не оказаться обезображенной. - Именно от этого я и хотел вас застраховать, - любезно поясняет Сеймур. - Случись авария при той скорости, с какой я гнал машину, вам бы ни за что не уцелеть. И тут происходит нечто сверхъестественное. В разговор вступает Грейс. - Раз уж вы оба такие смельчаки, то мне кажется, что мы могли бы заглянуть в одну из этих дыр, - замечает она, очевидно имея в виду матросские бары. - Говорят, там не столько пьют, сколько бьют. - Басни, - презрительно бросает Сеймур. И, обращаясь ко мне, спрашивает: - Что вы на это скажете, Майкл? Виски, я полагаю, везде одинаково. И потом, сегодня нам сам бог велел подчиняться женским прихотям. В районе Ньюхауна нижние и подвальные этажи старых домов вдоль канала сплошь отданы под кабаки. Лишь изредка тут попадаются лавчонки, где за небольшую плату тебе могут вытатуировать на руке, на спине либо на груди китайского дракона, морскую сирену ли голую женщину. Все здешние кабаки разнятся лишь цветом неоновых вывесок, поэтому мы заходим в первый попавшийся. Быть может, этот бар работает по какому-то своему расписанию или просто-напросто дела его слишком плохи, потому что в полутемном помещении почти пусто. У стойки на высоких стульчиках скучают три унылые проститутки, а в одном углу за столиком, заставленным пивными кружками, сидят четыре матроса. Заведеньице, прямо скажем, не ахти, но раз уж мы вошли, что делать - направляемся в другой угол. Хозяин заведения, выступающий в роли старого морского волка, если судить по его матросской тельняшке, тут же подбегает к нам с заискивающим "что вам угодно?". Грейс и Дороти нерешительно переглядываются, так как женщины никогда со всей определенностью не могут сказать, чего им угодно, однако Сеймур мигом решает процедурный вопрос: - Бутылку "Балантайн" и содовой. - Целую бутылку? Вас сегодня просто не узнать, Уильям! - замечает дама в розовом. - В принципе, я ненавижу пьянство, - поясняет Сеймур, обращаясь не столько к Дороти, сколько ко мне. - Но порой мне хочется надраться до положения риз, чтобы возненавидеть его еще больше. Проходит несколько минут, и на столе появляется бутылка виски, содовая и ведерко со льдом. И для подтверждения своих слов наш собутыльник, по традиции плеснув дамам и мне понемножку, наливает свой бокал чуть не до краев. - Ваше здоровье, Дороти, - произносит он. И, отпив глоток, добавляет: - Все же невероятно, что при вашей жизни, полной риска, вы до сих пор не застраховались. - Единственное, что мне хотелось бы застраховать, так это молодость, - замечает дама в розовом и тоже поднимает бокал. - Но поскольку это невозможно... и молодость безвозвратно уходит, на все остальное мне наплевать, поверьте, Уильям! Сеймур хочет что-то сказать в ответ, но в этот миг заведение наполняется оглушительным воем твиста. Два здоровяка из компании напротив подходят к музыкальному автомату и опять заряжают его монетами - значит, утихнет не скоро. Покончив с выработкой музыкальной программы, верзилы лениво проходят мимо стойки. Со стульчика слезает увядшая красотка и пытается увлечь одного из матросов в танец, но тот молча отстраняет своей лапищей угодливо улыбающееся лицо. Двое продолжают путь в нашу сторону, останавливаются и жестами дают понять, что им хочется потанцевать с Дороти и Грейс. Но так как никто не обращает на них внимания, они бесцеремонно хватают дам за руки с явным намерением увести их силой. - Майкл, избавьте меня, ради бога, от этого грубияна, - произносит Дороти с чувством досады. Расстояние между мною и упомянутым грубияном едва ли больше метра, поэтому я встаю и без особых усилий резким движением отталкиваю лапу матроса. Для него это не было неожиданностью, и его левый кулак мгновенно устремляется к моему лицу, однако, успев отстраниться, я тут же наношу противнику довольно точный удар в живот. Вес у меня, между прочим, восемьдесят килограммов без одежды, а удар мой образует, полагаю, не менее шестидесяти, поэтому я не удивляюсь, что грубиян, скорчившись вдвое, летит кувырком. Другой верзила оставляет Грейс и, не дав мне отдышаться, занимает место первого. И он тоже получает свое - бутылку виски в физиономию, которую я посылаю точно в цель. Ослепленный струей алкоголя и заливающей глаза кровью, матрос, пошатываясь, отходит к соседнему столику и, опершись на него, погружается в то смутное состояние между жесткой болью и обмороком, какое мне самому не раз приходилось испытывать. Во всяком случае, он пока в счет не идет. А вот остальные двое из той же компании уже спешат на помощь своим пострадавшим дружкам. Один из них хватает по пути пивную бутылку, ударом об угол стола отбивает ее нижнюю часть и с этим устрашающим оружием идет на меня. Опершись спиной о стену, я с голыми руками жду двух устремившихся ко мне верзил. Часть моего сознания выбирает в качестве оборонительного средства ближайший стул, другая же часть с бесстрастием стороннего наблюдателя оценивает обстановку. Сидящие у стойки проститутки следят за происходящим почти со спортивным азартом, словно за ходом матча. Хозяин заведения побежал позвать кого-нибудь, хотя помощь все равно придет слишком поздно. Сеймур все так же спокойно сидит на своем месте, как будто вокруг ничего особенного не происходит. На лице Грейс тоже всего лишь безучастное внимание. И только Дороти, если судить по ее расстроенному виду, вероятно, сочувствует мне и с тревогой глядит, чем же все это кончится. А чем кончится, угадать нетрудно, поскольку я вижу, как матрос, выставив вперед бутылку-трезубец, медленно идет на меня, следя за каждым моим движением. Этот наглый тип совсем недавно, может быть вчера, участвовал в другой подобной потасовке, потому что у него большая ссадина под бровью и явно подбитый кроваво-красный глаз. Более безобидным от этого он не кажется. Напротив. Однако в данный момент меня тревожит не столько он, сколько поведение его дружка. Тот выхватил из кармана какой-то предмет, щелкающий у него в руке, - знакомый сухой щелчок издает пружина, выбрасывающая вперед узкое лезвие ножа. Верзила владеет ножом с профессиональной сноровкой. Локоть у него прижат, большой палец покоится на обушке лезвия. Мало того, опирающийся о стол матрос уже приходит в себя. Все это никак не похоже на обычный кабацкий фарс. С двух сторон на меня медленно и упрямо наступают бутылка-трезубец и нож. Оба хулигана достаточно трезвые, чтобы не промахнуться, и достаточно пьяные, чтобы не думать о последствиях. Если я замахнусь стулом на верзилу с бутылкой, мой живот тотчас ощутит острие ножа. Единственная надежда на то, что я сумею вовремя отскочить в сторону, чтобы уклониться от удара, но беда в том, что я почти зажат в углу и отскакивать-то особенно некуда. Два матроса подходят все ближе, они уже в трех шагах от меня. Люди вокруг застыли в неподвижности, лишь музыкальный автомат упрямо горланит назойливую мелодию твиста. В этот момент мне все тут кажется таким нелепым - и эти две крадущиеся фигуры, похожие на горилл, и их оружие, страшное своей примитивностью, и мое отчаянное положение человека, зажатого в углу; мне не раз приходилось бывать в отчаянном положении, но во всех случаях это был результат моих настойчивых попыток чего-то достичь, все имело какой-то смысл, но то, что разыгрывается сейчас... Человек с бутылкой достиг той черты, которую я мысленно провел, и я молниеносно хватаюсь за стул, механически отмечая в то же время, что теперь и Сеймур кидается в бой с другой стороны. Он словно саблей ударяет по шее стоящему у стола, валит его с ног и бросается на обладателя ножа, а я разбиваю стул о голову того, что с бутылкой. В это время появляются трое полицейских с хозяином кабака во главе. Дальнейшие события развиваются без особых осложнений. Свидетельства хозяина и проституток, а главное, наш вполне благопристойный вид - в нашу пользу, так что грубиянов быстренько выталкивают вон и уводят в ближайший участок. - Для социолога вы недурно деретесь, - тихо говорю Сеймуру. - Социологом я не родился, дорогой Майкл, - невозмутимо отвечает Сеймур. И, кинув последний взгляд на поле брани, добавляет: - Не везет мне в питье. Как только задумаю надраться как следует, обязательно случится что-нибудь непредвиденное. Сеймур оставляет нас у входа в "Англетер". Уже темно. - Загляните ко мне минут через десять, Майкл, - говорит Дороти, выходя из лифта. Пятнадцать минут спустя стучусь в дверь ее номера, однако никакого ответа. Проходит еще полчаса, я делаю еще одну попытку. - Войдите! - слышу знакомый голос. Дороти рассматривает сваленные на столик датские сувениры - миниатюрные латунные копии знаменитой "Маленькой сирены", никелевые брелочки с гербом Копенгагена, серебряные ложечки с тем же отличительным знаком. - Спускалась вниз купить каких-нибудь безделушек для подарков, - поясняет она. - Я ведь завтра уезжаю. - Завтра? - Ну конечно. Симпозиум кончается, и я уезжаю. - Если я не ошибаюсь, Сеймур и Грейс остаются. - Они остаются, а я уезжаю. - Но почему так внезапно? - Ничуть не внезапно, а в полном соответствии с программой. Она оставляет в покое сувениры и переводит взгляд на меня. - Надеюсь, вас не очень огорчает, что мы расстаемся. - Может, и огорчает. - В таком случае единственное, что я могу вам предложить, - это уехать вместе со мной. Я не тороплюсь с ответом, и женщина склонна видеть в этом признак колебания, потому что спешит добавить: - Можно не сразу. У вас достаточно времени, чтобы покончить с делами и принять героическое решение. Я пробуду целый месяц в Стокгольме, в отеле "Астория". Она садится в белое кресло, снимает свои нарядные туфли и, согнув ноги в коленях, по-детски упирается ступнями в сиденье, не обращая внимания на то, что ее вышитая розовая юбка задралась почти до пояса. Это вполне в стиле той дамы, которая ведет себя не как принято, а как ей удобно, и которая воспитанному целомудрию предпочитает бесцеремонную непосредственность. В том, что она и не пытается прикрыть свои бедра или, наклоняясь, открывает вашему взору грудь, как будто отсутствует кокетство - она не искушает, не вводит в соблазн, а просто предлагает то, что есть. И эту даму ничем не удивишь. Если бы я вдруг предложил ей: "Давай-ка вернемся домой на четвереньках", - она, скорее всего, ответила бы: "Не знаю, сумею ли, но попытаемся". - Ох и устала же я! - вздыхает Дороти и запрокидывает голову. - Приключения тем нехороши, что от них устаешь, - замечаю я. - Приключения? Мечешься во все стороны, чтобы успеть попробовать и то, и другое, и третье, и, хотя все мне уже знакомо, никак не остановлюсь, постоянно кажется, что есть еще вещи, которых ты не изведала, ведь все, что ты до сих пор успела познать, тебя ничем особенно не удивило и всегда приносило усталость, досаду, разочарование... - Ваш мелодичный голос начинает смахивать на нудное брюзжание Сеймура. - Не говорите мне про Сеймура... Дайте лучше сигарету. Я выполняю приказание и щелкаю зажигалкой. Дороти жадно делает затяжку, вероятно полагая, что это вернет ей бодрость, и, выпуская дым, запрокидывает голову. - Эта проклятая жажда, жажда испытать что-то еще не испытанное, а потом и это забыть, поскольку оно уже испытано, и опять искать чего-то нового... Переезжаешь из города в город, чтобы избежать скуки, торопишься, так как тебе кажется, что скука преследует тебя по пятам, а на самом деле она тебя встречает, притаившись в темном углу каждого нового помещения: "Ку-ку! А вот и я!" Игра в прятки, занятная только до поры до времени. Пока не наступит усталость... А я уже на пороге старения, на пороге усталости, у врат спокойствия. И единственное, что меня удерживает от рокового шага, - это страх перед одиночеством... Подняв голову, Дороти снова делает затяжку и смотрит на меня испытующим взглядом. - Поедете со мной, Майкл? Так, не раздумывая? - Зачем? Ради очередной игры? - О, если речь едет о любви, то, поверьте, в эту игру я играла, и на крупную ставку; это с каждым когда-нибудь случается - играет, пока не обанкротится и не поймет, что играть в любовь напропалую - значит проигрывать. Хорошее и тут длится очень недолго, а за ним следует серия холостых выстрелов, потом еще раз что-нибудь ошеломит тебя маленько, и снова холостые выстрелы... - И в итоге... - В итоге разочарование и усталость, - прерывает меня женщина. Уставившись в пространство, она как бы мысленным взором еще раз проверяет итог, о котором шла речь. - Вы знаете, - неожиданно оживившись, говорит она, - как-то раз поехала я в Ниццу. Меня там ждала, как всегда, шумная, веселая компания неврастеников. Казино, ночные пьянки, любовь по мелочам... Еду в Кан. Тихие бульвары, пальмы, море, покой зимнего мертвого сезона. Подруливаю к отелю "Мартинец" и там бросаю якорь. До чего же приятно сознавать, что никто и не подозревает о твоем присутствии, что у тебя в чемодане есть два криминальных романа, что ты можешь совершать прогулки в гавани утром рано и днем, что кругом тишина... Просто великолепно было. Но уже на третий день я не выдержала и опять подалась в Ниццу. - Значит, было не так уж великолепно? - Было бы, если бы рядом со мной находился кто-нибудь вроде вас... Она снова бросает на меня взгляд и еще раз повторяет свое приглашение: - В сущности, что нам мешает возобновить попытку? - Очень многое. - Например? - Ну хотя бы различие в характерах. Я не весельчак, Дороти. И не забавник. - Да, да, знаю. Вы вечно молчите, как бревно, вот в чем, оказывается, ваша главная страсть. И молча посмеиваетесь про себя надо мной. Будь я немного глупее, я, вероятно, предпочла бы приятеля, который бы меня баловал и развлекал. Я бы уставала от танцев и пирушек. Только весельчак обычно на третий день уходит веселиться к другим. А болтливый через какое-то время либо замолкает, либо начинает досаждать тебе тем, что повторяет одно и то же. Зато, имея дело с таким противным характером, как ваш, ничем не рискуешь, потому что стать еще более противным он едва ли сможет. От вас, Майкл, неожиданностей ждать не приходится. - В этом вы правы, - киваю я. - По части сюрпризов я слаб. Чего не могу, однако, сказать о вас. - От меня можно ждать только приятных сюрпризов. Поедемте, и я покажу вам страны и места, каких вы и во сне не видели... - Я вообще очень редко вижу что-нибудь во сне. А если случается видеть, то главным образом черных кошек, но только не страны и места... Пропустив мимо ушей мое последнее признание, Дороти продолжает: - Как вы могли слышать, я уже небогата, но, кроме жалованья, я получаю ренту, и этого вполне достаточно, чтобы мы не были стеснены в средствах. - Быть на содержании у женщины, можно ли придумать более стесненное обстоятельство? - Стоит только захотеть, и вы с успехом можете сами себя содержать, - намекает Дороти и тянется с окурком к пепельнице. Процедура длится довольно долго, и при таком сильном наклоне я вынужден разглядывать так хорошо знакомую мне грудь. Наконец акт огнетушения окончен, однако, вместо того чтобы возвратиться обратно в кресло, Дороти знаком предлагает мне придвинуться поближе, обнимает меня и шепчет на ухо: - Вами интересуется Сеймур... Пожав плечами, я собираюсь ответить, но она прикладывает палец к губам и продолжает все так же шепотом: - Если бы вы его не интересовали, он бы даже не взглянул в вашу сторону. Но уж если Уильям в чем-то заинтересован, он не станет расточать любезности, а готов платить. - Удивляюсь, что во мне может заинтересовать такого человека, как Сеймур, - говорю вполголоса. - Нетрудно догадаться, если принять во внимание, что он связан с одним из тех учреждений, которые занимаются сбором информации, или безопасностью, или чем-то в этом роде. Безопасность... Господи!.. Забрались на действующий вулкан и толкаем про безопасность. - Вас беспокоит вулкан? Дороти снова делает мне знак, чтобы я говорил потише, затем шепчет в ответ: - Меня? Нисколько. Это безумное время особенно удобно тем, что твои собственные безумства ни на кого не производят впечатления. И после непродолжительной паузы: - Вам особенно не стоит ломать голову над тем, сколько из него выкачать, сто тысяч или двести. Ради безопасности они экономить не станут. Постарайтесь выудить у него побольше долларов, а я вас научу, как нам их лучше потратить. - Боюсь, что у меня не найдется подходящего товара, чтобы выудить такую сумму. - Не будь у вас подходящего товара, стал бы Уильям так вас обхаживать. Он не из тех, что дремлют у пустых яслей. - Все же мне лучше известно, что есть в моей собственной голове, - терпеливо замечаю я. - Ежели ваш приятель в самом деле тот, за кого вы его выдаете, то ему нужна информация. А у меня ее не наберется даже на два доллара... - Тогда сфабрикуйте ее! - шепчет Дороти, не задумываясь. - Раз товар - это всего лишь слова, то лжецу вроде вас стать Рокфеллером раз плюнуть. И чтобы дать мне возможность поразмыслить, она говорит на сей раз в полный голос: - Закажите, пожалуйста, кофе и чего-нибудь безалкогольного. И, будьте добры, подождите меня. Я должна принять душ. 5 Итак, отшумело еще одно крупное событие в истории науки. Международный симпозиум социологов закончился. Делегаты покидают железобетонный ангар, именуемый залом заседаний, и я тороплюсь сделать то же самое, пока кто-либо из моих знакомых меня не заарканил. Отсюда выбраться, однако, не так-то легко, потому что перед расставанием большинство присутствующих впадает в умиление, при этом люди обмениваются рукопожатиями, визитными карточками и последними снимками, так что движение у выхода совершенно застопорилось. - А, мистер Коев. А мы вас ищем, - слышится позади гулкий бас Хиггинса. - Вы после обеда участвуете в экскурсии, не так ли? Забыл сказать, что в ознаменование исторического события учредители придумали какую-то экскурсию. Я, разумеется, не испытываю к ней особого интереса, как, впрочем ко всяким групповым поездкам в огромных автобусах, и потому спешу сказать глухому, что весьма сожалею, но... - Мы тоже крайне сожалеем, - заявляет мистер Хиггинс, имея в виду не только себя, но и мистера Берри, который появился тут же, как всегда потный и сонный. - Вот вам визитная карточка с моим адресом, - торопится мистер Скелет. - Если вы все же решите что-нибудь предложить нам для издания... - ...и если у вас появится желание погостить у нас в Штатах... - добавляет Берри, протягивая и свою визитную карточку. - Черкните два слова или дайте телеграмму! - подытоживает Хиггинс. Затем следуют горячие рукопожатия и дружеские похлопывания по плечу. В момент этой трогательной церемонии оставляет свое кресло и приближается к нам мистер Сеймур. Выждав, пока эти двое удалятся, он спрашивает: - Что же они вам предложили? Гонорар или стипендию? - Что-то в этом роде. - До чего наивные люди, - пожимает плечами Сеймур. - Такие вот глупцы все еще верят, что неудобства, причиняемые тем, что человек водит дружбу с Америкой, с лихвой покрываются какой-то стипендией. - Вы слишком скептически оцениваете свою родину. - Я все оцениваю скептически, в том числе и родину... и некоторых своих соотечественников. - И, меняя тему, спрашивает: - После обеда вы, вероятно, будете провожать свою дорогую Дороти? - Придется. - Что касается меня, то увы, я лишен возможности присутствовать на этом трогательном торжестве. Но попозже, если желаете, мы с вами встретимся и продолжим вчерашний так досадно прерванный кутеж. - С удовольствием. Сеймур кивает на прощание и быстро исчезает в толпе, не заметив даже, какое облегчение отразилось в этот миг на моем лице. В сущности, я почувствовал облегчение не только оттого, что мне удалось избавиться от Сеймура. Значительно более важным явился тот факт, что с сегодняшнего утра за мной больше не следят. Точнее говоря, я больше не вижу за собой "хвоста". Конечно, в наш век техники это еще не доказательство, что слежка вообще прекращена. Но для того, чтобы тебя повсеместно засекали невидимые агенты и сложные аппараты, нужен весьма серьезный повод, которого я не давал своим поведением, по крайней мере до сих пор. Больше того, с точки зрения датской полиции, мое поведение вполне может быть оценено как "похвальное": все свое время я трачу на безобидные глупости, притом исключительно в обществе добропорядочных американцев. Так что, двигаясь по Вестерброгаде к заранее намеченной цели, я прихожу к выводу, что наблюдение за мною в данный момент не ведется. Это настолько воодушевляет меня, что, миновав три квартала, я вхожу, как в собственный дом, в импозантного вида здание со стеклянной дверью и нажимаю на кнопку под начищенной до блеска латунной табличкой: "Универсаль. ЭЛЕКТРОННЫЕ МАШИНЫ". Секретарша подвергает меня беглому опросу и, получив обо мне насквозь фальшивые сведения, вводит в кабинет генерального директора. Сидящий за письменным столом генеральный встает со своего кресла, улыбаясь с оскальцем, подает мне руку и тотчас же садится, словно опасаясь, как бы во время рукопожатия не заняли его место. - К вашим услугам, господин... - он смотрит мою визитную карточку, лежащую на столе, - господин Сидаров! - Зидаров, - любезно поправляю директора. - Наши имена несколько трудноваты для произношения. - Да, да, трудноваты, господин Зидаров, - снова оскаливается генеральный, но в этот раз лишь на какой-то миг, давая понять, что мы тут собрались не для того, чтобы скалиться друг перед другом. - В сущности, я здесь проездом по пути в Стокгольм, - все тем же любезным тоном объясняю я, как будто для фирмы "Универсаль" эта подробность очень важна. - Меня просили зайти к вам и уточнить, в какие сроки нам будут поставлены машины, заказанные господином Тодоровым. - Весьма сожалею, но мы вообще не собираемся поставлять вам эти машины, - отвечает директор. - Но ведь заказ принят вами и господин Тодоров уплатил вам задаток... - Никакого задатка от господина Тодорова мы не получали, - вертит головой человек за письменным столом. - Тут какое-то недоразумение... - тихо говорю я. - Вы прислали письменное подтверждение, что заказ будет выполнен в соответствии с принятой вами офертой... - Да. Однако буквально на следующий день господин Тодоров снова явился к нам и, вместо того чтобы внести задаток, сообщил, что его фирма временно отказывается от сделки. Имело ли смысл посылать вам новое письмо, чтобы аннулировать старое и осведомлять вашу фирму о ее собственном решении? На этот чисто риторический вопрос я ограничиваюсь уклончивым ответом: - Весьма сожалею, но мы действительно не были точно информированы... - Как? Разве господин Тодоров вас до сих пор не информировал? - полуудивленно-полуиронично вскидывает брови генеральный директор. - Дело в том, что он до сих пор не вернулся... и мы ничего не знаем, почему он так поступил, - поясняю я. Затем добавляю еще несколько вежливых фраз, чтобы мое отступление выглядело более прилично, и, простившись, снова возвращаюсь к будням датской столицы. "Не знаем почему?.. - продолжаю про себя только что состоявшийся разговор, шагая по Вестерброгаде в обратном направлении. - Разгадка предельно простая: набил деньгами портфель и пустился во все тяжкие. Для решения этой задачи электронная машина не требуется". Как уже было сказано, Тодоров мне знаком. Быть может, стоило бы добавить, что этот человек никогда особого восторга у меня не вызывал. Но и потенциального предателя заподозрить в нем было трудно. Вдали показывается такси, и, занятый мыслями о Тодорове, я едва не упускаю его. Встречу с Тодоровым мы пока отложим до того дня, когда он соблаговолит сообщить нам свой адрес. А пока что меня ждет встреча с представителем другого пола - с дамой в розовом. Сажусь в такси и еду в свой "Англетер". Дама в розовом на сей раз опять в зеленом, как в день нашего знакомства. Воспоминания. И точно так же, как в первый день нашего знакомства, я вместо комплимента констатирую: - Зеленый цвет так успокаивает глаза... - Не женщин вам ублажать, Майкл, а в бильярд играть, - отвечает Дороти. Наш задушевный разговор происходит в холле, а в эту обеденную пору тут очень людно. - Может, нам найти местечко поспокойнее? - Браво, наконец-то сообразили! - с радостной улыбкой встречает мои слова Дороти. - Если вы сейчас и ресторан назовете, то мне может показаться, что вас подменили. - Ресторан в соседнем помещении. На лице Дороти гримаса разочарования, однако оно тут же проясняется. - А ведь это в самом деле идея. Я могла уехать, не узнав, какова в здешнем ресторане кухня. Обед длится около двух часов, как и полагается в подобных экстразаведениях. Он сопровождается многократным ритуалом вручения меню, консультациями по части блюд между моей дамой и метрдотелем, демонстрацией спиртовок для подогрева на столе и номерами с шампурами. Все это хотя и отвлекает внимание Дороти, но вовсе не мешает ей вести беседу. Правда, она всячески избегает касаться тем, которые мы обсуждали вчера. Зато я, улучив момент, спрашиваю, понизив голос: - Не кажется ли вам, что Сеймур мог кое-что выведать насчет наших планов? - Нет. Разве что у вас хватило ума поделиться с ним. - Он в моей откровенности не нуждается. Как известно, в наше время и шепот нетрудно записать. - Да не бойтесь вы так, Майкл, - усмехается женщина. - Не настолько мы с вами подозрительны, чтобы прислушиваться к нашему шепоту. Дороти озирается по сторонам, как бы желая увериться, что поблизости нет Сеймура, после чего добавляет: - А я, грешным делом, подумала, что вы забыли о моем предложении. Пароход на Мальме отбывает лишь в шесть часов вечера, и Дороти решает в оставшееся время сделать еще кое-какие покупки. Она, слава богу, не приглашает меня охотиться за сиренами и датскими гербами. Возвратившись в отель, бросаю пиджак на стул и принимаю горизонтальное положение. "Ты, кажется, хорошо знаешь Тодорова", - сказал мне генерал перед моим отъездом. Я был того же мнения. А сейчас получается, что мы оба ошибались. Сперва я познакомился с Маргаритой. А потом появился Тодоров. То ли с ее теткой водил дружбу, то ли с дядей. В действительности же он рассчитывал на сближение с Маргаритой. Не подозревая в нем потенциального соперника, я не обращал на него внимания. Спустя несколько месяцев положение изменилось и я пришел к такому выводу: раз женщина задумала уйти, то, с Тодоровым или без него, она все равно это сделает. Впервые я с ним столкнулся на улице. Дело было весной. После работы я забежал в университет за Маргаритой, и мы пошли с ней по Русскому бульвару. Мы проходили мимо садика, что напротив Военного клуба, навстречу нам шел мужчина. По одежде - иностранец, только физиономия болгарская. Он так и впился глазами в мою даму. Маргарита была не ахти какой красавицей, и все же, когда проходила по улице, на нее, не знаю почему, всегда засматривались мужчины. Это меня не беспокоило, я хочу сказать, уже не беспокоило, потому что я давно к этому привык. Однако дело в том, что этот болгарский западник не только пожирал глазами мою даму, но еще и улыбался ей. Я уже собрался было что-то сказать, но тут увидел, как Маргарита тоже улыбается ему. Они остановились, поздоровались и начали обычные расспросы: "Как здоровье того-то?", "Что поделывает тот-то?.." Поскольку между ними завязалась такая оживленная беседа - меня она не особенно интересовала, - я пошел себе дальше, шагая медленно, чтобы Маргарита могла потом меня догнать. Минуты через две она, запыхавшись, поравнялась со мной, но, вместо того чтобы поблагодарить меня за мою тактичность, стала, по своему обыкновению, осыпать меня упреками: - Ты изо всех сил стараешься показать свою невоспитанность. - Вовсе нет, - возразил я. - Просто мы с тобой по-разному воспитаны. - Вот именно! - Я, например, когда мы идем вдвоем и меня кто-нибудь остановит, имею смешную привычку знакомить тебя... - Я бы тоже тебя познакомила, если бы ты не убежал... - Если бы я знал, что меня ждет такой сюрприз, обязательно дождался бы конца вашего разговора. - Ты просто невозможен! - вздохнула Маргарита, что на ее жаргоне означало "сдаюсь". А затем - ссоры как будто не было и в помине - начала рассказывать мне об отношениях между Тодоровым и ее теткой, о том, какой он милый человек и какую большую должность занимает во внешторге. Через несколько дней мне снова улыбнулось счастье в том смысле, что появилась еще одна возможность познакомиться с милым человеком. На сей раз я никак не мог упустить такой шанс, поскольку сам Тодоров пригласил нас с Маргаритой к себе домой. Честно говоря, я не люблю писать письма, но если есть еще более ненавистное занятие для меня, так это хождение в гости. Однако в данном случае уклониться я никак не мог, потому что отказ под любым предлогом Маргарита истолковала бы как неприязнь к Тодорову - понимай: ревность. Как это ни глупо, я действительно испытывал к этому человеку нечто вроде неприязни. Не знаю, существует ли любовь с первого взгляда, а вот то, что у меня появилось чувство антипатии к этому человеку с первого взгляда, - факт; антипатии совершенно беспричинной, ибо я с этим человеком вообще не был знаком, и, даже когда мы с ним кое-как познакомились, я ничего дурного о нем сказать не мог. Я лишь убедился, что мы разные люди. Так что мы с Маргаритой все же пошли в гости, и хозяин действительно принял нас очень мило и сам все время держался очень мило, до такой степени мило, что людей вроде меня, не любящих слишком сладкого, могло бы стошнить. - Вот здесь вы можете вытереть ноги, - сказал Тодоров, вводя нас в прихожую, но и это было сказано настолько мило, что можно было подумать, будто его заботит не то, что мы можем наследить в его апартаментах, а то, что наша обувь пострадает. После этого повели в гостиную. Гостиная, как и все прочие помещения, своим внутренним убранством и современными удобствами способна была вызвать восхищение. Польщенный тем, что Маргарита проявила повышенный интерес к обстановке, хозяин тут же пустился в славословие, восторженно расхваливая небесно-голубую драпировку, самую наимоднейшую мебель, телевизор, радиолу, магнитофон, комбинацию "библиотека-бар плюс витрина для сувениров" и прочее и прочее. Объяснения подкреплялись наглядными примерами. Это дало мне возможность спокойно посидеть на диване у окна и выкурить сигарету. Вполне спокойно - хотя восторженные возгласы Маргариты предназначались главным образом мне. Недовольная моим равнодушием, Маргарита решила во что бы то ни стало и меня вовлечь в поток восторгов. - Ты только посмотри, Эмиль, какое изумительное венецианское стекло! А ты так часто ездишь за границу и никогда ничего не привезешь! - обратилась она ко мне во время осмотра упомянутого гибрида "библиотека-бар-витрина". - Вы из министерства иностранных дел? - удивился Тодоров. - Нет, - ответил я. И так как Маргарита вдруг замолчала, он сразу догадался, из какого я министерства. Затем мы снова вернулись к пьеске "Волшебный замок", действие которой перенеслось уже в спальню, а там в кухню и даже ванную. Конечно, без моего участия. Маргарита была не настолько легкомысленной, чтобы умиляться при виде какого-то холодильника. И если все же делала вид, что восхищена всем этим, то лишь для того, чтобы досадить мне: "Погляди, мол, как люди живут!" Вот что означал весь этот спектакль. В последнее время Маргарита не упускала случая, чтобы дать понять, что мы не живем как надо. Другие люди как люди, а мы... Хочется заметить в свое оправдание, что даже в пору юности, когда бываешь особенно нетерпим ко всякого рода условностям, даже и тогда я не восставал против удобств, лишь бы эти удобства не вызывали массу неудобств. Не отказывался я и от бытовой техники, полагая, что делать это так же глупо, как и преклоняться перед нею. А Тодоров чуть ли не боготворил бытовую технику - он демонстрировал свои холодильники и бойлеры с такой любовью и гордостью, будто был обладателем сокровищ Лувра. - Да, у вас не обстановка, а чудо, - сделала заключение Маргарита после того, как экскурсия по квартире окончилась. - Если человек не в состоянии справиться с устройством собственной квартиры, как же ему тогда справляться с устройством общества! - скромно заметил хозяин. - Скажите об этом Эмилю. - В сущности, ваша специальность - торговля, если не ошибаюсь... - заметил я просто для того, чтобы уточнить, в каком именно секторе Тодоров печется об устройстве общества. Однако хозяин, явно задетый, истолковал мое замечание несколько иначе. - Но ведь без торговли общество... - Оставьте! - прервала его Маргарита. - Эмиль презирает все профессии, кроме своей собственной. Быть может, в ту пору мне была свойственна некоторая самонадеянность, но это не помешало мне почувствовать после реплики Маргариты, что я начинаю сдавать позиции. Правда, я и не собирался участвовать в каком бы то ни было состязании. Вступать в борьбу за женщину почти в одинаковой мере унизительно и для тебя, и для женщины, которая должна потом послужить вещественным вознаграждением победителю. Это напоминало мне сиротский дом, где надзирательница иногда говорила: "Кто будет вести себя примерно, получит на обед рисовую кашу с молоком". - Я уважаю героические профессии, но считаю, что не только они являются обладателями патента на героизм, - заявил Тодоров. - Зря вы сердитесь, - успокаивал я его. - Я нисколько не претендую на звание героя. - Я неточно выразился. Мне хотелось сказать, что круг людей, защищающих интересы родины, гораздо шире, чем вы думаете, и не ограничивается только той областью, где вы служите. - Совершенно верно, - кивнул я. - Если защита родины будет ограничиваться лишь нашими служебными обязанностями, то родине не позавидуешь. Эта моя уступчивость приподняла настроение хозяина, и он стал излагать свои мысли о значении торговли - внешней и внутренней - конечно, в самых общих чертах. Вообще Тодоров говорил со мной добродушным и чуть-чуть нравоучительным тоном, пытаясь втолковать мне, без особой надежды на успех, некоторые азбучные истины. - И все-таки внешняя торговля во многих отношениях заманчивей, - осмелился я заметить. Однако, учуяв грозящую опасность, Маргарита поспешила воскликнуть: - Какое роскошное зеркало!.. - Особенно когда видишь в нем ваше отражение, - галантно добавил хозяин. Затем подали кофе и конфеты. Шесть часов. Черно-белый пароход исторгает надрывный, решительный рев, словно готовится пересечь океан, хотя рейс до Мальме длится не более часа. Грохот машин становится сильней, и корабль медленно отделяется от причала. Дороти стоит на палубе в очень красивом платье в белую и синюю полоску. Разве мыслимо морское путешествие без такого платья? Она вскидывает на прощание руку, и мы с Грейс отвечаем ей с берега тем же. К счастью, пассажирский пароход быстро исчезает за товарными судами, так что уставшие от махания руки теперь могут отдохнуть. - Возьмем такси? - спрашиваю у секретарши, стоящей возле меня, как истукан. - Зачем? Мистер Сеймур живет совсем рядом. Пройдя метров сто по набережной, сворачиваем на широкую тихую улицу. На углу высится отель в современном стиле. На его фасаде, облицованном гранитом, неоновая вывеска: "Кодан". - До чего унылый вид... - произносит Грейс. - Вы слишком нелестно отзываетесь о моем отеле. Я действительно перекочевал сюда, притом всего час назад. Верно, окрашенный масляной краской фасад отеля "Англетер" значительно эффектнее этого. Но я не могу себе позволить идти на такие разорительные траты только из-за степени белизны фасада и из-за стиля мебели. - Я не про отель говорю, а про это вот здание, - уточняет женщина. Возле самого отеля высится огромное складское помещение почти зловещего вида - бесчисленные окна, закрытые ржавыми ставнями, мрачные островерхие башни. - До чего унылый вид... - повторяет Грейс. - Никак не подозревал, что вы склонны придавать значение внешнему виду. Секретарша не отвечает, продолжая идти ровным, почти солдатским шагом. - Вот, например, ваш внешний вид и то, как вы держитесь, нисколько не согласуются с вашим именем, - откровенно говорю я, ибо, насколько я знаю английский, слово "грейс" значит "грация". - Человек не сам себе выбирает имя. Имя вам навязывают родители, а поведение обусловливает профессия, - сухо замечает женщина. - Только ваше поведение более свойственно секретаршам, которым уже за пятьдесят, стройным, как гладильная доска, и жалующимся на несварение желудка. Грейс молчит. - Я даже подозреваю, что и эти вот ваши очки вам совершенно ни к чему. - О, у них всего полдиоптрии, - небрежно бросает женщина, глядя перед собой. - А по-моему, и того меньше. И, прежде чем она успела возразить, добавляю: - Удивительно, как он не заставил вас имя свое сменить. Секретарша несколько огорошенно смотрит поверх очков, потом неловко бормочет: - Не понимаю, что вы хотите сказать. - Конечно, нельзя не признать, вам присущи какие-то черты женственности, - говорю я. - Но чтобы их обнаружить, надо хорошенько присмотреться. - Интересно, как это вы сумели присмотреться ко мне, когда были так заняты Дороти? - При должной организации на все найдется время. - У вас, видать, организация четкая. Не успели проводить свою бывшую приятельницу, а уже занялись поисками будущей. - Еще нет. Займусь несколько позже. И вероятно, не в подозреваемом вами направлении. Эта дружеская пикировка продолжается до самой квартиры Сеймура. Она находится в бельэтаже старинного особняка, скрывающегося за высокими деревьями. Грейс дергает за ручку звонка, падающую из латунной львиной пасти. Но так как изнутри никто не отвечает, женщина еще два-три раза дергает хищника за язык. - Странно. Говорил, что будет ждать нас тут, и... Ничего. В таком случае мы сами его подождем. Секретарша достает из сумочки ключ и отпирает дверь. - Прошу. Комнаты, по которым мы проходим, кажутся нежилыми. Окна плотно зашторены массивными бархатными занавесями, старинная мебель в белых чехлах, над мраморными каминами огромные мутные зеркала. Похоже, что здешних обитателей давным-давно нет в живых. - Ваш шеф тоже живет в довольно-таки мертвящей обстановке, - замечаю я, следуя за Грейс, которая зажигает свет и открывает двери. - Владелец этой квартиры, один наш знакомый, постоянно в разъездах. Наконец мы попадаем в помещение, с виду более жилое: занавеси на окнах раздвинуты, мебель без чехлов, на небольшом столике стоят бутылки и бокалы, на диване разбросаны газеты. Это нечто вроде кабинета или библиотеки: вдоль двух стен до самого потолка устроены стеллажи, сплошь заставленные книгами в старинных кожаных переплетах. - Выпьете чего-нибудь? - спрашивает Грейс. - Почему бы нет? - Тогда поухаживайте за собой. Торопливо убрав газеты, Грейс, однако, не садится на диван, а опускается в кресло и тут же замирает в своей обычной позе безучастной сосредоточенности, как бы готовая стенографировать. От нечего делать приближаюсь к столику и наливаю в высокий, вроде бы чистый бокал немного виски. Закурив сигарету, беру бокал и также устраиваюсь в одном из кресел. Мой взгляд, минуя строгое лицо секретарши, устремляется в окно, где на фоне серого полуденного неба темнеют высокие деревья. - Как видно, разлука с любимой нагоняет на вас тоску, - устанавливает Грейс. - Любимая? Мне не очень понятно это слово. - О! - наигранно изумляется женщина. - Встречаются, знаете, люди, которые не могут правильно взять какую-либо ноту. А вот я отношусь к числу людей, не способных испытать любовь. - Значит, ваша любовь - игра? Это еще более отвратительно, - отвечает секретарша ровным, бесстрастным голосом. - Я не играю. Со мной играют. - Не могу допустить, что вы до такой степени беззащитный. - Сказали бы "инертный"... Она вглядывается в меня, как бы заново осмысливая мои слова. Я встаю, подхожу к ней и протягиваю руку к ее плечу. - Надеюсь, вы не сделаете ничего такого, что испортило бы наши добрые отношения, - тихо произносит Грейс в напряженном ожидании. Моя рука, застывшая в неподвижности, продолжает свой путь и берет с полки книгу. - Будьте спокойны, - отвечаю я, раскрывая книгу. - Я не позволю себе ничего такого, что углубило бы нашу взаимную неприязнь. - О, что касается моей, то она весьма умеренна, - заверяет женщина. - И относится она не столько к вам, сколько к вашему полу. Все мужчины отвратительны, но, увы, без них не обойтись. И от этого они еще более отвратительны. - Лакло. "Опасные связи", - читаю вслух, затем рассматриваю эротическую гравюру. Секретарша встает и подходит ко мне. - "Опасные связи"... - повторяю. - Вам это что-нибудь говорит? - Говорит! - отвечает Грейс. И совсем неожиданно заключает меня в свои неловкие объятия... Королевская библиотека с ее сто и сколько-то там миллионами томов находится во дворце Кристиансборг. Сам дворец представляет собой целый лабиринт дворов, аркад и зданий, в которых размещены всевозможные учреждения. Я бы мог дать довольно точное описание этих зданий, так как располагаю подробнейшим путеводителем по Копенгагену, но постараюсь устоять перед искушением пуститься в исторические изыскания. Внутри этого сложного ансамбля потемневших от времени зданий и тенистых, мощенных камнем дворов сквер Королевской библиотеки - радующий душу зеленый оазис. Отпустив такси, вступаю в оазис и направляюсь к центральному зданию библиотеки, которое скорее напоминает старинную церковь, чем научное учреждение. Вообще весь облик этого здания заставляет сомневаться, что внутри его можно найти более поздние издания. Я уже почти возле самого входа в это святилище, как вдруг слышу позади визг тормозов и свой собственный псевдоним в английской транскрипции: - Майкл! Ну конечно же, это мой американец с кислой физиономией. - Прошу извинить меня за вчерашнее, - говорит он, вылезая из машины, и, сплюнув висевший на губе окурок, подает мне руку. - Совсем забыл про один неотложный визит, и получилось, что я опоздал. Он явно спешит переменить тему разговора, ибо сразу переходит к особенностям библиотеки. - Каталог вот здесь, в этом зале... Вы, должно быть, хорошо ориентируетесь в нем? - Да, - киваю в ответ. - Я уже был тут однажды. - Я работаю вон там, - указывает Сеймур на левое крыло. - Второй этаж, последний кабинет. Как закончите, загляните ко мне, если желаете... Любезно кивнув друг другу, мы расходимся. Каталог действительно находится "в этом зале". Но я открываю только первые попавшиеся два-три ящика с надписью "Социология", просто так, чтоб ориентироваться в обстановке. Сколько бы тут ни хранилось миллионов томов, сколько бы сведений ни содержал каждый том, я абсолютно уверен, что ни один из них не даст мне той коротенькой справки, которая в данный момент мне так необходима: адреса Тодорова. Поэтому, войдя через парадную дверь, минуты через три я уже ухожу отсюда через заднюю. Очутившись во дворе, вымощенном булыжником, я под высоким сводом прохожу в другой такой же двор, и вот я на улице. - Городская площадь, - говорю шоферу такси. Задача состоит в том, чтобы найти в огромном городе человека, который наверняка сделал все необходимое, чтобы его не могли обнаружить. А условие задачи - не морочить голову соответствующим адресным службам и, конечно же, не прибегать к рискованным расспросам. Отправными точками в подобном поиске могли бы служить такие данные, как профессия человека, его связи, выполняемые им функции в данный момент. Но со своей профессией он уже расстался, связи давно порваны, а функции его сводятся именно к тому, чтобы получше скрываться. Следовательно, остается один-единственный факт, заслуживающий внимания: деньги. Если Тодоров даже передал сто тысяч Соколову, то он располагает еще тремястами тысячами. И он достаточно опытный и осторожный, чтобы не хранить такую сумму в каком-либо импровизированном тайнике. У него многолетняя привычка иметь дело с банками, и он непременно откроет счет в банке. Но вот в чем беда: банков и их филиалов в этом городе почти столько же, сколько кафе и закусочных. Отпустив на Городской площади такси, вхожу в сберегательную кассу. В этой сберегательной кассе хранится моя самая большая надежда, потому что большинство людей по различным соображениям скорее обращаются сюда, чем в любой банк. - Я хочу внести пятьсот крон на текущий счет господина Тодора, - говорю я в соответствующее окошко. Чиновник направляется к картотеке, тщательно просматривает карточки в одном из ящиков и идет обратно. - Нет у нас такого клиента. - О, как же так!.. - Я изображаю удивление. Человек лишь пожимает плечами. Следующий банк в длинном списке, который я составил вчера вечером, копаясь в телефонном справочнике, находится несколько дальше, на этой же улице. - Тодор, говорите? - спрашивает чиновник, вороша картотеку. - Да, да, Тодор. - Нет такого. Эта сцена с незначительными нюансами повторяется в шести других банках, расположенных ближе к центру. Мое упрямство настаивает на продолжении поиска, но часы говорят: нет. Пора возвращаться, мне следует наведаться к Сеймуру. Хотя он давно верит в то, что я имею какое-то отношение к социологии. Мы разместились на террасе ресторана и пробуем только что принесенный мартини. С одной стороны у нас синева моря, с другой - зелень парка, а посередине вырисовывается легендарная "Маленькая сирена", сидящая на отшлифованном волнами камне, с задумчивым взглядом, устремленным к горизонту. После рекламной шумихи, поднятой в свое время вокруг этого изваяния, человек надеется увидеть что-то монументальное, величественное. Но бронзовая сирена мала, и по размерам да и по времени ее не отнесешь к древним. Но толпа вокруг нее довольно большая. Честно говоря, проходящий иностранец едва ли заметил бы эту статуэтку, если бы возле нее не толпилось столько народу. Десятка два туристов разного пола и возраста стараются увековечить изваяние при помощи своих фотоаппаратов, а иные, более взыскательные, пытаются вместе с ним обессмертить и себя, карабкаясь по камням и бесцеремонно обнимая бронзовые бедра девушки, доведенные до блеска подобными манипуляциями. - Вы только взгляните на это человечество, кормящееся мифами, - замечает Сеймур в адрес группы туристов. - Еще одна тема для социолога - такого, как вы. - А почему не такого, как вы? - Я уже исчерпал эту тему. Даже небольшой труд посвятил ей, вышедший под заглавием "Миф и информация". - Простите меня за мое невежество... - О, вы вовсе не обязаны следить за всем, что выходит из печати, да и книжка моя не такой уж шедевр, чтобы обращать на нее внимание. В ней изложены две простейшие истины, и эти истины можно было бы сформулировать на двух страничках. Но поскольку в наше время все должно быть доказано, моя монография состоит не из двух, а из двухсот страниц. Сеймур протягивает руку к бокалу, но, заметив, что он пуст, предлагает взять еще по одному мартини. Он делает знак кельнеру и снова переводит взгляд на группу туристов, толпящихся вокруг бронзовой девушки, затем поворачивается в сторону доков, где на сине-зеленой воде ярко вырисовываются красные пятна двух ремонтирующихся пароходов, недавно покрытых суриком. Тот факт, что американец свободно ориентируется в вопросах социологии, до сих пор не производил на меня особого впечатления. Я тоже стремлюсь казаться социологом, хотя и не являюсь им. Но то, что у него есть книга, в какой-то мере меня удивляет. Признаться, если бы Дороти не наболтала мне о нем всякой всячины и если бы ситуация была несколько иной, во мне едва ли шевельнулось бы сомнение относительно положения в обществе и научной профессии этого человека. Его скромные серые костюмы безупречного покроя, дорогие ботинки с тщательно "приглушенной" поверхностью, потому что чрезмерный их блеск был бы свидетельством дурного вкуса, дорогие, сделанные по заказу белые сорочки, темно-синие или темно-красные галстуки из толстого шелка и даже его пренебрежение к светскому этикету, не говоря уже о малозаметных тонкостях его поведения, - все это явно присуще Сеймуру, является частью его натуры, а не позаимствовано на время, чтобы создать видимость, и все это выходит за рамки нормативов, обычных для разведчика. И потом - глаза. Не знаю, как мне это удается, но разведчика-профессионала я скорее распознаю по взгляду. Этот взгляд, при всей его осторожности, отличается какой-то фиксирующей остротой, испытывающей и ощупывающей тебя недоверчивостью, настороженной пытливостью и затаенным ожиданием. Серые глаза Сеймура, если они не совсем сощурены, выражают лишь усталость и досаду. Слушая, он не донимает тебя своим взглядом, а сидит с чуть склоненной головой. Если же посматривает на тебя, когда говорит сам, то безо всякой настойчивости, просто чтобы убедиться, что ты следишь за его мыслью. Это взгляд не разведчика либо разведчика-профессионала высокого класса, умеющего искусно маскировать даже то, что нас чаще всего выдает, - глаза. Вероятно, почувствовав, что я думаю о нем, Сеймур ерзает на стуле и небрежным движением поправляет прядь волос, соскользнувшую на лоб, и по-прежнему, словно в задумчивости, не сводит глаз с доков. Кельнер приносит мартини и забирает пустые бокалы. Как бы очнувшись, Сеймур вставляет в правый угол рта сигарету и щелкает зажигалкой. - Завтра же разыщу в библиотеке вашу книгу, - догадываюсь я сказать, хотя и с некоторым опозданием. - Не стоит трудиться! - возражает собеседник. - Моя книга еще одно доказательство того тезиса, что информация, которую нынче величают "человеческими знаниями" - начиная со времен первобытной орды и кончая нашей технической эрой, - это не что иное, как все усложняющаяся система мифов. Наука, религия, политика, мораль - все это мифы. Человечество свыклось со своей мифологией, как личинка шелкопряда - со своим коконом. Сеймур вынимает изо рта сигарету, чтобы отпить глоток мартини. Я пользуюсь этой короткой паузой, чтобы сказать: - Если я вас правильно понял, вы пускаете в ход новые средства, чтобы защитить незащитимый тезис, который зовется агностицизмом... - Вовсе нет, - прерывает меня собеседник. - Агностицизм мне служит основным постулатом, но не его я касаюсь, меня занимает механика мифотворчества. - И в чем же ее суть, этой механики? - О, это сложный вопрос. Иначе зачем бы мне понадобились двести страниц, где я обосновываю свои взгляды. Одни мифы рождаются и развиваются стихийно, другие создаются и популяризируются преднамеренно. Но во всех случаях это воображаемое преодоление реально существующего ничтожества. Невежество порождает мифы знания, слабость - мифы могущества, зверство - мифы морали, уродство - мифы о прекрасном. Взгляните, к примеру, на эту даму! - Сеймур указывает на молодую женщину, сидящую со своим кавалером за третьим столиком. Смотрю в ту сторону, но ничего интересного не вижу. У дамы великолепная прическа, но какое-то маленькое веснушчатое лицо и худосочная фигура. В общем, это одна из тех женщин, которых обычно никто не замечает, кроме их собственных супругов. - Человек-насекомое, как вам известно, особенно заботится о той части своего тела, которую принято величать головой, - поясняет Сеймур. - Одну часть волокон тщательно приглаживает, другую так же тщательно выбривает, воображая, что от этого становится "красивым". Человек-насекомое женского пола в этом отношении еще более изобретателен. Поскольку лицо у этих существ лишено растительности, они с удвоенным вниманием холят волосяные насаждения в верхней части головы, сооружая из них настоящие памятники архитектуры, а когда испытывают нехватку строительного материала, пускают в ход парики и шиньоны. Раз человек-насекомое считает себя красивым, тогда ему незачем прибегать к этим утомительным косметическим процедурам. И разве не ясно, что вся эта мифология, связанная с украшательством, порождена форменным уродством? - Но уже сам факт, что человек стремится сделать себя и окружающий его мир красивым, говорит о том, что он является носителем красоты... - Красоты? Какой именно? Для вас не секрет, что когда-то жители Востока, в отличие от нас, отращивали длинные усы и наголо выбривали головы все с той же целью: чтоб быть красивыми. А что касается эволюций и революций, происходивших в веках в области женской прически, то исследования этих великих процессов составляют целые тома. Можете при случае просмотреть их в здешней библиотеке. - Едва ли у меня хватит мужества на такой подвиг. - Во всяком случае, это поучительно. Так же как бесчисленные истории религий, морали, искусства. Непрерывная смена принципов, сперва объявленных нерушимыми, потом, спустя несколько десятилетий, ниспровергаемых, чтобы заменить их столь же нерушимыми и столь же сомнительными истинами. И после этого находятся люди вроде ваших идеологов, у которых хватает смелости твердить: "Это хорошо, а это плохо", "Это морально, а это аморально". Куда ни кинь - всюду субъективизм и иллюзии, миражи и фикции, невообразимая мешанина всевозможного вздора, который можно было бы считать забавным, если бы его не навязывали множеству людей-насекомых в виде системы азбучных истин, если бы это множество людей-блох не было разделено на лагеря во имя враждебных друг другу мифов и не обрекало себя на истребление, выступая в защиту этих ложных истин. - Но позвольте, раз человечество для вас не что иное, как мириады блох, зачем же вы проявляете о нем такую заботу, что даже взялись изучать его мифы? - Затем, чтобы создать правильное представление об этом муравейнике, чтобы взглянуть на него не через призму субъективного, а определить, каково его истинное значение в этой беспредельной вселенной. - Ну хорошо, вы своего добились. Но какова практическая польза от вашего открытия? - Неужели это не понятно? - вопросом на вопрос отвечает Сеймур. Но так как я молчу, он выплевывает окурок и продолжает: - Разве вам не ясно, Майкл, что это открытие возвращает мне свободу, точнее говоря, укрепляет во мне сознание полной свободы по отношению ко всем и всяким принципам, выдуманным этой человеческой шушерой, чтобы прикрыть собственное бессилие? - Мне кажется, вы могли прийти к тому же результату, прочтя брошюрку какого-нибудь экзистенциалиста. - Ошибаетесь. Чтение никогда не заменит собственного открытия. Что касается экзистенциализма, то это иллюзия, такая же, как все прочие, комичная поза мнимого величия, хотя и это не что иное, как поза отчаяния. Однако экзистенциалист даже в этой своей безысходности видит себя Сизифом - сиречь титаном, а вовсе не блохой или клопом, если такое сравнение для вас предпочтительней. - Не кажется ли вам, что мы слишком углубляемся в паразитологию? - позволяю себе заметить. - Верно, - кивает Сеймур. - Тема нашего разговора не самая аппетитная закуска перед вкусным обедом. Он снова делает знак кельнеру, который, истомившись от безделья, тут же подбегает. На террасе кроме веснушчатой дамы и ее кавалера находятся еще две пары, чинно поедающие свой обед под сине-белыми зонтами. - Принесите меню! - А как же Грейс, разве мы не будем ее ждать? - спрашиваю. - Нет. Она придет позже. Меню уже в наших руках, только принес его не кельнер, а сам метрдотель; к тому же это не меню, а некое пространное изложение, покоящееся в темно-красной папке самого торжественного вида. Человек в белом смокинге раскрывает перед каждым из нас по экземпляру изложения, а чуть в сторонке оставляет ту его часть, где представлены вина. На Сеймура вся эта церемония не производит никакого впечатления. Он небрежно отодвигает красную папку, даже не взглянув на нее, и сухо сообщает метрдотелю: - Мне бифштекс с черным перцем и бутылку красного вина, сухого и достаточно холодного. - Мне то же самое, - добавляю я, довольный тем, что избавился от необходимости изучать этот объемистый документ. - Бордо урожая сорок восьмого года? - угодливо предлагает метрдотель, желая хотя бы в какой-то мере продолжить так блестяще начатый ритуал. - Бордо, божоле, что угодно, лишь бы это было настоящее вино и хорошо охлажденное, - нетерпеливо бубнит Сеймур. Тот кланяется, забирает меню и уходит. - Да-а, - произносит американец, будто силясь вспомнить, о чем он говорил. - Нормы дамских причесок, нормы политических доктрин, нормы морали... Предательство, верность, подлость, героизм - слова, слова, слова... - Которые, однако, имеют какой-то смысл, - добавляю я, поскольку собеседник замолкает. - Абсолютно никакого, дорогой мой! Вам бы следовало вернуться к создателям лингвистической философии, к Гейеру или даже к Айеру, или прыгнуть назад еще через два столетия. Скажем, к Дейвиду Юму, чтобы вы поняли, что все эти моральные категории - чистая бессмыслица. - Не лучше ли, вместо того чтобы возвращаться к лингвистам, вернуться к здравому смыслу? - предлагаю я в свою очередь. - Вы, к примеру, американец, а я - болгарин... - Постойте, знаю, что вы скажете, - перебивает он меня. - Только то, что вы родились болгарином или американцем, - простая биологическая случайность, ни к чему вас не обязывающая. - То, что я сын одной, а не другой матери, тоже биологическая случайность, и все же человек любит родную мать, а не чужую. - Потому что родная больше заботится о вас. Вопрос выгоды, Майкл, только и всего. Станете ли вы любить мать, если она безо всякой причины будет вас бить и наказывать? - Не бывает матерей, которые безо всяких причин стали бы бить и наказывать свое родное дитя, - авторитетным тоном возражаю я, хотя сам никогда не знал ни матери, ни мачехи. - Будете ли вы любить родину, если она вас отвергнет? - настаивает на своем американец. - Родина не может меня отвергнуть, если я не отрекся от нее. - Не лукавьте, Майкл. Предположим, по той или другой причине родина все же отвергла нас. Вы будете ее по-прежнему любить? - Несомненно. Всем своим существом. Таких вещей, которые можно любить всем своим существом, не так много, Уильям. - А как же быть с таким субъектом, у которого мать, к примеру, болгарка, а отец американец, где его родина? - упорствует Сеймур. - Его родиной будет та страна, которую он изберет, которая для него дороже. Во всяком случае, человек не может иметь две родины. Ни в одном языке слово "родина" не имеет множественного числа, Уильям. - Слово "человечество" тоже, - дополняет собеседник. - Верно. И что из этого? - О, для меня это всего лишь грамматическая категория. Но, поскольку для вас важны принципы морали, есть ли у вас уверенность, что, работая на благо своей родины, вы работаете на человечество? Я готов ответить, но тут появляется кельнер, тянущий за собой небольшой столик. Обед окончен. Получив по счету, кельнер удаляется. - Грейс что-то задерживается, - констатирую я, допивая кофе. - Значит, не придет, - равнодушно бросает Сеймур. - Можем уходить. С террасы мы спускаемся по лестнице прямо на набережную, но движемся не к машине, а в обратном направлении. Нет нужды уточнять, что маршрут этот избран американцем - очевидно, ему захотелось размяться после скромного пиршества. Лично я предпочел бы развалиться на сиденье "плимута", хотя в полуденную пору шагать по этой дорожке с ее причудливыми извивами в прохладе зеленых ветвей тоже приятно. - Надеюсь, мужская компания вас не тяготит... Особенно после того, как вчера вечером вы находились исключительно в женской... - говорит мой спутник. - Разнообразие нельзя не ценить. - А вы уверены, что его цените? - Вы, похоже, очень внимательно меня изучаете... - говорю я. - Возможно, хотя не так уж внимательно. Я изучаю все, что попадает на глаза. Привычный способ убивать скуку. К тому же в вас нет почти ничего заслуживающего изучения... - Весьма сожалею... - Я это говорю не для того, чтобы обидеть вас. Мне даже казалось, что вы это воспримете как комплимент. Наиболее интересны для наблюдения люди второго сорта, те, кого мучают всякие страсти, жертвы собственных амбиций. Драма - всегда патологическое отклонение, нормальному здоровому организму она неведома. А вы и есть такой организм. Человек без страстей, я бы даже сказал, без личных интересов. - Почему? Хорошее вино, отчасти красивые женщины... - Нет. Вы не особенно падки ни на то, ни на другое. И, по-моему, вы не лишены мудрости: это второсортные удовольствия. - Зачем же нам быть такими строгими? - пытаюсь возразить. - Если женщина соблазнительна... - Женщина никогда не бывает соблазнительна. Она просто жалка. Всегда жалка. Когда она, закинув ногу на ногу, изощряется у меня перед носом, убежденная, что открывает моим глазам искусительные прелести, мне хочется сказать: "Мадам, у вас петля спущена". - Вы обезглавили половину человечества. - Почему половину? Мужчины не менее жалки. Мужчины с их манией величия, а женщины с их эмоциональностью и месячными недомоганиями, не говоря об алчности, присущей в равной степени и мужчинам, и женщинам. В общем, весь этот мир людей-насекомых... - Интересно, куда вы относите себя? - Туда же, куда и других. Но когда отдаешь себе отчет, к какому миру ты принадлежишь, то это хотя бы избавляет тебя от глупого самомнения. Сеймур останавливается возле садовой скамейки, недоверчиво проводит рукой по окрашенному белой краской сиденью и, убедившись, что скамейка чистая, небрежно садится на самый край. Следуя его примеру, я сажусь на другой край. - Мое счастье или несчастье состоит в том, Майкл, что я прозрел довольно рано. Эта фраза, прозвучавшая после того, как мы сели на скамейку, дает мне понять, что за сим кратким вступлением последует длинный монолог, и я уже мысленно прощаюсь со своими банковскими операциями, намеченными на послеобеденное время. - Вы как-то мне сказали, что из меня мог бы выйти неплохой социолог. Но, повторяю, я родился не социологом и не богачом. Оказавшись на положении уличного бездельника, я имел достаточно времени, чтобы изучить наше процветающее общество с заднего двора... Кем я мог стать? Слугой, лифтером или в лучшем случае мелким гангстером, если бы не вмешался мой дядя и не позаботился об отпрыске своего покойного брата. Но мой дядя, заметьте это, руководствовался не филантропией и не родственными чувствами, а простым желанием иметь в моем лице наследника, кому можно было бы завещать свои миллионы. Правда, прежде чем вспомнить обо мне, он предпринял другой ход - женился в старости на молодой красотке в надежде, что она родит ему ребенка. Но ребенка она ему не родила, а, после того как вытрясла из него немало денег, потребовала развода и содержания. При этом она ссылалась на железный довод: супруг - импотент. Вот тогда-то дядюшка и вспомнил обо мне; но не подумайте, что после этого я катался как сыр в масле. Это был ужасно прижимистый и тираничный старик, считал каждый грош, расходуемый на мое содержание, и стремился во что бы то ни стало сделать из меня финансиста, с тем чтобы впоследствии я принял на себя руководство его собственным банком. "Не говори мне о банках, Уильям, - предупреждаю я мысленно. - Не береди душу". Сеймур пристраивает в углу рта сигарету, пускает в ход зажигалку и выбрасывает на аллею свои длинные ноги. Недостает только стола, чтобы положить на него ноги. - Так что мне пришлось поступить на финансовый факультет. К счастью, вскоре мой дедушка, не оправившись после сердечного удара, отошел в мир иной. Воспользовавшись этим, я переметнулся на социологию. Честно говоря, никакой тяги к социологии я не испытывал. Меня покорило красноречие мистера... назовем его мистер Дэвис, который был профессором истории социологии. Этот мистер... Дэвис слыл настоящим светилом мысли... - К какой же школе он принадлежал? - К вашей. Да, да, именно к вашей. Разумеется, он был достаточно осторожен и в своих лекциях не переступал границ дозволенного, зато, когда мы собирались у него дома, он говорил как убежденный марксист и излагал нам принципы исторического материализма. Чудесная школа для дебютанта, не правда ли? - Все должно было зависеть от того, насколько успешно вы постигали науку. - Очень успешно! И с редкой увлеченностью. Тем более что многие вещи, касающиеся социального неравенства, о котором нам говорил мистер... Дэвис, я уже познал на практике. Он говорил нам то, что другие профессора старательно замалчивали; и порой у меня было такое чувство, будто профессор изрекает вслух истины, которые до этого дремали во мне как смутные догадки. Исключительный человек. - А потом? - Эх, потом, как обычно случается, в результате некоторых мелких осложнений ореол моего божества поблек! Ничто не вечно под луной, не правда ли, Майкл? Закон непрерывного изменения и развития или как там... Устав сидеть с протянутыми ногами, Сеймур закидывает одну на другую и всматривается в сочную зелень кустарника, за которой поблескивают воды канала и темнеют корпуса стоящих напротив кораблей. - Осложнений, в сущности, было только два, и первое из них, пусть и не особенно приятное, я как-нибудь сумел бы пережить, если бы за ним не последовало второе. В ту пору я дружил с девушкой. Это была моя первая любовь, и, если не ошибаюсь, единственная... Девушка без конца кокетничала своими научными интересами и делала вид, что жить не может без высокоинтеллектуальных разговоров. В действительности же это была обыкновенная самка, жаждавшая самца; я же всегда относился с холодком к такого рода удовольствиям, от чего, представьте себе, не умер. Не хочу сказать, что мне был чужд инстинкт продолжения рода, но эти вещи не особенно занимали мое воображение. Словом, я был человеком холодного темперамента. Если была на свете женщина, способная все же согреть меня, то я нашел ее в лице этой девицы, однако она предпочла согревать другого - точнее, моего любимого профессора, сочетая при этом сладострастие с подлостью. Сеймур швыряет в невидимую самку окурок и снова вытягивает ноги поперек аллеи. - Но это было всего лишь сентиментальное приключение, а подобные приключения, как я уже сказал, не имели для меня рокового значения, тем более что я так до конца и не понял да и не горел желанием понять, кто положил начало этой подлой связи - моя приятельница или профессор. А тем временем случилось второе несчастье... Американец поднимает глаза на меня: - Может, вам уже надоело? - Почему? Напротив. Он и в самом деле не столько надоедает, сколько озадачивает меня своими речами. Ведь этот человек не из разговорчивых и, если все же без конца говорит, значит, делает это с определенной целью, а какую цель он преследует, исповедуясь передо мной, я пока не знаю. Не менее трудно установить и степень правдивости исповеди. - Так вот. Я и два других последователя профессора - Гарри и Дик - так загорелись под действием его проповедей, что решили от его революционной теории перейти к революционной практике. В результате в одно прекрасное утро наш факультет был весь оклеен листовками против ретроградного буржуазного образования. Нас троих сразу же вызвали к декану для дачи объяснений, но, так как мы упорно отрицали свою причастность к истории с листовками, все ограничилось тем, что нас оставили на подозрении. Тайная группа тут же распалась. Каждый из нас был убежден, что кто-то из двух других - предатель, а кто станет готовить революцию вместе с предателем? Гарри и Дику и в голову не пришло, что мистер, назовем его Дэвис, тоже был в курсе дела, а если бы они и сообразили, то едва ли могли бы допустить, что Дэвис способен совершить донос. А вот я допускал, и, может быть, именно потому, что сентиментальное приключение уже малость подорвало мою слепую веру в любимого учителя. Сеймур снова меняет позу и снова закуривает. - Я и в самом деле вам не надоедаю? - Вы, наверно, считаете, что и другим все так же надоедает, как вам? - спрашиваю в свою очередь. - Не знаю, случилось ли с вами такое, но, когда чувство, которым вы очень дорожите, начинает колебаться, у вас появляется властное стремление расшатать его вконец, вырвать с корнем и выбросить к чертовой бабушке. Начеркал я собственноручно один лозунг против университетского мракобесия и, прежде чем отстукать его на машинке, понес показать к Дэвису. Он посмотрел, посоветовал внести несколько мелких поправок, а затем говорит: "Боюсь, как бы ты, мой мальчик, не навлек на себя беду этими мятежными действиями". "О, - сказал я небрежно, - риск невелик". "Кто, кроме тебя, знает про это?" "Только Гарри и Дик". "Во всяком случае, когда будете расклеивать, смотрите в оба". "Расклеиваться они будут рано утром, когда аудитории еще пустуют", - все так же небрежно ответил я. Рано утром в аудиториях действительно было совсем пусто, но меня все же сцапали, едва я принялся за вторую листовку. На этот раз сомнений насчет того, кто предатель, быть не могло. Дэвис сделал свой донос незамедлительно, рассчитывая на взаимные подозрения между мной и моими товарищами. - И вас исключили? - Исключили бы, не заговори во мне здравый смысл. Во всяком случае, мой труд "Структура капитализма как организованного насилия", который я начал писать, так и остался незаконченным. И с этого момента я стал смотреть на марксистские идеи как на идеи беспочвенные. - Не понимаю, что может быть общего между марксистскими идеями и подлостью вашего профессора. - Разумеется, ничего общего. Я далек от мысли валить вину на марксизм за двуличие Дэвиса. Просто-напросто с глаз моих свалилась пелена, и я стал понимать, что идеи, пусть даже самые возвышенные и благородные, теряют свою ценность в руках человеческого отребья. Я бы даже сказал, что огромная притягательная сила возвышенных идей, их способность увлекать людей, вводить в обман так велика, что это создает опасность. - Вы обладаете редкой способностью ставить все с ног на голову... - Да, да, знаю, что вы хотите сказать. Только позвольте мне закончить. Так вот, речь зашла о моем труде, незавершенном и бесполезном, как любое человеческое дело. Впрочем, не совсем. Когда меня задержали и после тщательного обыска в моей квартире отвели к сотруднику Федерального бюро, он мне сказал: "Судя по этой рукописи, - имелся в виду упомянутый труд, - вы достаточно хорошо усвоили марксистскую доктрину. Это может очень пригодиться, если ваши знания будут использованы должным образом. Поймите, друг мой: кто в свои двадцать лет не был коммунистом, у того нет сердца. Но тот, кто и после двадцати лет продолжает оставаться коммунистом, тот лишен разума. Вам, должно быть, уже более двадцати?" Человек выдал мне еще несколько проверенных временем афоризмов, а затем приступил к вербовке. Сеймур замолкает, как бы ожидая, что с моей стороны последует какой-нибудь вопрос, однако задавать вопросы у меня нет желания, по крайней мере сейчас. - Для большей ясности необходимо сказать, что при вербовке я очень упорствовал, хотя делал это лишь ради того, чтобы придать себе больший вес. А вот когда меня пытались связать по дружбе с Дэвисом, мне удалось сохранить твердость до конца. Мне доверили самостоятельное задание, я стал быстро продвигаться и не только обогнал Дэвиса, но даже, если мне память не изменяет, сумел ему маленько напакостить. Я человек не мстительный, Майкл. Не потому, что считаю мщение чем-то недостойным, нет, оно вызывает излишнее переутомление, трепку нервов. Но в случае с Дэвисом я с этим считаться не стал. Отомстил ему за попранные иллюзии молодости. Со временем же я понял, что, по существу, мне бы следовало благодарить его... Сеймур умолкает, на этот раз надолго. - Вы возненавидели людей, которых любили, а вместе с ними возненавидели все человечество, - говорю я ему. - Зачем преувеличивать? - устало отвечает американец. - Никого я не возненавидел. А к тем двоим испытываю нечто вроде благодарности за то, что отрезвили меня. - Но ведь они жестоко ранили вас. - Раны пустяковые. - Да, но зато они постоянно болят. - Особенно не чувствую, чтобы они болели. В какой-то мере напоминает застарелый ревматизм - дает о себе знать, как только начинает портиться погода. Он смотрит на часы. - Ну что ж, не пора ли по домам? "По домам, не по домам, а банки уже закрыты", - отвечаю про себя, поднимаясь со скамейки. Мы опять идем по дорожке, но на сей раз к стоящей за рестораном машине. - Все это не столь важно, - поводит итог Сеймур, - важнее другое: понять, как непригляден этот мир людей-насекомых, и почувствовать себя свободным от всех его вздорных законов, норм и предписаний. Свободным, Майкл, совершенно свободным, понимаете? - Неужели вы считаете себя совершенно свободным? - Да! В пределах возможного, конечно. - Вы хотите сказать, что теперь свободны и от бюро расследований, и от разведывательного управления? - О нет! Я не собираюсь говорить больше того, что уже сказал! - отвечает Сеймур и неожиданно смеется чуть хриплым смехом. 6 Мне совсем не до научных исследований, но ничего не поделаешь; в целях легализации и следующий день приходится начать с науки. Опять наведываюсь в священный храм - Королевскую библиотеку - и даже беру на дом книгу "Миф и информация" некоего Уильяма Т.Сеймура. Затем, выскользнув на улицу уже знакомым путем, сажусь в первое попавшееся такси. Пока машина летит к центру, я бегло листаю книгу Уильяма Т.Сеймура, чтобы убедиться, что в ней отражены знакомые мне идеи. Труд выдержан в строго научном стиле, но строгость эта и, пожалуй, сухость скорее подчеркивают мизантропическое звучание этих идей. Выйдя из машины в заранее намеченном пункте, я без промедления впрягаюсь в банковские операции. В это утро ветер сильнее обычного, и в нем уже ощущается холодное дыхание осени. В данный момент это природное явление для меня не помеха, напротив, попутный, почти ураганный ветер лишь ускоряет мой стремительный бег от банка к банку. Давать подробное описание моих визитов в эти солидные учреждения означало бы без конца варьировать уже знакомые две фразы. Мою, выражающую желание внести какую-то сумму на счет господина Тодора, и банковского чиновника, выражающего недоумение по поводу того, что я ищу какого-то несуществующего Тодора. Несуществующего - что правда, то правда. И все же... Единственное утешение - проверка идет довольно быстро. Перебрасываюсь на такси в другой, более отдаленный квартал, потом в третий. Список неисследованных учреждений становится все меньше, а тень сомнения в моей голове все больше сгущается. Быть может, я иду по следу человека, которого давно нет в живых? А может, человек этот, живой и здоровый, находится где-то очень далеко от этого города ветров? Вхожу в какой-то третьеразрядный банк. Помещение не слишком респектабельное: вместо мраморных плит - обыкновенный дощатый пол, почерневший от мастики, вместо бронзовых люстр - засиженные мухами шары, излучающие слабый свет в полумраке хмурого зала. Подхожу к окошку, где принимают вклады, и произношу свою обычную фразу. Чиновник, не вставая с места, выдвигает ящик с карточками. Клиентура этого банка, очевидно, столь немногочисленна, что картотека легко вместилась в один ящик. Чиновник выхватывает новую зеленую картонку, подносит ее к очкам, потом смотрит поверх очков на меня и сообщает: - У нас есть Тодороф, а не Тодор... - Проживающий на Риесгаде, двадцать два, не так ли? - Нет. На Нёрезёгаде, тридцать пять, - отвечает чиновник, еще раз кинув взгляд на картонку. - Значит, не он. Извините, - бормочу я. И тотчас же иду искать такси. Нёрезёгаде - это нечто вроде набережной, тянущейся вдоль искусственных озер. Машина останавливается возле указанного перекрестка, то есть домов за десять от нужного места. Когда же я добираюсь пешком до N_35, меня как громом поразило - оказывается, этим номером отмечено большущее шестиэтажное здание. Шесть этажей, по три или четыре квартиры на каждом - ступай ищи в этом лабиринте интересующего тебя Тодорофа! Войдя в подъезд, наспех просматриваю надписи на почтовых ящиках, чтобы удостовериться в том, что мне заранее известно: фамилия "Тодоров" отсутствует среди них. Зато на стене висит небольшое объявление, что сдается квартира. В настоящий момент в квартире я не нуждаюсь, но объявление все же пригодилось. Позади меня вдруг слышится чей-то голос: - Вы кого-то ищете? Это портье, высунувшийся из своей клетушки. Как у всякого серьезного портье, у него хмурая физиономия и недоверчивый взгляд. Но одари он меня лучезарной улыбкой, я и тогда едва ли стал ему рассказывать, что меня сюда привело. Портье, как известно, работают на полицию, что же касается этого, то он, возможно, снабжает информацией и еще какое-нибудь ведомство. - У вас тут сдается квартира, - говорю без тени дружелюбия, потому что чем любезнее ты относишься к подобным скотам, тем они становятся подозрительней. - Есть одна свободная, - неохотно сообщает портье. - Но господин Мадсен унес ключ, и я не могу вам открыть. - А не могли бы вы позвонить господину Мадсену? - Могу, почему же? Но он возвращается только к вечеру, но и тогда... - Может, мне наведаться завтра? - Завтра воскресенье. Меня вы завтра не найдете, - с нескрываемым злорадством отвечает портье. И, удовлетворив в какой-то мере свой инстинкт инквизитора, добавляет: - Приходите на той неделе. Будь я сейчас в Королевской библиотеке, мне бы следовало на время прервать научные изыскания и примерно в час дня заглянуть в кабинет мистера Сеймура. Но библиотека отсюда далеко и еще не пробило и двенадцати, так что мне можно заняться другим делом. Взяв такси, сообщаю адрес, однако шофер заявляет, что не знает такой улицы. К сожалению, мне она тоже не знакома. Я назвал один из адресов, записанных в моей памяти при просмотре маленьких объявлений в "Экстрабладет". Человек за рулем все же решил пренебречь неприятностями, которые сулит езда в неизвестность. После того как мы дважды справлялись у полицейских на перекрестках и после того как мы дважды обращались с расспросами к случайным прохожим, шофер останавливается на какой-то глухой улочке не менее глухих кварталов. Отпускаю машину с риском остаться без средств отступления, вхожу в неприбранный подъезд дома N_12 и поднимаюсь по узкой неосвещенной лестнице. Пятнадцать минут спустя я уже снова на улице, в этом мире, полном загадок, точнее, в этом почти незнакомом пригороде. Почти, но не совсем, потому что, пока ехал на такси, я успел зафиксировать в памяти несколько ориентиров, и прежде всего небольшую площадь с автобусной остановкой и гаражом, снабженным огромной, проржавевшей от датских дождей вывеской: "Прокат автомобилей". В этом городе, где расстояния так же ощутимы, как и цены на такси, "Прокат автомобилей" - полезная вещь, заслуживающая самого серьезного внимания. И я направляюсь к гаражу, бесстрашно ныряю под триумфальную арку с ветхой вывеской, и перед моими глазами встает целая гора таратаек, начисто выпотрошенных. Будем надеяться, что даваемые напрокат автомобили подбирают не здесь. Мой взгляд падает на небольшую площадку, свободную от покойников и украшенную двумя желтыми бензоколонками "Шелл". Немного в стороне темнеет фасад не то конюшни, не то угольного склада. Пользуясь скудным теплом полуденного солнца, двое мужчин расположились на скамейке у барака и обедают. Если не считать нескольких ломтиков колбасы, обед состоит в основном из прославленного датского пива. Возлияния, судя по числу бутылок "Тюборг", расставленных вдоль скамейки и под нею, поистине обильные. Мужчина помоложе, со светлыми голубыми глазами и копной волос, словно сделанных из свежей соломы, замечает мое присутствие и что-то тихо говорит на родном языке - вероятно, "что вам угодно". Сообразив, что я иностранец, он повторяет вопрос на плохом английском и, поняв, что мне угодно получить машину напрокат, информирует того, что постарше, опять на родном языке. Тот кивает и делает рукой широкий жест с тем добродушием, которое бывает свойственно человеку, довольному своим обедом. Отрадно все же, что рука его указывает не на братскую могилу таратаек, а на зияющую пасть конюшни. Прохожу в полутемное помещение и кое-как убеждаюсь, что там действительно стоит несколько машин. Минуту спустя, прервав свою трапезу, с тем же добродушным видом появляются служители гаража. Младший поворачивает выключатель, и наличность автомобильного парка так и засверкала при тусклом желтом свете. Наличность эта исчисляется цифрой "пять". Нельзя сказать, чтобы эти экипажи сильно отличались от своих собратьев, ржавеющих на свалке. Пока я хожу и осматриваю пятерку ветеранов автомобильного племени, старший из мужчин что-то лопочет на своем языке, а младший торопливо переводит: - Шеф говорит, что если вам нужна машина для работы, то лучше всего взять "волво". Старший опять что-то выдает, и младший тут же поясняет мне: - Шеф говорит, что "мерседес" представительней, но, если вам нужна машина для работы, лучше всего взять "волво". Тут старший делает третье замечание, сопровождая его категорическим жестом, и адъютант с соломенными волосами добросовестно переводит: - Шеф говорит: если возьмете "волво" - полная гарантия! Шеф сам его ремонтировал. Исключительная машина, говорит. После непродолжительных раздумий я останавливаюсь на "волво" и не без робости спрашиваю, способна ли эта машина двигаться. На этот вопрос адъютант с соломенной прической, даже не прибегая к помощи шефа, довольно бойко отвечает: - Она не едет, а летит! Если вам нужна машина для работы, берите "волво"! Это страстное выступление в защиту "волво" кладет конец моим колебаниям. Я устраиваюсь в утробе этого праотца автомобилей, включаю зажигание и, к своему удивлению, еду. Сделав два-три тура по очищенной от железного лома площадке, я подъезжаю к бензоколонке, останавливаюсь и в сопровождении молодого служителя гаража иду в контору. Своими размерами контора едва ли превышает два квадратных метра, туда входим только мы вдвоем; шеф тем временем, усевшись на скамейку, наслаждается остатками летнего тепла и датского пива. Адъютант заносит в заплесневелый блокнот необходимые в таком случае данные из моего паспорта, адрес и спрашивает: - На какой срок? - На неделю. - Двести крон. Цена не такая уж дикая, но, как всякий уважающий себя клиент, я считаю нужным заметить: - Не много ли? - Много? За "волво"?! - восклицает адъютант с оттенком удивления и гнева. Потом под новым наплывом добродушия идет на уступки: - Если вы возьмете машину на целый месяц, вы заплатите всего четыре сотни. Жест прямо-таки расточительный, и все же я решаю ограничиться неделей. Целый месяц!.. Я не знаю, что со мной будет через два дня, а мне предлагают машину на целый месяц. Выкладываю необходимую сумму, ставлю неизбежную подпись, и сделка закончена. Простившись с автомобильными реставраторами, сажусь в "волво" и с оглушительным ревом пролетаю под триумфальной аркой со ржавой вывеской: "Прокат автомобилей". Уже без четверти час, а я, прежде чем возвратиться в отель, должен еще кое-что сделать. Включаю третью и энергично нажимаю газ. "Волво" и в самом деле довольно резва для своего возраста, и через каких-то десять минут я уже на окраине города, ищу улочку, известную мне только по карте. Час тридцать, я снова в центре. От Вестерброгаде сворачиваю влево и оставляю своего "волво" в заранее выбранном гараже, находящемся прямо за бульваром. Не потому, что мне стыдно передвигаться по главным улицам на этом патриархе автомобилей, а просто я жалею его усталое сердце. Мне ничего не стоит вернуться в отель пешком, тем более что попутный ветер опять подталкивает в спину. Но у меня такое чувство, что мои американские знакомые могут зайти ко мне в отель, и затевать игру в прятки не следует. Так что снова приходится прибегать к этому разорительному виду транспорта - такси. Мои американские знакомые... Их двое. Больше не слышно разноязычной речи в кулуарах конгресса, на приемах нет больше пестрого сборища у Тейлоров, нет Дороти. Нет ни глухого Хиггинса, ни потного Берри. Светская суета и сентиментальные сцены незаметно сменились покоем и одиночеством. Словно какой-то незримый режиссер вводил в мою жизнь одно за другим действующих лиц и, после того как они проваливали свои роли, устранял их. И вот теперь из всей труппы остались только мы вдвоем с режиссером, если исключить Грейс, которая вчера уже не явилась на нашу встречу. Словом, все утихло и успокоилось, только эта их тишина совсем меня не успокаивает, потому что чует мое сердце, что это затишье перед бурей. Кое-кто мог бы сказать, что до сих пор все шло вполне естественно и нечему, мол, удивляться, если в большом городе одни уезжают, другие остаются. Слишком даже естественно, добавил бы я. Но когда эти естественно развивающиеся события следуют определенной логике, это уже наводит на размышления. У Сеймура уверенный почерк, и он умеет, не допуская "правописных" ошибок, выписывать внешне невинные завитушки, однако это не мешает мне проникать в их скрытый смысл. И констатировать, что упускаю время, хотя я в этом и не виноват. Было бы идеально, если бы я уже сложил свой чемодан, зарегистрировал билет на самолет или даже летел в обратном направлении. А я все еще не установил адреса Тодорова и все еще не уверен, ступала ли вообще когда-либо нога какого-нибудь Тодорова в том шестиэтажном доме, или дом служит лишь ловушкой для таких, как я. Такси останавливается возле стеклянной двери отеля "Кодан". Расплатившись с шофером, выхожу из машины и направляюсь к входу. Вдруг с противоположного тротуара меня окликает Грейс: - Мистер Коев! Перед "плимутом" Сеймура стоит секретарша, а за рулем невозмутимо восседает сам владелец. - Вы сегодня, кажется, убежали из библиотеки, а вот от нас вам убежать не удастся, - тихо говорит Сеймур, через окно протягивая мне руку. - У меня и в мыслях не было убегать из школы, - возражаю я и в качестве вещественного доказательства показываю томик, озаглавленный "Миф и информация". - Видимо, мы просто разминулись. - Ваше мнение мне очень интересно, - признается американец, бросив взгляд на томик. - Суетность мне чужда, но все же приятно знать, что хоть один человек полистал твою книжку. Смотрите, с тех пор как вышла в свет, она, вероятно, еще не раскрывалась. К книге и в самом деле еще не прикасались человеческие руки, и боюсь, что она и дальше будет хранить свою девственность. - Мы приготовили для вас сюрприз, - объявляет своим бесцветным голосом Грейс. - Поедемте на пляж. Сюрприз совсем в другом - и я в первый же момент это заметил, хотя делаю вид, что ничего особенного не вижу. Секретарша в очень коротком и очень элегантном летнем платье, с голубыми и белыми цветами, в туфельках на высоком каблуке, красиво причесана, а самое главное - стеклянно-роговая бабочка очков больше не сидит у нее на носу. К новым элементам туалета следует прибавить кое-что из того, что она до сих пор прятала: сине-зеленые глаза, полуобнаженная грудь и бедра, до того стройные, что начинает казаться, будто Грейс взяла их где-то напрокат. Я сажусь на место смертника ввиду отсутствия Дороти, секретарша устраивается сзади. - Идея поехать на пляж целиком принадлежит Грейс, - уточняет Сеймур, как бы извиняясь. Включив зажигание, он, как обычно, рывком трогается с места, но, поскольку, как уже было сказано, Дороти нет в машине, придерживается разумной скорости. - Если хотите, мы можем пообедать на пароходике, - предлагает американец после короткого молчания. - Говорят, там весьма недурно готовят. И потом небольшая прогулка... - О нет! Сыта по горло морскими прогулками, - решительно возражает секретарша. - Поедемте на пляж! - Вам хочется показать нам свою фигуру, дорогая! - любезнейшим тоном поясняет Сеймур. И, обращаясь ко мне, продолжает: - Моя помощница начинает проявлять не свойственное ей тщеславие, Майкл. Не знаю, то ли это влияние Дороти, то ли вы оказываете на нее такое действие. - Вы мне льстите, Уильям. Насколько я понимаю, мужчина, способный переменить вкус женщины, еще не родился. - Может, это покажется вам нахальством, но я попрошу вас найти другую тему для разговора! - подает голос Грейс. Как я уже не раз мог заметить, секретарша держится с Сеймуром не как с шефом, исключая, может быть, те случаи, когда она выполняет обязанности по службе, как было, к примеру, на симпозиуме. И, что более странно, шефа это нисколько не беспокоит. - Ее задело... - говорит американец как бы про себя. - Еще одна новость. Насколько я разбираюсь в медицине, люди сперва идут на пляж, а потом уже обедают. У моих же спутников получается наоборот. Мы хорошо поели в небольшом ресторанчике и лишь после этого отбываем на море. Пляж на Бель Вю со своими белыми палатками напоминает поселение индейцев. Эти палатки здесь именуют вигвамами за их форму. Хотя время клонится к вечеру и ветер устрашающе треплет стенки палаток, мы втроем далеко не единственные "индейцы" в этих местах. Множество горожан обоего пола, лежа на песке или на травке, наслаждается субботним днем, который бывает только раз в неделю, и теплым солнышком, которое заглядывает сюда и того реже. Сеймур снимает три вигвама, и я втискиваюсь в один из них, чтобы проверить, налезут ли на меня плавки, купленные по пути на пляж. Когда после удачной примерки я выхожу наружу, то застаю на песке только Грейс, лежащую на голубом банном халате. Хотя эта женщина явно не в ладах с модой, она все же понимает, что голубое ей идет. - А где Уильям? Секретарша кивает в сторону моря. Американец успел погрузиться до плеч в воду. Какое-то время он стоит неподвижно и смотрит в нашу сторону, но расстояние не позволяет установить, то ли он глядит именно на нас, то ли просто созерцает панораму берега. Потом он поворачивается к нам спиной и размеренными движениями опытного пловца удаляется в море. С синеющего водного простора мой взгляд перемещается на золотистую полоску песка, точнее, в тот его сектор, где возлежит Грейс. Если бы два дня назад кто-нибудь сказал мне, что эта стройная, безупречно изваянная фигурка принадлежит Грейс, я бы счел его ненормальным. Только никакой тут ошибки нет: лежащая на голубом халате грациозная красотка - не кто иной, как мужественная секретарша Уильяма Сеймура, автора книги "Миф и информация". Интересно, осмелится ли этот автор утверждать, что лежащее передо мной существо - тоже миф. Грейс ощущает на себе мой изучающий взгляд, но, вместо того чтобы смутиться, прозаично бросает мне: - Садитесь же, чего торчите! Она уступает мне часть своего халата. - Вы вчера не обедали с нами. Вас что, не пригласили? - спрашиваю, лишь бы не молчать. - Пригласили, только так, чтобы я не пришла. И оттого, что признание совпадает с моим предположением, оно звучит неожиданно. - Вам меня недоставало? - в свою очередь любопытствует Грейс. - Очень. - В том смысле, что мое присутствие спасло бы вас от неприятного разговора? С этой женщиной надо быть поосторожней. Как говорит Сеймур, она так легко угадывает ваши мысли, что это становится опасным. - Вы переоцениваете мой практицизм, - пробую я возразить. - И недооцениваете себя. Я снова перевожу взгляд на гармоничные формы, находящиеся в непосредственном соседстве. - Вы слишком бесцеремонно меня изучаете, - безучастно роняет женщина. - Чисто научный интерес. - Если я не ошибаюсь, вы занимаетесь социологией, а не анатомией. - Понимаете, есть социологи, которые считают, что структура общества соответствует структуре человеческого организма. - Да, имеется в виду органическая школа. Она смотрит на меня своими сине-зелеными глазами и спрашивает: - Майкл, вы действительно социолог? - А кто же я, черт возьми, по-вашему? Разве шеф ваш не социолог? - Именно это меня интересует: вы такой же социолог, как он? - Нет, я не такой. Я отношусь к другой школе. - Да, верно: к органической... Так, выходит, меня вам вчера недоставало? - Очень. - Вопреки тому, что любовь для вас феномен? - Любовь?.. Оставьте в покое громкие слова. Пускай ими пользуются литераторы. - Тогда какое же слово употребите вы? - Влечение... Симпатия... Даже, может быть, дружба... Откуда мне знать? В стилистике я не силен. - Симпатия... Дружба... Неужто, по-вашему, дружба - это нечто меньшее, чем любовь? - Как вам сказать. Во всяком случае, это нечто иное. Любовь - это как бы инфекционное заболевание, стихийное бедствие, нечто такое, что обрушивается на вас неожиданно, в чем нет ни вины вашей, ни заслуги. А дружба - это сознательное отношение... - Рациональная сделка между двумя индивидами, - формулирует Грейс. - Отнюдь. Там, где есть сделка, дружбы не существует. А там, где дружба, не обойтись без чувств. Но имеются в виду осознанные чувства, не эмоциональное опьянение. - Ага! Выходит, я должна быть польщена? - Боюсь, что вы немного забегаете вперед. - Ваша резкость делает вас поразительно похожим на Сеймура. О какой же дружбе идет речь? - Дружба делится на разные виды, Грейс. И потом, очень важен период ее развития... - Вы назвали меня по имени? - А вам это неприятно, да? - Напротив, это доказывает, что наша дружба крепнет. В таком случае когда мы снова увидимся? Я как-то сам привык задавать этот вопрос, но, видно, времена меняются. - Когда у вас найдется для меня немного времени? - Все мое время принадлежит вам, - расщедривается женщина. - Внеслужебное, разумеется. Виды и периоды развития для меня не существуют. - Думаю, что было бы удобнее всего вечерком, только попозже. - А я считала вас смелым человеком. - Считайте и впредь. Однако некоторые меры предосторожности не повредят. - Лекция о дружбе закончилась. Началась лекция о предосторожности. - Куда же пропал Сеймур? - бросаю я вместо ответа. - Он, должно быть, уже за горизонтом. - Раз уж мы заговорили о смелости, вашему шефу ее не занимать. - О, это смелость тех, которые особенно не дорожат жизнью. - Так же, как Дороти? - Почти. Две разновидности неврастении. - А вы? - Я из третьей разновидности... Но вы забыли уточнить время и место... - Программа в "Амбасадоре" начинается в одиннадцать. Если это место и этот час вас устраивают... Она неожиданно оборачивается в мою сторону и спрашивает: - Скажите, Майкл, вы боитесь Сеймура? - С какой стати я должен его бояться? - А я боюсь... Интересно... - задумчиво произносит Грейс. - Вы думаете, что Уильям что-то подозревает? - Подозревает? - Она насмешливо вскинула брови. - Он не из тех. Не подозревает, а знает наверняка, хотя в замочную скважину заглядывать не станет и и вопросов не будет задавать. - Ну и? - И - ничего. Сеймур не такой человек, чтобы обнаруживать свою заинтересованность. И если кто-нибудь и раздражает его, то это не вы. Впрочем, он вообще не станет обращать внимания на такие дела. - Держу пари, что речь идет обо мне!.. - слышится над нами голос Сеймура. - Когда третий отсутствует, неизбежно разговор пойдет о нем. Американец появился из-за вигвама совершенно неожиданно, как будто вырос из-под земли. По его телу еще скатываются капли воды, и, судя по его виду, у него отличное настроение. - Вы догадались, - усмехаюсь я в ответ. - Хотя трудно сказать, о вас шел разговор или о нас. - Да, да, взаимосвязь явлений в природе и обществе. По этой части вы, марксисты, доки. Он кутается в свой халат и говорит почти как оптимист: - А вода чудесная!.. Попробуйте, Майкл. Вообще наслаждайтесь теми малостями, которые предлагает вам жизнь, пока не превратились в очередной труп и не вступили в холодное царство Большой скуки. Программа в "Амбасадоре", кроме избитых номеров по эквилибристике и восточных танцев, исполняется самими посетителями. Мы с Грейс вносим свою лепту: топчемся на месте посреди запруженной площадки. В отличие от Дороти, секретарша не вкладывает в танец сладостной неги, а ограничивается голым техницизмом. Иными словами, эта безупречная женщина бесчувственна, как гимнастический снаряд. Десятиминутного топтания на месте вполне достаточно, чтобы мы могли с сознанием исполненного долга вернуться к своему столику. - Шампанское выветрилось, - говорит Грейс, касаясь губами бокала. - Программа закончилась. Не пора ли нам расплачиваться? Я подзываю кельнера, который за соседним столом занят весьма деликатным делом - откупориванием шампанского. - Вы не станете возражать, если я расплачусь? - спрашивает женщина и тянется к сумочке. - Вы без особого труда могли бы придумать другой способ меня задеть, - говорю я. - У меня не было желания вас задевать. Но ваши средства ограничены. - Меня это нисколько не заботит. Как только средства кончатся, сажусь в поезд - и порядок. - Потому что вы всего лишь бедный стипендиат, верно, Майкл? - Так же, как вы, всего лишь бедная секретарша. - Не такая уж бедная. У Сеймура немало отрицательных качеств, но скупости среди них нет. Плачу по счету, и мы встаем. - Куда пойдем, в мой отель или в ваш? - деловито спрашивает Грейс, пока мы петляем между столиками. - Куда вы предпочтете. - Мне безразлично, - пожимает плечами женщина. - Должно быть, и там и там подслушивают. - Вы предполагаете или знаете? - Это почти одно и то же. Я редко ошибаюсь в своих предположениях, Майкл. Я помогаю Грейс надеть легкое вечернее пальто и, после того как мы вышли на улицу, спрашиваю: - Зачем, по-вашему, нас станут подслушивать? - Спросите у тех, кто устанавливал аппаратуру, - сухо отвечает женщина. Она вдруг останавливается на тротуаре и смотрит мне в глаза, прямо, открыто. - Вы очень посредственно играете роль наивного простачка и глубоко ошибаетесь, полагая, что имеете дело тоже с наивными простачками. - Лично вас я не заподозрил бы в наивности. - Вот именно, вы принимаете меня за обманщицу, которая наивно воображает, что ей удастся обвести вас вокруг пальца. Она идет дальше по пустынному, освещенному неоном тротуару. Прямо перед нами на темном небе отчетливо выступает остроконечная башня городской ратуши, сияющая под лучами скрытых прожекторов. Где-то вдали гудит военный самолет. Какое-то время женщина шагает молча, потом снова говорит: - Знаю, вы и сейчас мне не поверите, но мне просто осточертела жизнь, где все считают тебя мошенником и настораживаются при виде тебя - и свои, и чужие. - Охотно верю. Только мир этот не мною придуман. - Кто его придумал, я не знаю, но вы ведь тоже частица этого мира. Вот послушайте! Грейс хватает меня за руку и снова останавливается, вслушиваясь в нарастающий гул самолета. - Слышите? Кружат, таятся, подкарауливают... И в небе, и на земле, и даже у себя в постели... В этом вся их жизнь, смысл всей их жизни... - А это не просто пустая забава, - возражаю я, потихоньку высвобождая руку. - Решается судьба человечества. - Да, да, понимаю: и каждый трубит, что именно он спасает человечество. Только не кажется ли вам, что чем шире развертываются спасательные операции, тем больше шансов у человечества взлететь на воздух? - Похоже, что работа у Сеймура действует на вас губительно, - замечаю я. - Социология, не говоря уже обо всем остальном, толкает вас в трясину пессимизма. Подыщите себе что-нибудь более спокойное. - На более спокойных местах обычно хуже платят, - поясняет Грейс. - И потом, ненамного они спокойнее. В сущности, Уильям вытащил меня из такого более спокойного места, я должна быть ему благодарна за это... - Но получается наоборот. - Выходит, так. - А вам нечего горевать, не вы одна такая. Человек - неблагодарное животное. - Сеймур нашел меня в одной экспортной конторе, где я была второразрядной стенографисткой. - Сеймур занимался экспортом? Экспортом социологии, конечно. - Он проявил ко мне интерес, но я его отвадила, так как понятия не имела, что он собой представляет, и, может быть, именно потому, что я его отвадила, его интерес ко мне возрос, он взял меня к себе, и я стала получать в три раза больше, чем на старом месте, не говоря уже о разных поездках и обо всем прочем. Мы сворачиваем на небольшую улицу, где находится отель Грейс. Шум самолета давно заглох где-то далеко над морем, и в глухой ночи раздаются лишь наши неторопливые шаги. - Вы совсем неплохо устроились, - нарушаю идиллическую тишину. - Не понимаю, чего вам еще надо? - Не понимаете? Вы способны читать лекции о дружбе и тем не менее не в состоянии понять простых вещей. - Но ведь у вас приятель что надо. Умен, смел, богат и, как сегодня выяснилось, прекрасного телосложения... - Вы правы, - кивает женщина как бы сама себе. - Вы и в самом деле ничего не понимаете... Кафе-кондитерская небольшая, но в ней есть все, что мне в данный момент нужно, - "эспрессо", богатый ассортимент шоколадных конфет и добродушная хозяйка с пухленьким личиком. Поэтому, проинспектировав добрый десяток подобных заведений, я захожу именно сюда. В это раннее воскресное утро я тут единственный посетитель и, вероятно, еще долго буду оставаться в единственном числе. Зато можно выпить кофе и неторопливо изучить полки с красочными коробками конфет, перевязанными ленточками. - Я бы хотел послать в подарок коробку хороших конфет, - говорю, подойдя к стойке. - Понимаете, сегодня воскресенье... - нерешительно отвечает женщина на английском, который ничуть не лучше моего. - Верно. Но у человека, которому я хочу сделать подарок, именно сегодня день рождения. Хозяйка кладет тряпку, которой вытирала кофеварку, и кричит в соседнее помещение: - Эрик! Потом добавляет: - Я своего малого пошлю. Какие вам конфеты? - Что-нибудь очень хорошее. Оттого что конфеты потребовались очень хорошие, женщина становится сговорчивее. Она снимает с полки три-четыре большие коробки и начинает рассказывать о достоинствах каждого лакомства в отдельности. В этот момент в кондитерскую врывается "малый". Это разбитной двенадцатилетний сорванец со вздернутым носом. Выбрав коробку дорогих конфет, я сообщаю курьеру-практиканту самые необходимые данные: - Господину Тодорову, Нёрезёгаде, тридцать пять. Не знаю точно, на каком этаже, потому что он там поселился недавно, но квартиру вы сами найдете. - Найду, не беспокойтесь, господин, - отвечает курьер-практикант с уверенностью, которая меня радует. Как гласит моя поговорка, "День без Сеймура - потерянный день". Но в последнее время в моем календаре таких потерянных дней не бывает. Даже в воскресенье, которое по христианскому обычаю считается днем отдыха, Уильям пригласил меня после обеда к нему в гости. Чтобы отомстить за эту любезность и пораньше ретироваться, я являюсь к нему уже в два часа. Только моя надежда нарушить послеобеденный отдых американца не оправдалась. Открыв мне, незнакомый слуга провожает меня в столовую, обставленную редкой, старинной мебелью, о существовании которой в этой большой и унылой квартире я даже не подозревал. Грейс и Сеймур еще за столом, только что подан кофе. - О, вы как раз вовремя! - радушно встречает меня хозяин. И обращается к слуге: - Питер, принесите еще кофе и коньяку. Сажусь за стол, за которым могла бы разместиться еще добрая дюжина людей, и тут же включаюсь в общее молчание. Меня лично молчание никогда не гнетет, особенно если у меня перед глазами такие шедевры, как висящие на стенах столовой натюрморты голландских мастеров: дичь, виноград, персики, апельсины. - Кулинарная живопись... Гастрономическая лирика... - бормочет Сеймур, заметив мой интерес к картинам. - Мифы алчущего желудка, - добавляю я. - Совершенно верно. Поскольку буржуа не может постоянно набивать свою утробу, он это делает визуально. Убитый заяц и бифштекс превращаются в эстетический феномен. Бесшумно возникает Питер с серебряным подносом и ставит передо мной кофейник и бутылку "Энеси". Его мрачный вид и бесстрастный, словно лишенный жизни взгляд прекрасно гармонируют с окружающей обстановкой. Обряд кофепития завершается в полном молчании: каждый занят своими мыслями либо старается разгадать мысли других. Грейс и сейчас в своем ослепительном летнем туалете, но держится очень официально. - Этот стол такой широкий, что, сидя за ним, разговаривать можно только по телефону, - бросает Сеймур. - Давайте-ка лучше перейдем вон туда, а? После короткой групповой экскурсии из комнаты в комнату мы попадаем в библиотеку. Тут же снова возникает Питер с подносом, ставит на столик бутылки, ведерко со льдом, содовую воду и удаляется. Грейс хочет последовать за ним, но в этот момент Сеймур берет лежащий в кресле том в кожаном переплете и спрашивает у нее: - Откуда вы вытащили эту книгу? - Это я ее вытащил, - говорю. Грейс уходит, а Сеймур не спеша перелистывает книгу. - "Опасные связи"... Вы для меня ее приготовили или для Грейс? - усмехается он и бросает книгу на диван. - Думаю, что она в какой-то мере касается всех нас, но больше всего меня. - Значит, вы считаете, что наши связи опасные? При этих словах Сеймур делает выразительный жест, указывая на меня и на себя. - А вы как считаете? - В таком случае вы что, ждете удобного момента, чтобы их прервать? - Вы прекрасно знаете, чего я жду, Уильям: когда наступит опасная фаза. - Ясно. Значит, вы исследуете развитие опасных связей до момента, когда они действительно становятся опасными. Только это ведь неполное исследование, Майкл. Сеймур кладет в свой бокал лед, наливает немного виски, добавляет содовой, затем усаживается в кресло и закуривает. Я тоже сажусь в кресло и закуриваю с таким беспечным видом, словно только что сказанное всего лишь пустые слова. - Видите ли, Майкл, - снова подает голос мой собеседник после того, как сунул сигарету в угол рта. - Если в этом мире есть человек, которого вам не надо бояться, то это я. Он переносит на меня взгляд своих прищуренных глаз и даже чуть открывает их, чтобы я мог оценить его искренность. - С чего вы взяли, что я боюсь вас, Уильям? - Боитесь. Может быть, не меня лично, а чего-то такого, что, вам кажется, связано со мной. И раз уж мы вплотную подошли к теме "опасные связи", оставим в стороне эротическую литературу и перейдем к разведке. Не возражаю. Да и что бы я мог возразить, кроме того, что тема вносится в повестку дня несколько преждевременно, по крайней мере с точки зрения моих собственных интересов. Сеймур жмет на все педали, учитывая только свои интересы, но не мои. - Мне известно, кто вы такой, Майкл, - позвольте мне по-прежнему так вас называть, а не вашим настоящим именем. Вы тоже, вероятно, уже догадываетесь, кто я. Не знаю только, догадались ли вы, что заботы о вас вначале были возложены на других лиц, на рутинеров, которые могли все провалить и лишь скомпрометировать вас безо всякой пользы перед вашими органами. Я вмешался уже... - А что вас заставило взять на себя этот труд? - Две причины. Первая, как вы сами можете догадаться, чисто служебного порядка: я исходил из того, что вы не просто человеческий материал, который может послужить лишь жалким объектом грязной провокации, а нечто большее. Поэтому я твердо решил не допустить, чтобы эти дураки Хиггинс и Берри втянули вас в грязную историю... Сеймур вынимает изо рта сигарету и пьет виски. - Что касается второй причины... то я позволю себе признаться, не боясь ваших насмешек, что вы с самого начала мне очень понравились. И надеюсь, я не ошибся в вас: мы с вами очень подходим друг другу и отлично друг друга понимаем, Майкл. - Вы уверены? Я что-то не припомню ни одного случая, чтобы по какому-нибудь вопросу мы пришли к взаимопониманию. - Единство достигается при наличии двух противоположностей. Это же ваш принцип, если не ошибаюсь? - Да. Только мы его формулируем несколько иначе. - Тогда считайте, что это мой принцип. Терпеть не могу людей, которые во всем со мной соглашаются. Мои мысли и без того мне достаточно приелись, чтобы их еще слышать от других. И потом, зачем мне другая такая же голова, если своя на плечах? Наоборот, я испытываю потребность в человеке с вашими мыслями и вашими познаниями. Собеседник особенно подчеркнул последнее слово, ноя я делаю вид, что не заметил этого. - Вы уже знаете, как я смотрю на всякие там иллюзии, как-то: "патриотизм", "верность", "мораль". Но поскольку для вас они пока что не иллюзии, то нелишне напомнить вам, что если в человеческой деятельности есть какой-то хотя бы ничтожный смысл, то состоит он в том, чтобы спасти человечество от катастрофы. - Благородная задача, - соглашаюсь я. - Именно этой задаче я и служу, хотя и не прибегаю к громким словам. К сожалению, в настоящий момент вы знаете о нашем мире гораздо больше, чем мы о вашем. А это ведет к нарушению равновесия и, следовательно, чревато многими опасностями. Только взаимный обмен информацией способен предотвратить неожиданность, сиречь катастрофу. - А я думал, что разведывательное управление все знает, что для него нет нераскрытых секретов. - Вы-то едва ли так думаете, но беда в другом - в том, что некоторые люди в самом управлении уверены в этом. Опасная иллюзия. Не хочу сказать, что мы не располагаем ценными сведениями, однако многие из них давно устарели. А ведь, согласитесь, крайне рискованно предпринимать какие-либо действия, основываясь на устаревших сведениях. - Расшевелите маленько своих людей, - успокаивающе говорю я. - Снабдите их инструкциями и пошлите на охоту - пусть порыщут немного в поисках свежей информации. - Все несчастье в том, что нынешний охотничий сезон самый неблагоприятный. Некоторые наши начальники вместе с нашими друзьями, скажем, из Бонна, совершили непоправимую глупость в связи с чехословацкими событиями. Наглядный пример того, как дурно может обернуться неуместный оптимизм. Неуместный оптимизм и спешка - попытки форсировать нормальный ход разрушительных процессов. И вот результат: противник преждевременно поднимает тревогу, он вынужден принять контрмеры и до такой степени мобилизует свои силы и повышает бдительность, что всякая охота за сведениями, о которой вы говорите, может кончиться только серией провалов. - В таком случае вам лучше подождать. Вы же предсказываете, что наш строй погибнет сам по себе, от внутренней эрозии. Надеетесь на то, что мышление наших людей переродится, станет буржуазным, на конвергенцию двух систем, на ускорение центробежных процессов, на то, что социализм обернется национализмом, и на что там еще... - Своей иронией вы сами отвечаете на ваши слова, - терпеливо выслушав, говорит Сеймур. - Пропаганда пропагандой, а дело делом. Если процесс разложения не поддерживать, он будет приостановлен или замрет сам по себе. Вообще выжидание в подобных случаях - увертюра к самоубийству. Верный путь пролегает где-то между спешкой и бездействием: настойчивое, но в то же время осторожное прощупывание вновь создавшейся ситуации и с учетом ее - выбор тактики. - Может быть, вы правы. Что ж, в добрый час! Сеймур вынимает изо рта окурок, аккуратно раздавливает его в тяжелой бронзовой пепельнице и, взглянув на меня прищуренными глазами, тихо замечает: - Не спешите становиться в позу провожающего. Я надеюсь, что по этому тщательно выбранному пути мы сможем пойти с вами вместе. Усталое лицо Сеймура - само спокойствие и дружеская прямота, никаких сомнений, что я отклоню это его предложение, для него не существует. Вот он, оказывается, каков, этот долгожданный финал. По мнению моего собеседника, это всего лишь скромная прелюдия к некоему новому периоду в нашей общей биографии. - Боюсь, Уильям, что вы рассчитываете получить от меня нечто такое, чего у меня, в сущности, нет. - Не прикидываетесь беднячком. Я уже сказал, ваша биография нам хорошо известна. В ведомстве, в котором вы работаете, вы вовсе не практикант, а профессор, то есть полковник. - Даже если так, это все равно ничего не значит. Профессор тоже, как вы знаете, является профессором лишь в той узкой области, которую исследует. Что поделаешь, такие времена: энциклопедисты теперь не в моде. - Не беспокойтесь, Майкл. Мы не собираемся обшаривать ваши карманы до самого дна. Нас устроят и самые скромные сведения... - Боюсь, что я скоро заплачу от умиления при виде вашей скромности, - прерываю я его. - Если вы в самом деле принимаете меня за профессора, то вам бы следовало понимать, что этими примитивными приемами вы ничего не достигнете. - Ваша мнительность при данных обстоятельствах вполне естественна и в то же время совершенно неоправданна, - пожимает плечами американец. - Что бы я сейчас вам ни сказал, вы во всем увидите обычные уловки. Только я вас вовсе не обманываю, друг мой, поймите же вы наконец, не обманываю! Я вам не Хиггинс и не Берри, и если вы до сих пор не оценили достоинств моего стиля, то тем хуже для вас. - А во имя чего я обязан служить вам справочником? - Во имя той задачи, которую вы сами назвали "благородной", - во имя того, чтобы нам уцелеть. И во имя ваших собственных интересов. Вы не мелкий игрок, Майкл. Это мною уже установлено. И не дурак, за которого вас принимали те двое. Не стану ни подкупать вас, предлагая какую-то малость, ни обещать вам золотые горы, хотя ваши органы порой прибегают к такому околпачиванию. Но я в своей практике никогда не допускаю мелкого мошенничества, а по отношению к вам я этого тем более не позволил бы. И хотя я ненавижу банковскую терминологию еще со времен дядюшкиной опеки, должен вас заверить, что все будет улажено наилучшим образом, как при хорошо гарантированной сделке. Мы начнем не с обещаний, а с выплаты наличными. Вы сейчас же получите свое вознаграждение на пять лет вперед или кругленькую сумму в триста тысяч долларов. Следовательно, если вы даже решите оставить нас в один прекрасный день, вы будете на всю жизнь обеспечены за счет одних процентов - доход не ахти какой, но вполне достаточный, чтобы прожить безбедно. Я собираюсь возразить, но Сеймур поднимает руку: - Погодите, это еще не все. В вашем распоряжении плюс к этому будет определенная сумма "безотчетных", что избавит вас от необходимости трогать свой банковский капитал. У вас будет особый паспорт, при наличии которого эмигрант становится независимым и уважаемым гражданином. И самое главное, что, в сущности, будет решать все ваши проблемы - и материальные, и моральные: вы будете работать вместе со мной и во всех случаях, при любых обстоятельствах сможете пользоваться моей полной поддержкой. - Сделка замечательная, - киваю я. - Но она замечательная для вас, не для меня. Вы хотите содрать с меня кожу, предлагая мне взамен богатую шубу. Не спорю, может быть, моя кожа выглядит убого в сравнении с вашей дорогой шубой, но поймите меня, я привык жить в своей коже, она неотделима, и всякая попытка вылезти из нее для меня равносильна смерти. - Слова, слова, слова!.. - вздыхает Сеймур. - Никто не собирается сдирать с вас кожу. Мы вам предлагаем не смерть, а жизнь и развитие. - Измена убеждениям всегда изображается как развитие убеждений. Удобный тезис, создающий у предателя иллюзию, что он не изменил, а поумнел. - Почему у предателя? Скажите точнее: у свободного человека. - Ваш "свободный человек" - это дезертир, покинувший общество, которое принято называть родным, и вообще все человеческое общество. Стоит поезду оторваться от рельсов - и он летит под откос. Что вам за польза от человека, попавшего под откос? Для чего он вам, скажите?! Сеймур машет рукой. - Я уже говорил, если в этом дрянном мире есть за что бороться, так это за то, чтобы нам уцелеть. Не ради того, чтобы построить какой-то там более совершенный мир, а лишь во имя того, чтобы избавить себя и себе подобных от лишней порции невообразимых ужасов и страданий. Быть может, жизнь бессмысленна, а смерть неизбежна, и все-таки лучше, если ты жив, чем мертв, и лучше спокойно умереть в постели с иллюзией, что после тебя что-то все же остается, чем сгореть в смертоносном вихре атомного взрыва, возвещающем не только о твоей смерти, но и о смерти всего человечества. Но бороться за то, чтобы уцелеть, способны только свободные люди, Майкл! Люди, не являющиеся рабами национальных пристрастий и национальной вражды, доктрин и наивных иллюзий, лишь убежденные поборники сосуществования, поборники здравого смысла, если он вообще возможен, здравый смысл в этом абсурдном мире. Он умолкает, чтобы немного отдышаться после длинного ораторского периода, и снова смотрит на меня прищуренными глазами, словно желая проверить, как я выдерживаю это состязание на выносливость. - Свободный человек, каким его видите вы, не может быть верным никакому делу, в том числе вашему делу, - возражаю я, подавляя досаду. - Вот как? А почему? - Потому что такой "свободный человек" ничем не связан. Если он не связан кровно с родиной и стал предателем родины, он с еще большей легкостью станет предателем любой другой платформы, с какой вы его свяжете. - Значит, по-вашему, у меня, у свободного человека, образ мыслей предателя? - усмехается Сеймур. - Ничего такого мне и в голову не приходило. - Тогда вы себе противоречите или просто ловчите, стараясь не обидеть меня. - Вовсе нет. Вы действительно не похожи на предателя, но вы далеко не такой свободный, каким вы себя представляете. Слегка вскинув брови, Сеймур смотрит на меня вопросительно. - Хотите сказать, получаю от кого-то жалованье? - Я этого не хочу сказать. Я даже допускаю, что жалованье, получаемое вами, не так уж вам нужно. Но вы мне не докажете, Уильям, что вы порвали связи со своей родиной, точнее, со своим классом. Вы призываете людей отказаться от своей родины не для того, чтобы они стали свободными, а для того, чтобы служили вашей. Сеймур опускает глаза, словно желая призадуматься над моими словами, потом качает головой. - Ошибаетесь, Майкл. Ничто и ни с кем меня не связывает. - В таком случае что бы вы сказали, если бы я от имени моей страны сделал вам предложение, подобное тому, какое сделали мне вы? Сеймур снова усмехается. - Свой вопрос вы формулируете так, чтобы заставить меня во имя защищаемого мною тезиса сказать "согласен". Что ж, ладно, чтобы вы окончательно убедились в моей искренности, я отвечу отрицательно. Да, да, я бы не дал согласия. Однако мой отказ ни в коей мере не связан с какими-либо моральными, патриотическими или классовыми соображениями. Если я не желаю связывать себя с вашим миром, то не от любви к своему, а из-за ненависти к вашему. Впрочем, "ненависть" - это слишком сильно сказано, я не любитель громких слов. Назовите это неприязнью, антипатией. Во всяком случае, мир, к которому я принадлежу и на который я с удовольствием плюнул бы, по крайней мере прямой и откровенный в своем уродстве, тогда как ваш сеет обманчивые иллюзии о счастье для всех. Общество, находящееся в плену собственных иллюзий, куда опаснее, нежели общество откровенного цинизма, не скрывающее своего уродства, потому что скрывать его бесполезно. Общество, которое верит, готово воевать за то, во что верит. Следовательно, оно агрессивнее. А значит, опасное. А мое общество ни во что не верит. Уже не верит. И потому оно уже не опасно. - В ваших словах, Уильям, есть логика, но отсутствует правда. Катастрофа, которой вы меня стращаете, - это катастрофа вашего мира, а не моего. И ваш путь не может быть моим. - О, у нас у всех путь один, - отвечает Сеймур с кислой усмешкой. - Все мы шагаем туда, где, как родные братья, лежат друг подле друга с обглоданными черепами умный и глупый, предатель и герой в тишине и безвременье Большой скуки. - Не знаю, как у вас, но у нас предателей никогда не хоронят вместе с героями. - Не воспринимайте мои слова буквально. Во всяком случае, и те и другие окажутся в одном месте - в утробе матери-земли. - Но ведь умерший остается не только в земле, но и в памяти людей... - Никак не подумал бы, что вам свойственна суетность, - замечает он, глядя на меня и как бы проверяя свое заключение. - Но вас и в самом деле к суетным не причислишь, вы только ищете доводы, чтобы поддержать собственные предрассудки. А что касается памяти и славы, то такие, как мы с вами, проработавшие всю жизнь анонимно, могут быть уверены: никто о них не узнает и после смерти. Ваш Зорге - лишь редкое исключение, только подтверждающее правило... - Оставим славу и безвестность... У человека есть близкие, есть друзья, дети... - У вас нет детей. У меня тоже. И даже если есть, _ч_т_о_ вам дети, друзья и прочие люди? Они никогда не были частью вас. Они потому и не умирают вместе с вами, эти ваши случайные спутники в какой-то случайный отрезок времени. И потом, их час тоже пробьет, и они своего дождутся. Я хочу сказать, безначалие и бесконечность смерти и на них распространится. - Прежде чем наступит смерть, существует жизнь... - Всего лишь как переходная форма смерти. Жизнь природе нужна лишь постольку, поскольку без нее невозможен процесс умирания. Постоянный процесс умирания, процесс гниения - вот что такое жизнь, прежде чем восстановится власть Большой скуки. - Вы, Уильям, такой смелый человек - и без конца говорите о смерти. Смелым людям не свойственно угнетать свою душу мыслями о неизбежном. Или, может быть, вы меня считаете малодушным и хотите запугать?.. - Я хочу вас вразумить! Напомнить вам, что вы находитесь в просвете между этими двумя периодами небытия и что вы вправе, Майкл, использовать этот короткий промежуток времени в свое удовольствие. - Сожалею. Весьма сожалею, что вы напрасно потеряли со мной столько времени. Но вы значительная фигура, и вас никто упрекать не станет за постигшую вас неудачу... - Хорошо, Майкл, - вздыхает Сеймур, делая вид, что не слышал последней фразы. - Раз уж вы так чувствительны к теме предательства, я предложу вам последний и поистине великодушный вариант: храните про себя сведения, которые вам известны. Храните все до последней мелочи. Не раскрывайте перед нами никаких секретов. Мы сами будем снабжать вас данными, и единственно, на что мы будем рассчитывать, - на ваше мнение, ваш совет. Вы станете нашим консультантом по определенным вопросам, нашим доверенным лицом. Настолько доверенным, что мы без колебаний раскроем перед вами такое, к чему лишь немногие имеют доступ... И он задерживает на мне свой грустный спокойный взгляд в ожидании ответа. Вот он, предел искушения, кульминация вербовки. Толкая меня на предательство, Сеймур теперь торжественно заверяет, что никакого предательства требовать от меня не станет. И, протягивая одну руку, чтобы получить мое согласие на преступление, другой подает мне спасительный ключ - уверяет, что я доберусь до важных секретов, следовательно, смогу располагать ценными данными, которые при случае вручу своим прежним начальникам, за что мне простят мое предательство; больше того, я при желании докажу, что пошел на предательство из любви к родине, что это было мнимое предательство, что в действительности, добираясь до секретов врага, я совершил подвиг. Закурив, Сеймур откидывается на спинку кресла в ожидании, пока моя мысль придет к этому логическому концу. Чтобы не разочаровать его, я молчу какое-то время и лишь после этого произношу слова, которые с таким же успехом мог произнести сразу же: - Ваш последний вариант действительно показывает вещи в новом свете. Жаль только, что обещания, которые вы сейчас так торжественно даете, завтра могут быть молчаливо нарушены... Видя, что собеседник собирается возразить, поясняю: - Речь не о вас, Уильям. Лично вам я мог бы довериться, насколько доверие вообще уместно в нашей профессии. Но ведь существуют высшие инстанции... - Я бы не стал браться за такое дело без предварительного согласия высших инстанций, - возражает Сеймур. - И не в моем характере давать обещания, если я не в состоянии их выполнить. - Хорошо, коли так. Во всяком случае, ответ, который вы от меня ожидаете, в значительной степени решит всю мою дальнейшую судьбу. Прежде чем дать такой ответ, надо как следует подумать. - О, разумеется, - кивает мой собеседник. - Вы вовсе не обязаны отвечать немедленно. У вас есть свободное время, но только для размышлений, а не для проволочек. - Вы сами понимаете, раз вопрос поставлен, решение его не может откладываться до бесконечности. - Разумеется, - кивает Сеймур. - Мне особенно приятно, что вы это понимаете. Насколько выгодно, настолько и досадно сесть играть с человеком, который даже правил игры не знает. И, протягивая руку к бутылке, американец спрашивает: - Еще по одной? 7 Улица длинная и скучная, как все городские улицы во вторую половину воскресенья, когда вечернее оживление еще не пришло на смену летаргии сытного праздничного обеда и убогим телевизионным программам. Закрытые магазины, пустые кафе, отдельные супружеские пары, торчащие перед витринами, лениво ведущие спор о качестве товаров, которых, может быть, никогда не купят... Словом, картина довольно серая, чтобы отвлечь меня от разговора с Сеймуром, который я мысленно продолжаю. "Правила игры, говоришь? Они действительно мне хорошо известны, дорогой Уильям, - продолжаю я с еще большим сарказмом. - И не только старые, но и эти, новые, которые вы сейчас собираетесь ввести исключительно в собственных интересах. Сейчас вы мне диктуете свои правила, а мне остается только следовать им, поскольку я сижу на месте смертника либо проигрывающего - потому что я в цейтноте". Все дальнейшие ходы в этой игре предвидеть нетрудно. Последнее предложение Сеймура довольно заманчиво, и он отлично это понимает. Понимает он и другое: после того как я отказался стать предателем, я ни за что не стану прибегать к самовольным действиям. На первый взгляд, возможность проникнуть в чужую разведку, чтобы обслуживать свою, может показаться весьма соблазнительной, только соблазнительна она или нет, полезна или нет, своевременна или нет - все это могут решать более высокие инстанции. Следовательно, Сеймур первым делом постарается установить, буду ли я связываться с Центром и просить указаний. А это значит, что я снова буду поставлен под опеку, на этот раз более зоркую и коварную. Разумеется, сейчас я меньше всего озабочен тем, как бы мне связаться с Центром. Если бы при такой попытке меня даже засекли, это вовсе не означает, что меня бы тут же ликвидировали или устранили каким-то образом. Сеймур, вероятно, будет делать вид, что доверяет мне, а возможно, если я приму его предложение, предоставит обещанный пост, чтобы использовать меня для передачи ложных сведений либо с намерением вести дальнейшую обработку. Но что зря ломать голову - в данный момент я не намерен связываться с Центром и докладывать о предложении Сеймура. Задача, с которой меня сюда послали, сформулирована предельно ясно, и никто мне не давал права уклоняться от ее выполнения. Беда в том, что выполнить ее теперь почти невозможно. Полагая, что я непременно займусь тем, чем я вовсе не собираюсь заниматься, Сеймур своим бдением свяжет меня по рукам и ногам и не даст мне сделать то, что я должен сделать любой ценой. Похоже, этому человеку везет не только в игорном доме. На поприще разведки его ошибочный шаг по отношению ко мне может также в конечном счете оказаться выигрышным. Возможно, кое-кто стал бы меня осуждать: если бы он, вместо того чтобы упрямиться, сделал вид, что соглашается на предательство, то это на какое-то время освободило бы его от опеки, дало бы ему возможность закончить выполнение задания и убраться восвояси. Опасная иллюзия, как говорит мой дорогой Уильям. Бывают предложения, которые нельзя принимать даже для видимости - и не только из моральных, но и из практических соображений. Стоит только сказать "да", как тебя тут же приберут к рукам. Конечно, они могли это сделать и не дожидаясь моего "да". Притом значительно раньше, как только я вышел из поезда. Такое случалось, это нам хорошо известно, но нам хорошо известно также и то, что организаторы подобных похищений всегда остаются с носом. Сеймур, очевидно, не из тех, которые набрасывают тебе на лицо платок, смоченный усыпляющим средством, и увозят на машине, камуфлированной под такси. То ли я ему нужен как постоянный кадр, то ли как случайная жертва, сказать трудно, но при всех обстоятельствах он хочет договориться со мной "полюбовно", он добивается того, чтобы я перешел на их сторону сознательно, пусть после долгих колебаний, но сознательно. Было бы, однако, смешно строить иллюзии, что, делая ставку на мое добровольное согласие, он предоставляет мне какую-то свободу выбора. Свобода выбора в данном случае лишь кажущаяся. Все дальнейшие ходы наверняка так запрограммированы, чтобы у меня не было никакого другого выхода, кроме того, на который рассчитывает Сеймур. И если этот человек по-прежнему спокоен, либерален и даже великодушен по отношению ко мне, то это лишний раз говорит о его полной уверенности, что все выходы надежно закрыты, кроме того единственного, к которому меня неизбежно толкают обстоятельства, и это, в сущности, не выход, а вход. В западню. Да, игра действительно предельно ясная, ее правила тоже мне в достаточной мере понятны, и, хотя я то и дело подбадриваю себя, что пока ничего особенного не случилось, меня беспокоит неприятное предчувствие, что я всего в двух-трех шагах от этой западни, а где она и что собой представляет, я еще толком не знаю. Но оставшиеся два-три шага надо как-то использовать. Отсрочка слишком короткая: начинается в воскресенье под вечер, когда я ухожу от Сеймура, и кончается ночью вынужденным рандеву с Грейс, о котором она шепнула, провожая меня. За мной пока не следят, и в этот ничтожный отрезок времени надо сделать все необходимое. Я прихожу в знакомое кафе-кондитерскую, устраиваюсь у шаткого столика и заказываю чашечку кофе. Хозяйка, видимо, узнает меня, и это позволяет мне спросить у нее: - Надеюсь, конфеты отнесли? - Отнесли и обратно принесли, - сокрушается женщина, орудуя у кофеварки. - Как так? - Ваш друг по тому адресу не проживает. И, обернувшись к двери, ведущей во внутреннее помещение, хозяйка громко спрашивает: - Эрик, куда ты девал конфеты? В дверях показывается все тот же курьер-практикант с энергично вздернутым носом, но его былой самоуверенности явно поубавилось. Он кладет мне на столик красиво упакованную коробку и глядит на меня с горестным видом. - Никто не знает такого человека, господин... - А у портье вы спросили? - Портье не было на месте, но я обошел все этажи. Никто не знает такого человека... - Звонили во все квартиры? - Во все. На каждом этаже. Только в одной квартире на шестом этаже мне никто не ответил. - В какой именно? - В той, что с правой стороны. - Жалко. А у тебя когда день рождения? - Через два месяца. - Только вот тебе подарок за два месяца вперед. Паренек смотрит на меня, как бы желая убедиться, что я не шучу, потом смущенно бормочет слова благодарности и уносит коробку. - Очень мило с вашей стороны, господин, - подает голос из-за стойки весело улыбающаяся хозяйка, вероятно очень опасавшаяся, что я могу потребовать деньги обратно. Она приносит мне кофе и во внезапном приступе откровенности доверительно сообщает: - Сказать по правде, я против того, чтобы чересчур баловать детей. - И правильно, - отвечаю я, доставая монету. - Оставьте, ради бога! Пусть кофе будет за счет заведения. - Ладно! - киваю в знак согласия. - Но я тоже не привык, чтобы меня так баловали. Скоро восемь часов вечера, но над городом все еще витает сумрак. На шестом этаже справа... Два окна, относящиеся к этой квартире, не освещены. Войдя в парадную дверь, прохожу по коридору во внутренний двор. И с этой стороны в окнах шестого этажа темно. Вернувшись в коридор, поднимаюсь на лифте вверх. На дверях квартиры никакой таблички нет. Дверь заперта на секретный замок новейшего образца. Прежде чем заняться замком, давлю на кнопку звонка с грубой настойчивостью полицейских и пожарников. Никакого ответа. Замок, как я уже сказал, секретный, наиновейшего образца, но это не имеет значения. В моем кармане есть несколько ключей типа "сезам, откройся!", способных справиться с любым замком. Операция длится не более минуты и осуществляется почти бесшумно. Вступаю в темную прихожую и, тщательно закрыв за собой входную дверь, открываю следующую. Сквозь два окна льется сумеречный свет, при котором много не увидишь. Достаю карманный фонарик и начинаю бегло осматривать комнаты, стараясь не поднимать луч фонарика до уровня окна. Кроме прихожей - гостиная, спальня, кухня, ванная. Стиль мебели меня не интересует. Орнаменты обоев тоже. Во всяком случае, обстановка никак не может тягаться с той, что когда-то я видел в софийских апартаментах. Остается только выяснить, тот ли тут хозяин. Однако здешний обитатель какой-то странный тип - единственно, что его как-то характеризует, это два почти новых костюма в платяном шкафу и куча грязного белья в ванной. В карманах костюмов пусто. Пуст и чемодан, засунутый под кровать. Впрочем, не совсем пуст: дно чемодана застлано старым номером софийской газеты "Вечерни новини". В Софии на валяющуюся в чемодане газету, да еще старую, никто бы не стал обращать внимания. Но Софию и Копенгаген разделяет большое расстояние. При виде этого измятого и не очень чистого клочка бумаги мной овладевает такое чувство, словно какой-то невидимый добряк освобождает от гипса мою грудь, долго томившуюся в нем. Я глубоко вдыхаю спертый воздух комнаты и опускаюсь в кресло. Светящиеся стрелки часов показывают точно восемь тридцать, когда до моего слуха доносится тихое щелканье замка во входной двери. Открывается и закрывается дверь. Открывается вторая дверь, и щелкает выключатель. Излишне говорить, что при яркой вспышке люстры вошедший тут же замечает меня, лениво развалившегося в кресле как раз напротив двери. Передо мной Тодоров. Едва увидев гостя, он делает шаг назад и замирает - в моей руке пистолет. Маузер, очень плоский и удобный при ношении, с глушителем. Тодоров пытается выдавить какой-нибудь звук из своего пересохшего рта, но я, не убирая пистолета, прикладываю указательный палец левой к губам в знак того, что ему лучше помолчать. Затем встаю и подаю новый знак, на сей раз пистолетом: кругом, шагом марш! Тодоров какое-то время колеблется, но, как человек сообразительный, начинает понимать, что для колебаний момент не совсем подходящий. Повернувшись, он покорно выходит, предоставив мне гасить свет и запирать дверь. Правую руку я прикрываю плащом, чтобы не было видно пистолета, глушитель упирается в моего спутника. Мы спускаемся по лестнице, прижавшись друг к другу, как добрые друзья. Выдворение Тодорова из его квартиры сопряжено с немалым риском, но ничего не поделаешь. В наши дни любое оброненное тобою слово становится достоянием других. Все равно что взять да выпустить на прогулку карпа в полное озеро акул, каким нынче является эфир. Алчные аппараты с обостренным слухом - от гигантских сооружений до самых крошечных устройств - всюду подстерегают беззащитно блуждающий звук. Подслушиваются радиосообщения, шифрованные и нешифрованные, сложная аппаратура, установленная вдоль границ, ловит в свои сети телефонные разговоры, бесчисленные невидимые уши бдят повсеместно - в городах, в учреждениях, в уютных холлах частных домов. В наше время откровенный разговор - большая роскошь. Особенно для таких, как я. И особенно в такие моменты, как сейчас, когда мне совершенно необходимо поговорить по душам со старым знакомым. На Нёрезёгаде даже в дневную пору не очень-то людно, а в этот вечерний час она совсем пустынна. На всякий случай я направляю своего спутника к противоположному тротуару, тянущемуся вдоль озера и потому более безопасному в отношении случайных встреч. - Всякая попытка крикнуть или бежать будет стоить тебе жизни, - предупреждаю я. Мои слова звучат вполне искренне, потому что я действительно готов выполнить свою угрозу, нисколько не боясь тех последующих угрызений, которые довели несчастную леди Макбет до помешательства. - Не беспокойтесь... спрячьте свой пистолет... я сам ждал этой встречи... можно сказать, желал ее... - говорит Тодоров заплетающимся языком. - Рад, что желания наши совпали. - Я тоже рад... Я хочу сказать, рад тому, что пришли именно вы... человек, который меня знает... который меня поймет... Несмотря на то, что у него пересохло во рту, речь Тодорова до того сладка, что меня начинает подташнивать. Это не мешает мне держать пистолет наготове, то есть приставленным почти вплотную к паху моего приятеля. Несколько сотен метров проходим в полном молчании, если не считать неуместного вопроса Тодорова: "Куда вы меня ведете?", на который я не изволю отвечать. Лишь у входа в Йорстердс-парк я тихо предупреждаю: - Прогуляемся по парку. При виде мрачно темнеющего леса мой старый знакомый, понятное дело, начинает слегка упираться, однако я тут же рассеиваю его сомнение, еще плотнее приставив глушитель к упомянутому месту. Человек нехотя проходит в полуоткрытые железные ворота, и мы идем по песчаной аллее. Йорстердс-парк даже в ясное солнечное утро выглядит невесело. Это довольно большое, безлюдное пространство: огромные деревья с густой влажной листвой, поляны на пологих склонах, тонущие в глубокой тени, и глубокое озеро с его черно-зелеными водами. Сейчас, темной ночью, это место кажется особенно пустынным, а редкие фонари, вместо того чтобы оживлять пейзаж, делают его таинственным, зловещим. Мы уже где-то в центре парка, то есть в самой глухой его части, и я, указывая на скамейку, тихо говорю: - Присядь отдохни. Тодоров повинуется. Я сажусь рядом с ним, прижав прикрытый плащом пистолет к его пояснице. - Тут довольно сыро, - заявляет мой спутник, будто мы и в самом деле вышли на прогулку. - Весьма сожалею, что из-за меня ты рискуешь схватить насморк, но твоя квартира определенно прослушивается. - Я тоже так думаю, - соглашается мой приятель. - Они знают, что я для них никогда не стану своим человеком. - Нет. Они знают, что предатель всегда остается предателем. Изменнику никто не верит, Тодоров, даже те, кто его купил. - Я не изменник... Я искренний патриот... Вы это прекрасно знаете, товарищ Боев... - Во-первых, я тебе не товарищ, а во-вторых, не называй меня Боев. Что же касается патриотизма... Достав из кармана сигарету и зажигалку, я закуриваю одной рукой, не выпуская из другой пистолета. - Я достойный гражданин... вы ведь знаете... - бубнит мой собеседник, решив заменить не в меру сильное выражение "искренний патриот" более скромным определением - "достойный гражданин". - Некоторые люди всю жизнь пользуются репутацией достойных граждан, потому что не было случая, чтобы их достоинство подверглось испытанию. Эти люди, если не попадут в магнитное поле соблазнов, так и умирают достойными гражданами. А вот ты попал, Тодоров, не устоял перед соблазнами; и если я оказался здесь, то не ради того, чтобы вручить тебе орден за патриотизм, а для того, чтобы выполнить приговор. - Какой приговор? Вы что, шутите? - подскочив на месте, дрожащим голосом спрашивает меня старый знакомый. - Только без лишних движений, и нечего изображать наивного простачка. Сам понимаешь: раз меня прислали сюда - значит, это не случайно. Как не случайно и то, что послан именно я, а не другой. Именно потому, что я тебя знаю и давно раскусил. Ты будешь ликвидирован сегодня же, на этом месте... - Но подождите, что вы такое говорите! - пытается повернуться Тодоров. - Я сказал: не шевелись. Место, как видишь, подходящее. Никто ничего не услышит. А с камнем, привязанным к ногам, ты так глубоко нырнешь в озеро, что едва ли кто-нибудь сумеет тебя достать... Мой спутник в третий раз приходит в движение, но я тут же усмиряю его тычком. - Я говорю все это не для того, чтобы напугать тебя, а для того, чтобы мы правильно друг друга понимали. И если хочешь спасти свою шкуру, то это зависит от четырех вещей: ты передашь мне сведения, полученные от Соколова, расскажешь, не изворачиваясь, обо всем случившемся, вернешь фирме "Универсаль" задаток и забудешь о том, что я был у тебя в гостях. Четыре вещи... - Я все сделаю, все... - шепчет с поразительной кротостью старый знакомый. - Не торопись давать обещания и тем более врать. Тебе сказано: зависит от четырех вещей. Если не будет в точности выполнено хотя бы одно условие, знай, что мы найдем тебя даже в Патагонии, и тогда... Ты уже давненько находишься под наблюдением, и тебе не укрыться от наших глаз, уверяю. По аллее слышны неторопливые шаги, и Тодоров настораживается. Краешком глаза я вижу фигуру приближающегося полицейского. - Не ерзай, - шепчу я соседу. - Полицейскому достанется вторая пуля. Первая обязательно будет твоя. Приятель мой застывает, словно истукан, и, чтобы сцена казалась более естественной, я откидываюсь на спинку, словно наслаждаюсь ночным покоем. Проходя мимо нас, полицейский бросает беглый взгляд в нашу сторону и неторопливо удаляется. - Что ж, приступай к исполнению программы: пункт за пунктом, без всяких отклонений. - С Соколовым я связался... - Историческая справка после. Прежде всего, где сведения? Я, разумеется, не только понятия не имею, где сведения, но и не знаю, существуют ли они вообще. Единственное, что я знаю, - сейчас не время исповедоваться в своем невежестве. - Сведения у меня, - уныло говорит Тодоров. - Чтоб вы знали, что я не предатель... Я их берегу, они и сейчас у меня на случай, если кого пришлют вроде вас... Дрожащими руками он распарывает нижний край пиджака и достает что-то очень маленькое, размером с окурок, и завернутое в папиросную бумагу. - Микропленка? - любопытствую я, осторожно развертывая бумагу. - Угадали: микропленка. Все заснято, как надо. - А Соколова кто ухлопал? Ты? - спрашиваю, засовывая в карман "окурок". - И зачем? Чтобы присвоить деньги, которые должен был передать ему? - Разве я способен на такое, товарищ Боев? - Ш-ш-ш! Ты что, забыл, что тебе сказано? Ну, давай рассказывай все по порядку. И не от Адама и Евы, а с того момента, когда ты прибыл сюда, в Копенгаген. Тодоров покорно начинает свое устное изложение, однако сообщает лишь известные мне факты: контакт с торговым представительством, контакт с фирмой "Универсаль", контакт с Соколовым. Я терпеливо слушаю. Когда дается первоначальная версия, я не люблю смущать говорящего вопросами. И потом, для меня важно установить, насколько верно будут переданы подробности, о которых я узнал раньше, хотя это тоже не может быть гарантией того, что о вещах, мне еще не известных, будет рассказано так же правдиво.... - С Соколовым мы встретились на вокзале, как было заранее определено, - говорит мой сосед. - На вокзале в этот час полным-полно народу, так что встреча прошла совсем незаметно; мы и обмен совершить могли там же, на месте, и все могло бы кончиться по-другому, но Соколов оказался слишком мнительным, да и я, честно говоря, не испытывал к нему особого доверия. "Деньги с тобой?" - спросил он. "Вот они, разве не видишь?" - говорю. Их было десять пачек, по десяти тысяч в каждой. Я сложил их в коробку из-под туалетного мыла и завязал так, что они действительно напоминали покупку из парфюмерного магазина. "А ты принес товар?" - спрашиваю. "Товар-то при мне, только откуда я знаю, что там у тебя в коробке", - говорит Соколов. "Так ведь и я не знаю, что у тебя за товар, - говорю. - Хочешь, пойдем в отель, там и разберемся". "В отеле опасно, - возразил Соколов. - Давай лучше возьмем такси. Двух минут вполне хватит, чтобы убедиться". Так мы и сделали. Пока ехали в машине, Соколов приоткрыл коробку и, увидев, что там деньги, передал мне пленку. А как мне ее проверить? Я решил принять на веру. Только потом просмотрел пленку и убедился, что никакого надувательства нет. Мы уже были далеко от вокзала, и Соколов вышел из такси, а я доехал до отеля. Как вылез из машины, сразу заметил, что за мною следят. "Ну, влип", - подумал я и скорей в номер. Просидел там, носа не высовывая, весь вечер. Надо было бежать немедленно, но куда бежать в десять-то часов вечера? Поэтому я решил: сяду утром рано на поезд, идущий в Гамбург, а там что-нибудь придумаю. Поезд отправляется в восемь утра, а в семь я уже был на ногах. Ни вещей не взял, ни за гостиницу не заплатил - все хотел уйти незамеченным. Ходил взад и вперед по перрону до самого отправления, а в вагон прыгнул на ходу. Устроился в пустом купе и вздохнул облегченно: "Вышел-таки сухим из воды". Только все получилось иначе. Не успел поезд отъехать от станции, как ко мне в купе вошел хорошо одетый господин, сел напротив и развернул газету. Думая о своем, я почти не обратил на него внимания. Через какое-то время господин отложил газету, посмотрел в окно и говорит по-немецки: "Хороший денек выдался". "Чудный", - говорю. "Но для вас лично этот день не совсем хорош, герр Тодоров. Вашего друга Соколова сегодня на рассвете нашли мертвым на вот этом самом шоссе, мимо которого мы сейчас проезжаем". Смотрит на меня, усмехается, как будто ничего такого и не сказал. Я сжался весь, словно меня кипятком окатили. "Самое скверное, герр Тодоров, состоит в том, что убили его вы". "Кто вы такой? - говорю. - И чего это ради вы несете тут всякую околесицу? Как это я мог совершить убийство на каком-то шоссе, если я в это время находился от него за много километров?" "При судебном разбирательстве, как вы знаете, герр Тодоров, нужны не факты, а доказательства. Никто не может доказать, что в тот роковой час вы находились там-то и там-то, зато есть явное доказательство, что убийство совершено вами. Оно совершено вашим складным ножом, тем, альпинистским, что с костяной ручкой, на нем сохранились отпечатки ваших пальцев". После этих слов мне сразу все стало ясно. Я всегда брал с собой в дорогу складной нож, которым пользовался, когда закусывал, именно такой, как он сказал, с ручкой из оленьего рога, и эти типы, очевидно, выкрали его из моего чемодана, чтобы потом совать его мне в нос как вещественное доказательство. "Что вам от меня нужно?" - спрашиваю. "Немного благоразумия - и ничего больше, герр Тодоров. Во-первых, не пытайтесь пересечь границу, потому что в Редби уже поставлен полицейский барьер. Во-вторых, с этой минуты свыкайтесь с мыслью, что вы переходите на другую работу. На работу к нам. В этот тяжелый в вашей жизни момент мы предлагаем вам спасение, Тодоров. Только за спасение, как и за все прочее в этом мире, надо платить. Мы не намерены спасать подлеца и двурушника, потому что в подлецах и двурушниках мы не нуждаемся. За наш дружеский жест мы хотели бы получить доказательство вашей полнейшей искренности. Мы поставим перед вами определенные вопросы, на которые будьте добры дать точные и исчерпывающие ответы. Искренность - это и будет скромная цена за большую услугу. Так что воспользуйтесь тем небольшим временем, что осталось до следующей станции, чтобы сделать свободный выбор: либо служба у нас, либо пожизненное тюремное заключение, которое вам предложат датские власти, разумеется, если они не поставят вас к стенке". Это, конечно, был шантаж, но что я мог поделать? Противиться? Тянуть? Я так и делал. Противился и тянул до самого Редби. Доказывал им, что я не виновен, будто они сами этого не знали. Говорил, что я не тот, за кого они меня принимают, и что никаких сведений я дать не в состоянии. Изворачивался, как только мог, но что было делать, раз они схватили меня за жабры и сила была на их стороне? "Нам хорошо известно, кто вы такой, герр Тодоров, - без конца повторял он. - И не беспокойтесь: мы не станем требовать, чтобы вы говорили больше того, что знаете. Мы проявим к вам большую щедрость, чем та, которую вы проявили к бедному Соколову". Когда мы прибыли в Редби, он, показывая мне на полицейских, стоящих на перроне, говорит: "Время для размышления истекло, герр Тодоров. У вас остается одна минута: либо вы принимаете предложение, либо вы его отклоняете". Что мне было делать? Принять? Я подумал: а что случится, если я приму его предложение? - прерывает сосед свой рассказ в самый ответственный момент. - Оставьте пока свои размышления, - говорю я. - Придерживайтесь фактов. - Факты таковы, что я согласился. - Согласились на что? - Согласился стать предателем. Но ведь это же совсем пустячная история, товарищ Боев... - Ш-ш-ш! - Совсем пустячная история; ну скажите, кого и как я могу предать, когда я ничего не знаю, когда я не в курсе дела, вы же прекрасно знаете, что я не в курсе дела... Он замолкает на минуту как бы для того, чтобы лучше видеть, как я закуриваю одной рукой. Потом снова возвращается к своей "пустячной" истории. - Допрос начался уже на обратном пути из Редби в Копенгаген, потому что мы тут же пересели на другой поезд и поехали обратно. А потом продолжался уже здесь, и не час и не два, а три дня подряд, пока всю душу из меня не вынули. И чем дольше длился допрос, тем мне становилось яснее, что они разочарованы, что после всех этих вопросов и ответов они сами начинают понимать, что я совсем не тот человек, какой им нужен. - Кто именно тебя допрашивал? - Да тот, из поезда, Джонсоном его звали, он у них главный, и другой, худой такой, низенького роста, по имени Стюарт. - Расскажи толком, какие они из себя, эти типы? Тодоров пытается удовлетворить мое любопытство, однако его описание до того скупо и бледно, что невольно напрашивается вывод: дар наблюдательности у этого человека начисто отсутствует. Можно было бы подумать, что он уклоняется, не желает давать точных показаний, если бы я не знал, что именно ложные показания обычно изобилуют множеством деталей, отличаются крайней обстоятельностью. Во всяком случае, даже эти скудные данные о Стюарте и Джонсоне в достаточной мере убеждают меня в том, что ни тот ни другой не относятся к числу моих американских знакомых. - Что они спрашивали про Соколова? - Все, что приходило им в голову... - А что ты отвечал? - Тут я их околпачил! - В словах Тодорова звучат нескрываемые нотки самодовольства. - Это был единственный вопрос, которым они могли что-то выудить из меня, но я их околпачил. Сказал им, что Соколов подрядился сообщать нам сведения о деятельности и планах эмиграции в ФРГ, что я ему вручил лишь аванс за его услуги, что сведения должны были поступать через его брата в зашифрованном виде. А о микропленке даже словом не обмолвился... - Понятно. Чтобы не дать им материала против себя. - Верно, и это я имел в виду, - отвечает Тодоров после короткой паузы. - История с ножом придумана, а что касается микропленки, то тут все верно, и мне не хотелось давать им в руки еще одно оружие, чтобы они добили им меня, когда захотят. Но главное соображение состояло не в этом, товарищ... - Ш-ш-ш! Что я тебе сказал? - Главное соображение состояло в том, что отдать им пленку, когда наша страна так нуждается в этих сведениях, значит взять грех на душу... Я знал, что в один прекрасный день вы придете, и эта пленка... - ...окажется крайне полезной, чтобы искупить преступление, - заканчиваю я фразу Тодорова. - Да что это за преступление? Вы сами видите, что никакого преступления тут нет, что я перед вами как на духу... - А триста тысяч, предназначавшиеся фирме "Универсаль", те, что ты прикарманил? Тодоров молчит. - Что? Язык отнялся? - Просто я попал в безвыходное положение, - бормочет мой собеседник. - Попал в безвыходное положение, товарищ... извините, все забываю, что не должен называть вас по... Я не оправдал их ожиданий, и они бросили меня на произвол судьбы... Вернее, дали мне тут, в представительстве "Форда", жалкую курьерскую должность, лишь бы с голоду не помер... И я, поскольку положение было безвыходное... - Не доводи меня до слез, - бросаю я. - И прежде чем врать, думай как следует. В Редби первым утренним поездом ты не ездил. Либо ты вообще не ездил туда, либо ездил позже, потому что, прежде чем сесть на поезд, ты дождался, пока откроются банки, и сделал вклад на свое имя, а потом отбыл в "Универсаль" и устно аннулировал сделку, чтобы фирма случайно не связалась с торговым представительством и не стали спрашивать, в чем дело, и чтобы твоя афера не раскрылась раньше, чем ты успеешь замести следы... - Нет, это не так, уверяю вас... - Слушай, Тодоров, ты отменил сделку уже на следующий день после того, как была достигнута договоренность! - Я боялся... - И со страха ты прикарманил триста тысяч. Чего же ты так боялся? - Ведь я же сказал: за мной следили. - А прежде никогда не случалось, чтобы за тобой следили? - Случалось... Но в этот раз... - Тодоров!. Призыв звучит вполголоса, но довольно внушительно. - В сущности, Джонсон посетил меня в отеле еще вечером, после того как мы расстались с Соколовым. И вначале никаких угроз не было, одни только обещания. Обещали много. Однако я не дал согласия, и тогда они стали меня шантажировать этим убийством, а все остальное было точно так, как я рассказал, кроме этой истории с деньгами, но я очень перетрусил и действительно на другой же день аннулировал сделку и, прежде чем сесть на поезд, отнес деньги в банк, потому что мне предстояло целые сутки ехать по дорогам ФРГ, а в дороге все могло случиться, и потом я не сомневался, что Джонсон, раз уж он ко мне прилип, так просто не оставит меня, поэтому я решил на всякий случай... - Ясно, - говорю. - Не успели они тебя немного прижать, как ты капитулировал. А сейчас перейдем к другим вопросам. Вопросов у меня немного, и касаются они лишь некоторых деталей, потому что сейчас не время, да и особой надобности нет досконально докапываться до всего. Мне просто хочется выяснить некоторые частности, имеющие отношение ко мне, а точнее - к действиям противной стороны. Тодоров отвечает по мере своих возможностей, а я, тоже по мере возможности, не позволяю ему сползать с твердой почвы фактов. - Ну, а теперь? - тихо говорю я. Сосед смотрит на меня так, словно не понимает, что я имею в виду. - Я хочу сказать: если мы поставим крест на всем этом, ты вернешься домой? Не сюда, на Нёрезёгаде, а в Софию, в ту прекрасно обставленную квартиру?.. - Да... Только бы найти способ вырваться отсюда целым и невредимым. - Потом, немного подумав, он повторяет: - Да, еще бы. Вернусь, конечно, только бы найти способ... Однако в тоне обеих деклараций чего-то явно не хватает. Прежде чем ставить крест на его преступлении, этот человек поставил крест на своей родине. - Впрочем, это дело твое, - говорю. - И я пришел сюда не для того, чтобы оформлять тебе паспорт. Адрес нашего представительства ты знаешь. Боюсь, что тебе не известно другое: что национальная принадлежность ко многому обязывает, к тому же, Тодоров, ты забыл о национальной гордости. - Но ведь я... Неужто вы думаете, что я... - Я ничего не думаю. Лучше ты подумай. И если найдешь в себе мужество раскаяться в своем предательстве... - Но я не предатель... Вы же сами видите, что никого я не предал! - Никого, если не считать своей родины. И если не говорить еще о том, что ты и меня предал. Мой приятель умолкает. - Что? Опять язык отнялся? - Они меня заставили... - бормочет Тодоров. - Как только им становилось известно, что приезжает болгарин, они тут же тащили меня на аэродром, на вокзал или на пограничный пункт. Без конца запугивали меня, и я должен был всех узнавать... И когда вы сошли с поезда... Не знаю, как это получилось, но, видимо, чем-то я себя выдал, потому что Стюарт схватил меня за руку и зарычал мне в лицо: "Ты знаешь этого человека!" И я, хотя вначале отрицал, запутался... - Да, да, - вставляю я. - Ты до такой степени запутался, что незаметно для себя рассказал, кто я такой и в каком чине. Ты из той породы людей, которые, как только запутаются, обязательно сделают подлость. Я только что услышал о последней твоей подлости. А какая была первая, помнишь? И так как Тодоров молчит, а мне время дорого, я отвечаю вместо него: - Та, с Маргаритой. - Но зачем ворошить прошлое? С Маргаритой было совсем другое... - пробует вывернуться старый знакомый. - Конечно, другое, но опять же подлость. Впрочем, оставим трогательные воспоминания и вернемся к действительности. Пока что ты выполнил лишь два пункта программы, Тодоров. И притом не блестяще. Будем надеяться, что ты возьмешь реванш, занявшись остальными. Завтра утром ты первым делом передашь фирме "Универсаль" известную тебе сумму. Понятно? - Да, да. Я готов на все. - И, кроме того, ни слова о сегодняшнем рандеву! Считаю излишним втолковывать тебе, что выполнение этих последних условий решает твою судьбу, не мою. Не выполнив третьего условия, ты окончательно испортишь наши отношения. И, как я уже сказал, тебе от нас не уйти. А невыполнение четвертого связано с серьезным риском подложить свинью не Боеву, а Тодорову. Сам должен понимать, что наша встреча, как бы ты ее ни изобразил, будет истолкована твоими нынешними хозяевами в весьма невыгодном для тебя свете. - Это точно, вы правы... - спешит согласиться Тодоров. - А теперь сосчитай до ста и уходи, а то простудишься. Я встаю и удаляюсь, до меня доносится "до свидания", сказанное с явным облегчением. Вернет ли мой старый знакомый деньги? На данный вопрос мне трудно ответить со всей определенностью. И если в свою скромную программу я включил и условие, касающееся финансовой стороны дела, то не потому, что я жалею эти триста тысяч, а потому, что если Тодоров решит вернуть деньги, то это натолкнет его на мысль о возвращении на родину. Что касается последнего пункта, то он действительно может решить мою судьбу, но тут я надеюсь на то, что здравый смысл Тодорова восторжествует. Если, конечно, эгоизм можно назвать здравым смыслом. Перед ярко освещенным фасадом кабаре "Валенсия" несколько субъектов, раздираемых противоречивыми чувствами, рассматривают рекламные снимки исполняемых в заведении дивертисментов, которые на этих снимках выглядят гораздо привлекательнее самих дивертисментов. Несколько поодаль, почти на самой кромке тротуара, стоит одинокая женщина. Стоит и ждет меня темной ночью, словно героиня старого шлягера. - Вы сегодня просто ослепительны, - галантно произношу я вместо приветствия. Но комплимент не помогает. - Вы заставили меня ждать вас целых двадцать минут, - глядя на свои часы, говорит Грейс ледяным тоном. - Меня, наверно, приняли за уличную девку. - Подходили клиенты? - Вы первый. - Искренне сожалею... Не о том, что я первый, а что заставил вас ждать... Но я заказал разговор с Болгарией, и очень долго не соединяли... - Разговор, конечно, жизненно важный, - все так же холодно замечает героиня ночного шлягера. - Не столько жизненно, сколько финансово! Вы же знаете, что в отношении богатства я не могу тягаться с вашим Сеймуром. - Тогда почему вы ведете меня в это дорогое заведение? - спрашивает Грейс, нехотя приближаясь к входу в кабаре. - Потому что разговор состоялся. И теперь все в порядке. А главное - вы и в самом деле ослепительны! В своем сером костюме из плотного шелка, нарядной кружевной блузке белого цвета, с высоко взбитыми черными волосами она действительно выглядит хорошо. Программу заведения пока что заменяет неистовый вой оркестра, из-за которого несколько дней назад бедный Хиггинс лишился последних остатков слуха. Обстановка все та же - банально-претенциозная. Разве что публики побольше по случаю воскресенья. Занимаем маленький столик и молча выпиваем по бокалу шампанского, чтобы скорее привыкнуть к розовому полумраку и к волнующему ощущению, что мы снова вместе. Женщина, вероятно, ждет, пока стихнет рев джаза, чтобы задать мне очередной каверзный вопрос, а я жду, пока у нее рассеется дурное настроение. Впрочем, разговор с Болгарией действительно состоялся - я не стал бы прибегать к уловке, которая завтра же будет раскрыта. Между двумя моими свиданиями - одно в тишине парка, другое здесь, в саксофонном верещании "Валенсии", - я сумел позвонить из отеля в Софию одному знакомому и обменяться с ним несколькими фразами, которые можно понимать по-разному. Я бы не имел ничего против, если бы Сеймур истолковал мой звонок как запрос по поводу его предложения. Это создало бы у него впечатление, что я к его словам отнесся серьезно, и если медлю с ответом, то лишь потому, что жду указаний. А для меня сейчас самое важное - выиграть время. Главная моя задача почти решена. Остается решить менее важную, скорее личного плана - вырваться из объятий Сеймура. Чтобы усмирить наконец джаз, дирижер делает взмах руками, от которого чуть не взметнулся к потолку. И тут же в мертвой до головокружения тишине я слышу шепот Грейс: - Майкл, вы меня любите? - На это я уже дал исчерпывающий ответ, - нежно говорю я. - Я имею в виду не какую-то там любовь, а скорее привязанность, дружбу... - А, это другое дело. Я люблю всех людей. Одних больше, других меньше. Вы из тех, кого я люблю больше. - А Сеймур? - Перестаньте приставать ко мне с вашим Сеймуром. Ума - палата, согласен, но что из этого? - Это опасный ум, - говорит Грейс. - Близость с таким человеком здоровья не прибавляет. - Опасный? - Его голова, как те тихие машины, что производят ультразвук. - Слышал что-то. - Машины, чьи звуковые колебания оказывают вредное действие на организм: при меньшей мощности причиняют головные боли, а при большей - убивают на расстоянии. - Человеку пора привыкать к головным болям, - замечаю я, почти с кельнерской сноровкой наполняя бокалы. - Интереснее всего то, что Сеймур питает к вам чувства, которые вы называете дружбой. Просто невероятно!.. - Если не ошибаюсь, он и к вам питает чувства, хотя несколько иного свойства. - Вы путаете времена глагола, Майкл. Он, может, и питал какие-то чувства, но это было очень давно. Отпив из бокала, она смотрит на меня своими сине-зелеными глазами, но взгляд ее настолько рассеян, что, кажется, она смотрит куда-то мимо меня. - Помните ту драку в кабаке? И то, как Уильям бросился вас выручать? Не кто-нибудь, а сам Сеймур пришел на помощь! Если бы я не видела собственными глазами, ни за что бы не поверила. - А вы ждали, что он будет спокойно смотреть, как те меня убивают? - Ну конечно, именно этого я ждала. Я нисколько не сомневалась, что он до конца останется безучастным свидетелем, и не потому, что он боится, не из-за неприязни к вам, нет, просто в силу привычки смотреть на жизнь как на процесс гниения. И чтобы не пачкать руки, не станет вмешиваться в этот процесс. - Я и в самом деле признателен ему, что он оказал мне помощь, но я и не подозревал, что это жертва с его стороны. - А другой его жест? - Какой именно? Потому что, если вы замечаете, число их стало угрожающе расти. - Да, по отношению к нам - точнее, по отношению к нашим с вами отношениям. - Но ведь вы сами говорили, что не надо путать времена глаголов? - Это не имеет значения. Если бы кто-нибудь другой позволил себе то, что вы себе позволяете, уверяю вас, Сеймур тут же сделал бы из него отбивную котлету. И вовсе не из ревности, а так, в назидание, чтобы ни один простой смертный не смел посягать на то, что принадлежит самому мистеру Сеймуру. Можно подумать, что он в вас влюблен. Я собираюсь что-то возразить, но в этот момент раздается предупредительное верещание оркестра и появляется уже знакомая парочка - госпожа с вуалью и горничная с зеркалом. - Это, я полагаю, будет для вас интересно, - говорю я, когда оркестр несколько поутих. - Вы, если не ошибаюсь, еще не замужем? Какое-то время Грейс наблюдает предбрачную церемонию. Потом, обернувшись к столу, бросает с тоскливым видом: - Как глупо... - Что? Брак? - Нет. То, что в наши дни даже самое сокровенное превращается в жалкий фарс. - Почему фарс? Красивое тело - это не фарс. - Тело можно показывать и без свадебной фаты, - возражает женщина. Потом неожиданно, безо всякой связи, с каким-то ожесточением бросает: - Ненавижу Сеймура! - Ненависть порой весьма двойственное чувство. - Вполне искренне вам говорю: ненавижу его настоящей ненавистью. - Возможно. Только чем я могу вам помочь? Застрелить его? - Обезоружьте его, одурачьте, сделайте его смешным. Сеймур смешон! Голову бы отдала, только бы увидеть такое зрелище. - Насколько мне известно, мужчин делают смешными преимущественно женщины. Так что вам и карты в руки. - Это вовсе не женская игра. Не прикидывайтесь наивным. Я сегодня слышала часть вашего разговора. - Невольно, конечно. - Вольно или невольно, но слышала. Она берет сигарету и с такой нервозностью щелкает зажигалкой, что при ее обычной невозмутимости это можно расценивать как психический срыв. - Никак не выйду из-под наблюдения! - устало вздыхаю я. - Сперва датская полиция, потом Сеймур, а теперь - вы. - Одурачьте его, Майкл, сделайте его смешным! - упорствует Грейс. - Мне не совсем понятен смысл вашей терминологии. - Возьмите деньги, которые он вам предлагает! - Деньги никогда не предлагают просто так. Раз уж вы нас подслушивали, то должны знать, что Сеймур хочет получить взамен товар, которым я не располагаю. - Но Уильям сразу не станет вас прижимать, я его знаю. Ему захочется купить вас не только долларами, но и своим поистине царским великодушием. Постарается связать вас нитью признательности. Вы получите все, что он вам обещал, и даже больше того. Он будет терпеливо ждать, пока вы сами не заговорите. Оставит вас в покое на неделю или на целый месяц. А мне потребуется всего лишь несколько часов, чтобы перебросить вас в какую-нибудь нейтральную страну, где Сеймур и обнаружить вас не сможет и тем более что-либо сделать. - А вы что выиграете от этого? Свадебную фату? - Брак вам не грозит, не бойтесь, - отвечает Грейс. Я бросаю взгляд на эстраду: словно в подтверждение ее слов, невеста под вуалью, достаточно прозрачной, чтоб ничего не скрывать, удаляется от меня. - Если хотите, я могу не надоедать вам и своей дружбой, - добавляет женщина, чтобы окончательно меня успокоить. - Тогда мне не понятны мотивы вашей филантропии. - Филантропия? Если бы вы только знали, до какой степени я жажду видеть, как этот "большой интеллект" сядет в лужу! И во внезапном порыве долго сдерживаемого раздражения дама резким движением разбивает о край стола бокал. Мы снова на пустынной улице. Звонкие ночные шаги. Мелодия старого шлягера. Идем медленно, и я рассеянно слушаю ровный голос Грейс, которая машинально покачивает в руке изящную сумочку... - Первое время, когда я его отвергала, он с ума сходил по мне, а когда уступила, стала нежной, сбесился... Хотя прошло уже пять лет, он и теперь не желает, чтобы я отдавалась ему добровольно, он должен брать меня силой, и я должна затевать игру, сопротивляться, отталкивать его до тех пор, пока он грубо не овладеет мной; я должна создавать у него иллюзию, что он берет меня силой. Нормальное человеческое чувство приводит его в ярость. Любовь для него не просто влечение, а исступленная схватка животных; и если ты не животное, изображай себя животным... Впрочем, его все реже прельщает и эта игра... - Может быть, он искал в вас воплощение своего идеала, а вы не оправдали его надежд... - Очкарик на низких каблуках, ничего себе идеал... Когда Пигмалион - маньяк, Галатея может быть только карикатурой. Но я не Галатея и не желаю быть Галатеей! Я хочу быть тем, кто я есть на самом деле, понимаете? - Понимаю, понимаю, вы только не волнуйтесь. Вам это совсем не идет. - Я лучше вас знаю, что мне идет и что нет. Или вы тоже, как Уильям, хотите вылепить из меня свой идеал? - Не бойтесь. Я никогда не увлекался скульптурой, а пластическими операциями тем более. Мы дошли до поворота к отелю "Кодан". Тут Грейс останавливает меня. - Не желаю идти в номер, где нас будут подслушивать. Пойдем куда-нибудь в другое место. - Куда "в другое место"? - Все равно куда... На берег моря или в парк. "Похоже, в этом городе парки находят довольно широкое применение", - говорю про себя. А вслух произношу другое: - Ладно, давайте возьмем такси. Я только вчера снял небольшую квартиру. А поскольку сегодня воскресенье, то едва ли там успели установить аппаратуру. Через полчаса мы уже в моей новой квартире; это старая и довольно запущенная мансарда. Однако Грейс, кажется, нисколько не удручена убогой обстановкой. - Это мне напоминает студенческие годы. Господи, какая была бедность и как спокойно жилось! - Очарование беззаботных дней. - Скажите: очарование дней без Сеймура. - Этот человек стал для вас чем-то вроде навязчивой идеи. - Скоро он станет тем же и для вас. - Я все еще не принял решения, Грейс. - А! Вы все еще верите, что имеете право на свое собственное решение? Фраза несет в себе довольно-таки обескураживающую иронию, но я невозмутим и спокойно исполняю роль гостеприимного хозяина: - Что будете пить? - Ничего. И перестаньте, ради бога, суетиться. Лучше посидите. Я покорно опускаюсь в продавленное кресло, в столь позднее время я и сам не горю желанием хозяйничать. Предчувствуя, что разговор принимает серьезный характер, закуриваю, чтобы отогнать сон. - Быть может, вы рассчитываете, воспользовавшись самолетом или поездом, удрать в последний момент? Но вы даже понятия не имеете о теперешнем расписании, Майкл. Вы с глупым видом торчите на перроне вокзала, от которого больше не отойдет ни один поезд. Последний, тот, спасительный, отбыл сегодня во второй половине дня. А другие не предусмотрены, поверьте мне. - Зря вы меня пугаете, дорогая, - отвечаю, едва сдерживая зевоту. - Ни на каком перроне я не торчу и ни о каком поезде не мечтаю. Мне пока что и тут неплохо. Особенно после того, как удалось заполучить эту романтическую мансарду. - Тогда о каком своем решении вы толкуете? Вы наивный ребенок - весь во власти Сеймура, а все еще говорите о каком-то своем решении! - Но ведь и вы мне кое-что обещали, не так ли? - Да. Не задумываясь над тем, как я рискую, доверившись вам. - Тогда беспокоиться не о чем. Одно предложение мне сделал Сеймур, другое - вы. Разве это не роскошь - иметь такой выбор при нынешних ограниченных возможностях человека? Женщина пытливо смотрит на меня своими холодными сине-зелеными глазами, как бы силясь понять, что кроется за моими словами. Потом устало говорит: - Все же дайте мне что-нибудь выпить. 8 Копенгаген - город красивый. Но у любого города, даже у самого красивого, есть свои задворки. Почему я поселился на таких задворках, это вопрос особый. Положив на столик только что купленные булочки, я приподнимаю крышку кофеварки, чтобы посмотреть, как там сочится кофе. Оказывается, деликатный процесс уже закончился. Дымящаяся жидкость распространяет аромат; судя по темно-коричневому цвету, кофе получился достаточно крепкий. Наполнив им большую фарфоровую чашку, оставленную предусмотрительной хозяйкой, даже не присев, начинаю завтракать. Насколько я помню, в искусство приготовления кофе меня посвящала Франсуаз. Это было на уютной вилле в окрестностях Афин, где американцы в свою очередь посвящали меня в искусство шпионажа. Справедливости ради я должен признать, что в значительной мере своим воспитанием я обязан противникам. Одни преподавали мне тонкости шифровки и дешифровки, другие - приемы двойной игры, третьи - манеры, четвертые - идеи буржуазной социологии. И все это безо всякой корысти, с единственным намерением - наставить меня на путь истинный, то есть сделать предателем. Допивая кофе, я гляжу в чердачное окошко. Унылый вид, открывающийся перед моими глазами, не в состоянии скрасить даже летнее солнце, которое, как это ни удивительно, уже второй день светит над этим северным городом. За домом простирается поросший травою пустырь, пересеченный железной дорогой, которая, судя по ржавчине на рельсах, не используется уже многие годы. На пустыре темнеют два заброшенных барака, а за ними полуразрушенная ограда, возле которой громоздятся кучи железного лома. Дальше виднеется помпезная вывеска гаража, где я имел счастье взять напрокат прадедушку теперешних "волво". Справа, чуть покосившись, торчит, словно старческий зуб, высокая ветхая постройка. На ее слепом фронтоне еще сохранились остатки какой-то старой рекламы. Если судить по единственно знакомому мне слову, намалеванному огромными буквами, - это реклама сберегательной кассы. Неизвестно почему, польза от сберегательных касс чаще всего рекламируется в бедняцких кварталах, то есть среди той части населения, которой не до сбережений. Никто не убеждает богачей в пользе бережливости. Банкиры, видимо, считают, что если какой-то слой населения живет в бедности, то это происходит лишь от неумения беречь деньги. Или, может быть... Впрочем, это не моя область. Банки и кассы меня теперь совсем не занимают. Меня занимает другое. В кофейнике еще довольно много кофе, и, так как угощать мне, вероятно, никого не придется, я наливаю себе вторую чашку. Грейс ускользнула от меня рано утром и так тихо, что я даже не заметил. Лишь легкий запах духов все еще витает в мансарде, как бы напоминая мне, что, кроме этого мира тонущих в копоти пригородов, ржавого железа и захламленных пустырей, существует и другой мир - мир "Шанель" и "Кристиан Диор", асфальта и неоновых огней, метрдотелей и дорогих ресторанов. Излишнее напоминание. Как в одном, так и в другом мире я в одинаковой степени чувствую себя пришельцем, и если сегодня я тут, то завтра там, и не потому, что мне так хочется, а по необходимости. Иной раз мною овладевает чувство, что своего собственного мира у меня нет, что я передвигаюсь не в мирах, а в узких промежутках между ними, обреченный вечно патрулировать на этой узкой полоске, именуемой "ничейной землей", что мое призвание не жить, а уцелеть, не творить, а предотвращать. Покончив двумя большими глотками с кофе, смотрю на часы. Собственно говоря, торопиться мне некуда, хотя сегодня уже понедельник - первый рабочий день недели. Да, торопиться мне некуда, хотя дел немало. Как я и предполагал, меня с раннего утра основательно блокировали. Прогулка в булочную позволила мне убедиться в правильности своих прогнозов. Один агент караулит парадный вход, другой несколько подальше читает газету, сидя в машине. Хочешь - иди пешком, хочешь - бери такси, мы во всех случаях тут как тут. Но не киснуть же мне здесь, на этом чердаке, уповая на то, что хотя бы один из этих молодцов лопнет с досады. Рассчитывать на это так же трудно, как надеяться, что датчанин лопнет от пива. Взяв плащ, я спускаюсь по узкой темной лестнице и, не обращая внимания на караулы, иду на остановку автобуса. Я бы мог побыть в задней части салона, чтобы понаблюдать за черным "фордом", который следует за мной, но я прохожу вперед. Что пользы убеждать себя в том, в чем ты и так не сомневаешься! Не приходится сомневаться и в другом: едва ли блокада ограничивается этими двумя субъектами, она, вероятно, организована так тщательно, чтобы предотвратить любую мою попытку уйти. У меня в кармане два билета на самолет - один на Вену, другой на Будапешт - плюс железнодорожный билет на Цюрих и пароходный - на Росток, однако есть большое опасение, что все эти документы стоят не дороже клочка старой газеты. Невольно вспоминаются слова Грейс: последний поезд, тот самый, спасительный, уже ушел. Сойдя на Городской площади, после короткого колебания устремляюсь к Строгет, чтобы заставить агента вылезти из "форда" и маленько поразмяться. Строгет, как я уже говорил, предназначена только для пешеходов. Я, как видно, ошибся. "Хвост" не из "форда". Это один из тех пассажиров, что садились вместе со мной в автобус. Преследователей явно больше, и они, вероятно, поддерживают между собой радиосвязь. Можно было бы зайти в библиотеку, но Сеймуру это покажется вовсе смешным. Мнение Сеймура не особенно меня интересует, но человеку негоже сознательно показывать себя в глупом свете. Моя невинная игра в начинающего социолога давно раскрыта, так что продолжать ее ни к чему. Лучше уж играть ту роль, в какой, по их предположениям, я должен сейчас выступать. Пускай думают, что я стараюсь как-то убить время в ожидании инструкций. Занятие досадное, но небесполезное: это в какой-то мере успокоит моего противника и притупит его бдительность. С этими мыслями я сажусь на террасе первого попавшегося кафе и заказываю чашку кофе. Посмотрим, чего стоит этот деликатный напиток в серийном приготовлении по сравнению с домашним. Почти два часа я слоняюсь по заведениям и торговым улицам. Это для меня огромная потеря времени, и все же, подобно иным отстающим предприятиям, я живу надеждой, что как-нибудь наверстаю упущенное в конце года, точнее, в конце рабочего дня. Пока я "транжирю" деньги в кафе или изучаю витрины, у меня за спиной последовательно сменяются три агента, различных по внешности, но одинаковых по своим повадкам. К двум часам захожу в отель "Кодан", чтобы уплатить за комнату и забрать свои вещи. Мое предположение, что у портье я застану какую-нибудь записку от Сеймура или от Грейс, не оправдалось. Положив чемодан в такси, отправляюсь к своему новому местожительству - в старую мансарду. Беглый взгляд, брошенный в заднее окно, убеждает меня, что преследование идет своим путем. Вместо черного "форда" теперь за мной тащится черный "опель-капитан". Эти люди, как видно, решили не останавливаться ни перед какими расходами, лишь бы со мной ничего не случилось. После непродолжительного отдыха в уютной мансарде снова спускаюсь вниз, чтобы посвятить остаток дня покупкам. Раз уж обзавелся квартирой, надо ее обставить. Итак, обхожу несколько лавчонок в прилегающих кварталах в сопровождении очередного шпика. Представители датской полиции следили за мной с расстояния не менее пятидесяти метров, а люди Сеймура, томимые страшным бичом нашего времени - недоверием, придерживаются дистанции в тридцать метров. Успокоенные тем, что я бесцельно болтаюсь столько времени по городу или занимаюсь будничными хозяйственными делами, они становятся уже не настолько недоверчивыми, чтобы заходить со мною и в лавчонки. В нейлоновой сетке, купленной по пути, две бутылки виски, пачка печенья, несколько дешевых рюмок, небольшой веничек, соковыжималка и пачка цейлонского чая. Все это мне абсолютно ни к чему, исключая, может быть, виски. И уж совсем ни к чему мне соковыжималка, хотя стоит она недешево. Я вообще редко ем фрукты, а уж добывать из них соки у меня нет никакого желания, тем более что на рынке их полным-полно, да еще в красивом оформлении. Дело в том, что именно в хозяйственной лавке удается обнаружить то, что в данный момент мне единственно необходимо: телефон, да еще в таком месте, что увидеть его с улицы невозможно. - Я могу от вас позвонить? - обращаюсь к человеку с сигарой в зубах, стоящему за прилавком, после того как умилостивил его столь существенной покупкой. Тот великодушно машет рукой в сторону телефона, вынимает изо рта сигару, и на его лоснящейся физиономии застывает блаженная улыбка. Адресованная, правда, не мне. В магазин только что вошла дама среднего возраста с довольно внушительным бюстом. - О, госпожа Петерсен!.. - приветствует ее хозяин и тут же расточает любезности, которые я понять не могу да и не стремлюсь, потому что в моем плане есть отстающее звено и сейчас я должен поправить дело - сейчас или никогда. - Господин генеральный директор? - спрашиваю вполголоса. - Вам звонит Зидаров... Надеюсь, припоминаете... Я относительно задатка... Полагая, что сегодня его внесли. Пока нет?.. В таком случае завтра или послезавтра вы получите всю сумму. Извините. Я кладу трубку и незаметно шмыгаю в дверь. Хозяин тем временем все еще обстреливает любезностями божественную госпожу Петерсен. Телефонный разговор состоялся, и ходить по магазинам больше не имеет смысла. Поэтому я забираюсь в пивнушку на площади и с помощью двух бутылок "Тюборга" поглощаю купленное печенье, заменяющее мне и обед и ужин. В окно, возле которого я сижу, видна редкая листва нескольких подстриженных деревьев, а дальше - огромные буквы уже знакомого мне призыва "Прокат автомобилей" над входом в знакомый гараж. Единственная деталь пейзажа, заслуживающая внимания, - это фигура человека в сером костюме, опирающегося плечом на одно из деревьев и читающего газету. Фигура очередного прилипалы. Итак, задаток в триста тысяч не внесен. Несмотря на клятвенные заверения, Тодоров не выполнил третьего пункта программы. В таком случае где гарантия, что будет выполнен четвертый пункт, имеющий для меня жизненно важное значение? Гарантии, разумеется, нет. Гарантии дают лишь тогда, когда покупаешь хозяйственные принадлежности вроде той соковыжималки. Если его прижмут как следует или если он придет к мысли, что это принесет ему выгоду, Тодоров запросто расскажет где надо про ночную встречу с товарищем Боевым, состоявшуюся не по его желанию. Надеюсь, этого еще не случилось и, возможно, не случится в ближайшие дни. Особенно хочется надеяться на то, что Тодоров не заикнется своим хозяевам относительно переданных мне пленок. Ведь от этого пользы ему никакой, и, надо думать, он не настолько глуп, чтобы не понять, что подобное раскрытие для него равносильно смертному приговору. Что касается всего остального, в том числе и денег, то это в настоящий момент не столь важно, хотя сумма немалая - триста тысяч. Официантка с заученной улыбкой приносит мне пирожное, которое я имел неосторожность заказать. От него за два метра разит одуряющим запахом миндаля. В этом городе все без исключения сладости отличаются этим аптечно-химическим запахом, и не только сладости, но и супы и даже некоторые мясные блюда. Принимаясь за белесое пирожное, напоминающее своим запахом ужасный яд, я продолжаю мысленно рассуждать: может быть, не следовало ставить Тодорову этого третьего условия - вернуть доллары. Деньги ведь такая вещь: взять легко, а возвратить бывает очень трудно. Тем более что добыты они нечестным путем. Но нельзя не учитывать и другое обстоятельство. В страхе перед тем, что ему грозит, если он не вернет задаток, Тодоров попытается скрыться от нас, переменить местожительство. Но так как сделать это без согласия своих хозяев он не может, то ему придется убеждать их, что такая мера необходима. Чтобы убеждать, нужно объяснить. А какое объяснение способен придумать этот человек, кроме реального: "Боев напал на мой след и грозится ликвидировать меня". Так что ненужное и неуместное третье условие ведет к невыполнению и четвертого, которое особенно важно для меня. Разумеется, эти соображения возникли в моей голове не вдруг и не под действием запаха миндального пирожного. Я кое-что прикидывал еще задолго до встречи с Тодоровым, но принимать окончательного решения не торопился, полагая, что поведение человека во время самой встречи, возможно, тоже придется принять в расчет. И вот, когда этот решительный момент наступает, мною руководит не разум, а глупость, или, мягко говоря, сентиментальность. Я пожалел не столько эти триста тысяч долларов, выкраденных из болгарской казны, сколько человека, оставшегося без родины. Конечно же, у меня нет никаких оснований проявлять жалость к Тодорову. Напротив. При известных обстоятельствах, как я уже говорил, я даже охотно нажал бы на спусковой крючок пистолета, не испытывая угрызений совести. Как это ни глупо, но иногда и таких типов жалеешь, притом безо всякой серьезной причины, кроме той разве, что недавно и он, как и ты, был человеком и имел родину. Расчувствовавшись, ты уже готов помочь этому скоту, оставляешь перед ним открытой последнюю дверь. И садишься в лужу. Мне думается, что Тодоров пошел на предательство не по доброй воле. Затем, уже став предателем и обеспечив себя известной суммой, он вынашивает убогий, но кажущийся ему заманчивым план - поселиться где-нибудь подальше и зажить новой жизнью. А что, если этого человека припугнуть как следует, удастся ли увести его с ложного пути, заставить отказаться от своих меркантильных планов и вернуться на родину? Конечно, больно и обидно, что приходится силой заставлять человека вспоминать, что у него есть родина. Но что поделаешь, иных людей порой нужно принуждать совершать определенные поступки, особенно добрые дела. Если бы Тодоров решился вернуть стране триста тысяч долларов, это само по себе привело бы его к более важному для него решению: самому вернуться на родину. Но, очевидно, у моего старого знакомого не хватило духу пойти на такие действия. Остается надеяться, что у него не хватит духу совершить и некоторые другие действия, которые принесли бы мне немалый вред. Возвратившись в мансарду и оставив сетку с драгоценной соковыжималкой на кухне, я сажусь в продавленное кресло у окошка и в эту сумеречную пору смотрю на унылый пустырь, на строение с потемневшим фронтоном, на рекламу, призывающую нас к бережливости. По зардевшемуся после заката небу с запада плывут тяжелые лиловые тучи, словно торопясь скорее восстановить статус-кво - вечную пасмурность и сырость. В мансарде становится темно, занятые пытливым наблюдением, мои глаза утрачивают зоркость, и в конце концов, чтобы справиться с осаждающими меня со всех сторон думами, я решаю прибегнуть к простейшему и, видимо, единственно возможному способу - уснуть. На мою беду, а может, и к счастью, это не тот глубокий и сладкий сон, когда ты погружаешься в полное забытье, а скорее полусон, в котором мне является всякая чушь, какие-то насекомые, видения тягостные и жуткие; среди них и тот голый каменистый холм, по которому мне предстоит совершать перебежки, чтобы швырнуть на вершину две-три лимонки. Порой мои отяжелевшие веки размыкаются и слух рассеянно следит за вкрадчивыми шагами на лестнице. Озадаченные тем, что в окошке мансарды темно, и мучимые вечной подозрительностью, прилипалы, похоже, добрались до самой двери, чтобы, прислушавшись, убедиться, что я не улизнул из своего жилища. Светящиеся стрелки часов показывают девять тридцать. Пожалуй, надо внести в это дело полную ясность. Я встаю и поворачиваю выключатель. Осторожные шаги неторопливо удаляются. Свет под дверью успокоил недоверчивых топтунов. Вынув из чемодана небольшой портфель, который я для солидности два-три раза брал с собой на симпозиум, кладу в него пачку долларов и еще кое-какие вещи, в том числе свой плоский маузер. Я настолько привык носить под мышкой эту вещицу, что уже перестал ощущать ее тяжесть. Не исключено, что маузер скоро мне понадобится, но пока придется с ним расстаться. Отныне держать пистолет при себе небезопасно. Заведенный на час ночи будильник стоит у изголовья. Сняв пиджак, ложусь в постель. Не знаю, как у других людей, но мой мозговой будильник почти непогрешим, так что ровно в час ночи глаза мои раскрываются, я встаю и, не зажигая света, собираюсь в путь. Как было установлено ранее, я могу уйти тремя путями, но во всех случаях должен пересечь пустырь за домом. Я мог бы через окошко вылезти на крышу, затем пойти по крышам соседних домов и спуститься через чердак, скажем, третьего или четвертого. Операция не из легких и не из самых верных. Невольный шум или непредвиденная встреча могут вызвать неожиданные осложнения. Можно бы тихо спуститься вниз прямо по лестнице и выскользнуть черным ходом. Этот путь самый простой, но и самый опасный - ведь не исключено, что один из "сторожей" бдит здесь, затаившись в темном углу коридора. Наконец, можно спуститься только до второго этажа и из лестничного пролета спрыгнуть во двор. Прыгнуть с трехметровой высоты не ахти какой подвиг. Единственно, чем я рискую, - столкнуться с одним из своих недоверчивых преследователей, если тот решил провести ночь во дворе. Но противник, пожалуй, не будет выставлять два поста, если можно обойтись одним: в коридоре и даже с улицы можно держать под наблюдением и тот и другой выход. Бесшумно спустившись на второй этаж, я без всяких осложнений покидаю дом. Выручает меня бетонный козырек над дверью, ведущей во двор. На пустыре никого - это я установил в результате длительных наблюдений из окна мансарды, - и я легко пересекаю его и осторожно обхожу бараки. От улицы меня отделяет лишь ограда. Перепрыгивать через ограды небезопасно. Поэтому я иду вдоль ограды до дома с рекламой сберегательной кассы. Задняя дверь распахнута, так же как и парадная, и я, как порядочный гражданин - полагаю, что так оно и есть, - спокойно выхожу на улицу. Несколько больше времени отнимают у меня поиски такси, потому что в такую пору только сумасшедший может мечтать о подобной роскоши. Мне пришлось отмахать километра два, пока я наконец увидел на стоянке три захудалые машины, очевидно ровесницы моего "волво". Через четверть часа такси доставляет меня к месту назначения - на вокзал, - увы, не для того, чтобы сесть на поезд, хотя поезда тут курсируют всю ночь. Именно этим объясняется оживление, царящее в огромном светлом зале. Так что мой приход удивить никого не может. Через зал попадаю в помещение со шкафчиками для ручной клади. Опустив в автомат монетку, получаю ключ от шкафчика, и это избавляет меня от необходимости непосредственного общения с людьми. Кладу портфель в шкафчик N_87, доставшийся мне как выигрыш, запираю его и возвращаюсь в такси. Освобождаю машину недалеко от здания, несущего на своем фронтоне призыв к бережливости. Преодолев без происшествий пустырь, я должен теперь приступить к довольно-таки рискованному атлетическому упражнению: по возможности бесшумно залезть на подоконник первого этажа, с него - на бетонный козырек задней двери, а оттуда через окно попасть на лестницу. Я немного ободрал себе ладони, зато избежал столкновения в коридоре с теми любопытными типами - людьми Сеймура. Остается выполнить еще одну задачу - самую важную. Но это завтра. В самый плохой день - вторник, и в такое неподходящее время - в семь часов вечера. Стук в дверь, сперва не очень деликатный, а потом просто нахальный, отрывает меня от чашки чудесного эликсира, получаемого путем смешивания молотого кофе с кипятком. Эликсир, преимущество которого можно в полной мере оценить только в Дании, поскольку здесь это единственный продукт, не имеющий запах миндаля. "Вот и начинаются неприятности, - думаю я, направляясь к двери. - Что ж, пускай, они ведь тоже предусмотрены программой". Решительно распахнув дверь, оказываюсь лицом к лицу с очаровательной Грейс. - Ах, вы еще не одеты? - бросает она с упреком вместо приветствия. - Не иначе и этой ночью принимали участие в брачных церемониях "Валенсии"... - Что поделаешь, других развлечений нет, - небрежно отвечаю я, провожая ее в свои скромные покои. - Надеюсь, не в роли жениха? - Чашку кофе? Только что сварил. Сам лично. - Это не может меня отпугнуть, - заявляет дама, располагаясь в продавленном кресле. - Я все же попробую вашего кофе. Так что немного погодя я снова принимаюсь за дегустацию этого ароматного эликсира, на сей раз в обществе женщины. - Не так уж плох, - отпив глоток, выносит свой приговор секретарша. - Но я так и не услышала, чем вы занимались ночью. - Если имеется в виду прошедшая ночь, то об этом вы могли бы справиться у сеймуровских соглядатаев. Вы, вероятно, заметили их. Они торчат здесь уже вторые сутки. - Верю. Но ведь это Сеймур их подослал, не я. - Какое это имеет значение? Скажите, что вы по поручению шефа требуете, чтобы вам дали справку о том, как ведет себя этот сомнительный тип Михаил Коев. Грейс берет предложенную сигарету, закуривает и останавливает на мне пытливый взгляд. - Вы продолжаете шутить, Майкл, как будто ничего не произошло, как будто вокруг вас ничего особенного не происходит. Могу даже предположить, что в душе вы упиваетесь своим героизмом, своей способностью шутить с петлей на шее. Однако на вульгарном языке такой героизм обычно называют глупостью... Глупость и легкомыслие - вот что означает ваше поведение независимо от того, как вы сами его оцениваете. - А как вы оцениваете свое поведение? - Вам его оценивать. Мы с вами вместе в последний раз, и я пришла еще раз предложить вам единственно возможный путь к спасению! - И, не задумываясь, готовы совершить свою спасительную операцию на виду у людей Сеймура? - Пусть это вас не беспокоит. Я пришла сюда именно по распоряжению Сеймура. И чтобы не забыть, должна сразу передать вам его наказ... хотела сказать "приглашение". Он будет ждать вас в восемь вечера на Городской площади, перед кафе. - Мерси. А ваше приглашение в чем будет заключаться? - Я уже сказала. - Но вы упускаете из виду, что я буду забаррикадирован со всех сторон. Так что с вами или без вас выйти отсюда будет одинаково невозможно. - Ошибаетесь. Невозможно, если вы будете действовать без меня. - Вот как? А ведь вы только что утверждали, что те, внизу, не ваши люди, а его, Сеймура. Как же вы сумеете их убедить, чтобы они закрыли глаза, пока мы с вами будем совершать спасительное бегство? - Вот что, Майкл, перестаньте острить и постарайтесь понять меня, потому что я в самом деле в последний раз с вами и мне едва ли удастся увидеть вас, если даже захочу. - Голос Грейс стал тихим и бесстрастным. - Вы повторяетесь, - говорю я. - Может, хватит меня запугивать, переходите к вашему плану. Согласитесь, должен же человек знать, на что он идет. - План в общих чертах вам уже известен. А что касается деталей... Женщина замолкает и прислушивается, повернув голову к двери. Но со стороны лестницы ничего не слышно. Она делает знак, чтобы я придвинулся поближе к ней, и продолжает почти шепотом: - Вечером вы должны постараться сделать то, чего не сделали до сих пор. Вы достаточно ловки, и вас не надо учить, как следует держаться человеку, если он после долгих колебаний решил принять сделанное предложение. И конечно же, сразу потребуйте обещанную сумму наличными... - После чего Сеймур сунет руку в кармашек и выложит мне триста тысяч... - Не беспокойтесь, они у него есть, и если не в кармашке, то в домашней кассе. Я уверена, что сегодня же вечером вы их получите. - Прямо так и выдаст и расписки не потребует?.. - А если и потребует? - шепчет Грейс, пронзая меня взглядом. - Как вы не поймете, что в вашем положении скупиться на какую-то подпись не приходится. - Ну хорошо, хорошо. Дальше? - Допускаю, что, когда вы, чтобы получить деньги, придете к нему, он предложит вам заночевать у него или вообще остаться у него жить. Вам ни в коем случае не надо отказываться. - Ладно, не буду. А потом? - Ваша задача на этом кончается. О дальнейшем позабочусь я. Важно, чтобы вы развязали мне руки, а там все будет в порядке. И вам остается ждать, когда я скажу "пора". Паспорт для вас, билеты на самолет да и сам отъезд - все это моя забота. Не сомневайтесь, все будет сделано наилучшим образом и успех гарантирован. - А как же те, что будут следовать за нами по пятам? - Никто за нами следовать не будет. Уильяма я знаю предостаточно. Он, к счастью, воображает, что хорошо знает меня и вас. Стоит вам принять его предложение, как он тут же успокоится: теперь, мол, дело в шляпе. - Может, мне все-таки сделать жест негодования по поводу этих прилипал, что не отрываются от меня ни на минуту?.. - Сделайте, если хотите. В конце концов Сеймур сам снимет наблюдение, я в этом уверена. Это в его стиле: доверие за доверие. - Не забывайте, что наблюдение можно вести и более изощренными способами. - Господи! И вы беретесь меня учить?! Я ведь тоже имею некоторое понятие о наблюдении и слежке. Словом, не волнуйтесь, все будет, как я вам говорю! Грейс долго смотрит на меня с вызывающей уверенностью. Я тоже смотрю ей в глаза, но просто, спокойно. Наконец женщина переводит взгляд на столик, гасит сигарету в недопитом кофе и, оставив мокрый окурок на блюдце, произносит с какой-то усталостью: - Мне кажется, вы мне не доверяете. - Вас это удивляет? - Честно говоря, да, - отвечает Грейс тем же усталым тоном и снова смотрит мне в глаза. - Выходит, до этого вы меня считали чересчур доверчивым? - Я считала вас более умным. Неужели вы до сих пор не в состоянии понять, что то, что я вам предлагаю, хорошо это или плохо, для вас единственно возможный выход? - Не впадайте в патетику, - тихо говорю я, потому что секретарша, увлекшись, повысила тон. И, помолчав немного, добавляю: - В сущности, я вам верю. - Наконец-то! - Единственное, что меня смущает... нельзя ли план немного изменить... - А именно? - Выполнить только первую его половину. - Я вас не понимаю, - говорит Грейс, хотя я по глазам вижу, она отлично все понимает. - Я хочу сказать, не лучше ли будет для нас обоих, если я выполню ту часть задачи, что вы возлагаете на меня, а вы воздержитесь от выполнения своей. Грейс будет по-прежнему оставаться у Сеймура секретаршей, Майкл станет его помощником, и это позволит Грейс и Майклу безмятежно прожить на этом свете долгие годы и даже народить кучу детей. Женщина пронзает меня негодующим взглядом и пожимает плечами: - Это уж наше дело. Вы человек взрослый, сами в состоянии сделать выбор. - Но, должен признаться, это не так просто... Я замолкаю, как будто и в самом деле поглощен этим сложным занятием. Грейс порывается встать, но я доверительно кладу руку на кисть ее руки и продолжаю: - Меня вот что заботит. Склонен ли Сеймур выполнить те обещания, которые он мне тогда щедро надавал? Вы, конечно, знаете, о каких обещаниях идет речь, надеюсь, это не ускользнуло от вашего острого слуха. - Только это? Можете не волноваться, - холодно отвечает секретарша. - Уильям еще не утратил привычки держать слово, хотя нынче это не модно. - Тогда все в порядке... По крайней мере что касается деловой стороны... - А разве для вас существует и какая-то другая сторона? - Скажите, Грейс, если мы оба останемся у Сеймура, вы не перестанете меня любить? - Разумеется, - ледяным тоном успокаивает меня женщина. - Я буду любить вас в той же мере, в какой вы меня. Мы молча смотрим друг на друга. В этом споре Грейс проявляет бОльшую выдержку - она снова заговорила, а ее зеленый взгляд не отрывается от меня. - Напрасно вы меня испытываете, Майкл. Я в самом деле ненавижу этого человека. Секретарша резко поднимается с кресла, но идет не к двери, а к окну и становится ко мне спиной, разглядывая унылый пейзаж пригорода. Лишь только сейчас я замечаю, что пастельно-синий костюм отлично сидит на ее стройной фигуре и очень гармонирует с ее высоко взбитыми черными волосами. - Вы сегодня великолепны, как никогда, - произношу я и тоже подхожу к окну. Она медленно оборачивается, словно не в силах оторваться от задымленного пейзажа и унылых мыслей. - Мне пора... Сеймуру может понадобиться машина. - Нет, вы в самом деле великолепны, и вам от меня не уйти. - Впрочем, Сеймур может еще полчасика подождать, - говорит Грейс, глядя на свои часы... Поправляя прическу перед убогим зеркалом в алюминиевой рамке, женщина говорит безразличным тоном: - Пожалуй, это эпилог нашего романа, не правда ли? - Что это вы вдруг? - У меня такое чувство, что из двух решений вы выбрали третье... - Самоубийство? - Именно. - Чтобы быть искренним до конца, скажу, что пока ничего не выбрал, - признаюсь я, помогая ей надеть светло-синий жакет. - Нет, выбрали, об этом говорит ваше спокойствие. Грейс достает из сумочки какую-то визитную карточку и подает ее мне. - Сохраните это. На печатный текст не обращайте внимания. Вам может пригодиться только написанный от руки номер телефона. Если мои подозрения верны и если вы действительно окажетесь в безвыходном положении, позвоните по этому номеру. Назовите только свое имя и явитесь по адресу, который вам дадут, да смотрите не тяните за собою "хвост"... Итак... Она подает руку на прощанье, и я чувствую, как ее длинные тонкие пальцы охватывают мою руку, словно через них женщина упорно пытается влить в меня свое властное внушение, тогда как голос совершенно безучастно говорит: - С богом, Майкл. И я остаюсь один в своей мансарде, где еще долго будет витать легкий запах ее дорогих духов. Скоро вечер. Выходя из кафе, я свертываю номер "Таймс", засовываю его в карман и направляюсь к Вестерброгаде. Газету я покупал в тайной надежде, что она не понадобится. Если все же придется ею воспользоваться, то это спасет человека в клетчатой кепке, но будет означать, что при выполнении задачи, на которой мне пришлось сосредоточить все свои усилия, я потерпел провал. За мной и сегодня следят с близкого расстояния. Следят попеременно четыре лица и три машины; к "форду" и "опель-капитану" присоединился еще "ситроен", тоже черный. Настоящее расточительство, если принять во внимание незначительность моей персоны и то, что я только тем и занимаюсь, что кисну по заведениям и болтаюсь по городским улицам. Однако болтаться мне больше некогда. До семи часов остается ровным счетом восемьдесят минут, и за эти считанные минуты я во что бы то ни стало должен избавиться от своих преследователей, дабы не сорвать встречу перед "Тиволи" и успеть смешаться с толпой, больше не имея при себе ничего такого, что могло бы бросить на меня тень. Чтобы избавиться от этих нахалов, тянущихся за мною по пятам, можно прибегнуть к десятку различных способов, начиная с бегства через кухню бара "Амбасадор" и кончая аналогичной операцией через склад универсального магазина "Даэлс". Все возможные варианты были на всякий случай выношены во время моих беззаботных скитаний по городу, но по разным причинам от них пришлось отказаться, чтобы отдать предпочтение более надежному маневру, детально продуманному в последние три дня. Мой вид скучающего зеваки, ленивая походка и полное мое пренебрежение к соглядатаям не усыпили их бдительности, но все же в какой-то степени притупили ее. Такова уж природа человека - долго противиться инерции ему не удается. И вот, переминаясь с ноги на ногу возле витрин на Вестерброгаде, я с удовлетворением устанавливаю, что субъект, находящийся ко мне ближе всех, уверенный, что мне никуда не деться, часть своего внимания также уделяет магазинам и прохожим женского пола. Среди множества еще не освещенных в это время неоновых реклам, установленных на фасадах, едва виднеется небольшая вертикальная вывеска: "ОТЕЛЬ "НОРЛАНД". Поравнявшись с нею, я круто сворачиваю в пассаж и быстро шагаю в самый его конец, где виднеется парадная дверь отеля. Того, что я вдруг выпал из поля зрения, полагаю, будет вполне достаточно, чтобы преследователь попал в затруднительное положение. В пассаже есть два-три магазина. Их ему придется обследовать, пока он доберется до отеля, но и здесь он потеряет несколько минут, пока установит, как я совершил побег. "Норланд" - одна из дешевых гостиниц, а значит, в ней полным-полно туристов, и одна из крупных - это позволяет пришельцу оставаться незамеченным. Когда я вхожу в холл, окошко дежурного администратора осаждает группа только что прибывших путешественников, швейцар с мальчиком заняты багажом, а сидящие в креслах гости читают газеты и поглощают пиво. Я, никем не замеченный, шмыгаю в служебную дверь и оказываюсь во внутреннем дворе. Хорошо известный мне узкий проход между двумя бетонными стенками выводит меня на тесную улочку, к месту временного пребывания моего автоветерана. Так что всего через несколько минут, уже моторизованный, я вылетаю из ворот гаража, даю полный газ, круто сворачиваю влево и только чудом не сталкиваюсь с каким-то черным "фордом". Увы, это не "какой-то "форд", а совершенно определенный, точнее, тот самый, что со вчерашнего дня всюду ползает за мной, куда бы я ни шел. То ли эта неприятная встреча чистая случайность, то ли преследование приняло такие масштабы, что под наблюдение взяты и прилегающие улицы, решать это сейчас бесполезно. Разминувшись с "фордом", почти взлетев при этом на безлюдный тротуар, я на полном газу устремляюсь вперед, пока преследователь не развернулся, на перекрестке делаю поворот, на следующем - еще один и мчусь к порту. Я не идеалист и вполне отдаю себе отчет, что на моем жалком "волво" мне не уйти от черной машины, конечно же снабженной специальным мотором и поддерживающей радиосвязь с другими машинами преследования. Но моя слабость в этом состязании заранее учтена, как учтена и возможность этой досадной встречи с "фордом" - неважно, случайная она или нет. Поэтому я без колебаний мчусь к порту, и единственная моя забота - максимальной порцией газа поддержать воодушевление моего ветерана. То, что должно было случиться, случается уже возле самой набережной. В глубине улицы, по которой я еду, возникает черный автомобиль, чей вид мне достаточно знаком, чтобы узнать в нем наглый "форд". Через мгновение выкатываю на набережную и, пользуясь полным безлюдьем, жму на всю железку. Впереди, над широким каналом, вдоль которого я мчусь, синеет разводной мост. Пароход, отправляющийся в Мальме точно в шесть, будет у моста в шесть десять. Мне остается ровно три минуты. "Волво" тужится, будто идет не на третьей, а на первой скорости, но стрелка спидометра танцует на цифре "100", а это предел моей таратайки. До моста остается несколько десятков метров, когда в зеркале заднего вида снова выплывает зловещее рыло черного "форда". Ее размеры увеличиваются с фантастической скоростью, потому что у него на спидометре, вероятно, все сто шестьдесят, но мне сейчас не до расчетов. Крутанув вправо, я уже качу по мосту, едва успев проскочить под опускающимся шлагбаумом. Впереди в поле моего зрения одновременно попадают темная громада приближающегося парохода и красные стрелы второго шлагбаума, медленно опускающиеся на середине моста. Снова жму на газ, сбавленный на повороте, и устремляюсь вперед, так как у меня единственный путь - вперед. Передо мной вырастает человек в форменной фуражке, бешено размахивающий руками. Жерди шлагбаума уже почти на уровне машины, затем следует какой-то удар, у меня над головой раздается острый скрежет. Но "волво" все же успевает пересечь ту гибельную черту, где мост начинает разводиться. Не сбавляя скорости и не обращая внимания на пронзительный свист позади меня, я продолжаю свой полет, выскакиваю на противоположную набережную и, лишь сворачивая в первый переулок, успеваю мельком увидеть поднятые в воздух два крыла разведенного моста и стоящий на том берегу черный "форд". Нас разделяют каких-то двести метров. Но двести метров воды... Через четверть часа я уже у "Тиволи", но не со стороны главного входа, а с задней стороны парка. У главного входа на бульваре всегда большое оживление, а любая новая случайность означала бы для меня полный провал. По другую же сторону улица совсем пуста, что вполне объяснимо, ибо она проходит между каменными оградами двух парков - Скульптурной галереи и "Тиволи". Машину ставлю в заранее выбранном месте. Это небольшая площадка между высоким подстриженным кустарником, служащая автомобильной стоянкой, совершенно пустая, так как в это время никакого концерта нет. Место очень удобное, машины со стороны улицы не видно, и я могу, взобравшись на ее крышу, спокойно перелезть через ограду и прыгнуть в кустарник, относящийся уже к естественному декоративному ансамблю "Тиволи". В этом углу парка совершенно безлюдно по той простой причине, что никаких аттракционов здесь нет. Так что совсем незаметно я выхожу из кустарника на покрытую галькой аллею и направляюсь к ближайшему павильону. И вот я снова в мире развлечений, где, если верить словам Сеймура, люди преимущественно скучают. Мне лично на скуку отведено полчаса, и я решаю посвятить это время богу азартных игр, так как упомянутый павильон полон рулеток-автоматов. В парке еще светло, чего не скажешь об этом заведении, особенно если иметь в виду угол, где я устраиваюсь. Гирлянды красных и желтых лампочек скорее освещают вход, но не зал павильона, и я, никем не смущаемый, в уютном полумраке просаживаю горсть монет, предназначенных для борьбы с этим мифическим зверем - скукой. Семь часов, человек в немодной кепке и с синей сумкой стоит на своем обычном месте у входа в "Тиволи". Я подхожу к нему сзади и, поравнявшись с ним, почти касаюсь его боком, что-то у него спрашиваю, показывая план Копенгагена. На мой ничего не значащий вопрос он дает такой-же ответ, делая вид, что указывает какое-то место на плане. - Я положил вам в карман конвертик и билет на самолет, - тихо говорю человеку в кепке. - Конвертик переправьте немедленно, а билет оформите на завтра, на вторую половину дня и оставьте в справочном. Все. - У меня тоже все, - отвечает человек, бессмысленно шаря пальцем по плану. И мы расстаемся. Часом позже я здороваюсь за руку с Уильямом и усаживаюсь рядом с ним за столик перед кафе на Городской площади. - Вы обзавелись машиной, а ходите пешком? - замечает Сеймур, предлагая мне сигарету. - Я ее оставил в ста метрах отсюда. Потом добавляю: - Ваши люди исправно докладывают вам. - Да, не могу пожаловаться. И, поскольку кельнер уже повис над нами, американец спрашивает: - Что будете пить? - Банальное виски. - Почему "банальное"? Принесите нам два "Джон Крейби" восьмилетней выдержки, - говорит Уильям официанту. - Восьмилетнего вам нальют из той же бутылки... - бросаю я, когда кельнер удалился. - Только плата будет другая. - И ваше настроение! - добавляет Сеймур. - Мне бы не мешало несколько поднять настроение, особенно после истязаний ваших преследователей. - Затасканные приемы, - пожимает плечами Уильям. - Я даже не предполагал, что подобные вещи могут как-то действовать на вас. - В сущности, они на меня не действуют. Но то, что они подосланы лично вами... человеком, который уверял, что полностью мне доверяет... - Доверие в нашем деле, как вы знаете, имеет известные границы, - напоминает мне собеседник. И, так как я не реагирую на его слова, он продолжает: - Впрочем, я вам благодарен, что вы подняли этот вопрос. Пользуясь случаем, могу объявить вам, что наблюдение за вами снято. Получив последний "доклад", как вы изволили выразиться, я тут же расформировал группу. - Восстанавливаете доверие? - Нет. Устанавливаю факты. - Устанавливаете факты? - Вот именно. К этой затее пришлось прибегнуть с единственной целью: установить, будете ли вы пытаться выйти из-под наблюдения. Вы сделали такую попытку. И одного этого факта для меня вполне достаточно. Нет даже необходимости устанавливать, чем вы занимались в последние часы. Ясно, не правда ли? Кивнув в ответ на его слова, я машинально поднимаю только что поставленный передо мною бокал. Сеймур определенно намекает на то, что я исчез, чтобы получить от кого-то инструкции. Разумеется, не в моих интересах убеждать его, что моей целью было не получить инструкции, а кое-что передать. Восьмилетний "Джон Крейби"... Возможно, и восьмилетний, но что из этого? Пьянством мне своего противника до банкротства не довести, будь виски даже столетним. Сейчас гораздо важнее то, что снята блокада, если это действительно так. - Как вам нравится виски? - спрашивает Сеймур, сунув в угол рта сигарету. - Что-то в нем есть общее с моим пребыванием в этом городе. На первый взгляд - ничего особенного, а на деле - грозит коварными последствиями. - Вы, я вижу, делаетесь бОльшим пессимистом, чем я, - усмехается Сеймур. - Не так все мрачно, как вам кажется. Даже наоборот. И неожиданно меняет тему разговора: - Вы и квартиру новую сняли? - Да. - Насколько мне известно, вы в тот же день показали ее Грейс? - Да. Надеюсь, вас это не задело? - Нет, конечно. Если речь зашла о Грейс, то меня больше всего бесит ее внешность. - Вот как? А мне, наоборот, кажется, что сейчас она стала более привлекательной, чем была. - Верно. Но именно это меня и бесит, - поясняет Сеймур. - В этом мире, где внешность служит для большинства женщин средством саморекламы - они как бы сами себя предлагают, - я решительно отдаю предпочтение строгой внешности, а не привлекательной. - Дело вкуса... - Нет, дело не в этом, - возражает Сеймур. - Женщина - низшее существо, и, как только она перестает казаться недоступной, сразу теряет свою притягательную силу. - Стоит ли обращать внимание на такой пустяк, как, скажем, модное платье? - примирительно вставляю я. - Пустяк перестает быть пустяком, когда за ним кроется нечто более существенное. Важно не платье, а то, что за ним кроется. - Известно, что кроется за платьем. - Да, но я имею в виду определенный поворот в психике этой женщины. Честно говоря, я не думал, что Грейс способна так легко поддаваться влиянию... - Дурному влиянию... - Влиянию, не сходному с моим, - уточняет Сеймур. Он переносит взгляд на городскую ратушу, ярко освещенную скрытыми прожекторами и напоминающую на фоне ночи театральную декорацию. Я тоже смотрю туда и, может быть, именно в эти мгновения в полной мере сознаю, где я нахожусь, каким нереальным и призрачным кажется все, что в эти дни меня окружает. Все, кроме отдельных элементов, прямо связанных с моими действиями. Остроконечная башня, громоздкая и мрачная, вонзается в черно-красное, несколько-мутное от неоновых отсветов небо, и в моей голове оживает ненужное, выцветшее воспоминание о другом вечере, проведенном недалеко от этой башни, - гудящий за облаками самолет, унылые рассуждения Грейс. Грейс, о которой мы говорим сейчас, хотя мысли наши заняты совсем другим. Впрочем, похоже, что по крайней мере в данный момент Сеймур не думает о другом. Он отрывает взгляд от ратуши и неожиданно обращается ко мне в каком-то порыве, совершенно ему не свойственном: - Вы знаете, Майкл, меня все время не покидает чувство, что вокруг все рушится; протяну руку к чему-либо - и оно рассыпается в прах, словно в каком-то кошмаре: идеалы, в которые верил, любовь, которую ощутил, женщина, которую воспитал, встретившийся мне друг - все распадается в прах... Жизнь напоминает какой-то шабаш призраков, которые сразу же рассеиваются, стоит только приблизиться к ним... Хмурое лицо Сеймура исказила не то боль, не то горечь. - Все зависит от того, как вы приближаетесь... С каким чувством... От вас исходят опасные токи, Уильям. - От меня? А с вами такое не случается? Вы познали веру, любовь, дружбу? Только давайте без лекций, скажите прямо: познали? - И что из этого, познал я или не познал? Может ли служить доказательством какой-то единичный случай - счастливый или несчастливый? - Не хитрите. Либо ответьте прямо, либо молчите. - Во всяком случае, я постиг одно, Уильям: что есть верный путь. Твердый путь, который не рушится у тебя под ногами, с которого ясно видна цель, на этом пути встречаешь только близких людей: с одним поравнялся, другие тебя обгоняют, но они тут, рядом, не рассеиваются, когда к ним приближаешься. - Слова, слова... - прерывает меня Сеймур. - Как всегда, одни слова... Впрочем, в ваших словах я нашел ответ. Вы испытываете ту же пустоту, мою пустоту, но вы боитесь увидеть ее и в страхе пытаетесь заполнить ее словами. - Пусть будет так, если это вас устраивает. - А вы убеждены, что это не так? - Нет. И поскольку вопрос ваш не прост, чтобы мы не обманывали друг друга, я скажу прямо: бывают моменты, когда я тоже испытываю чувство пустоты. Но у меня нет никакой необходимости скрывать это от самого себя. Вы прекрасно понимаете, что человек не в состоянии скрывать от себя вещи, причиняющие ему боль. Как их скрывать, когда тебе больно? Только для меня подобное состояние - вещь случайная, болезненное состояние в целом здорового человека, живущего здоровой, наполненной жизнью. А у вас наоборот. Сеймур молча смотрит на меня задумчивым взглядом. Затем снова закуривает и тянется к виски. - Если это сказано искренне, вы действительно счастливый человек, Майкл. - Хотите сказать, "глупый". - Я не собираюсь говорить именно так, но... - Но почти. Быть может, вы правы. У меня действительно нет ни навыка, ни умения без конца перемалывать в мыслях всевозможные вопросы бытия. - Верно, отвратительная привычка, - неожиданно соглашается американец. - Почему? Мне кажется, эта привычка доставляет вам удовольствие. - Только в том смысле, что помогает мне убивать скуку. Иные, нервничая, грызут ногти, а я думаю. Увы, думать куда опаснее, чем грызть ногти. И если бы думание доставляло удовольствие, я бы постоянно утопал в блаженстве. Мышление всегда анализ, а анализ - рассекание, умерщвление, то есть разрушение источника удовольствия. Если вы сядете и начнете думать о том, какие микроорганизмы копошатся в этой сигарете, какое гниение происходит в ней, вам ни за что не захочется подносить ее ко рту. Разве не так? - Цель вашего мышления не познание вещей, а их уничтожение. Назначение ваших хирургических операций не лечить, а умерщвлять. Вы сетуете, что в ваших руках одни только трупы, и не даете себе отчета в том, что эти трупы - дело ваших рук. Может, у меня получается несколько грубо, но... - Почему? Напротив! - Сеймур великодушно машет рукой. Но так как я замолкаю, он спешит заметить: - Ваши попытки убедить меня абсолютно безуспешны, Майкл, и все же, должен признаться, ваши суждения доставляют мне истинное удовольствие, быть может, именно своей грубостью и наивной уверенностью. Это меня освежает, побуждает снова пересмотреть некоторые истины, которые я давно установил и которые мне давно опротивели. Конечно, горькие истины останутся истинами, но в данный момент ваш оптимизм действует на меня тонизирующе. - Мерси. - Я это говорю не для того, чтобы вас поддеть. Просто-напросто мы с вами устроены совершенно по-разному, и меня лично это нисколько не задевает. Я сделаю еще одно признание. Эти два дня я сознательно с вами не встречался, чтобы установить, будет ли мне вас недоставать. И установил, что да! Сеймур делает знак кельнеру, тот кивает в ответ. - Я с самого начала подозревал, что вы встречаетесь со мной только из дружеских побуждений, - говорю я. - Не только. Ни одна из наших встреч, в том числе и настоящая, не явилась результатом одних только дружеских чувств, и, как вы, вероятно, сами заметили, меня трудно причислить к сентиментальным натурам. Однако это не мешает нам испытывать дружеские чувства. По крайней мере о себе я могу это сказать. - У меня нет причин сомневаться в ваших словах. Однако то, что вы недавно сказали относительно доверия в нашем деле, по-моему, в той же мере касается и дружбы. И она должна оставаться в определенных границах. - Не отрицаю, - кивает Сеймур. После чего без всякой связи спрашивает: - А меня не хотите пригласить в свою новую квартиру? Или она только для дам? - Было бы желание. Правда, она в одном стиле с моей машиной... Полное убожество, не то что ваши палаты. - Тогда добро пожаловать в мои палаты. У меня десять комнат, восемь из них мне ни к чему. Машин тоже можете иметь сколько пожелаете. Впрочем, оставим это. Последние слова вызваны появлением кельнера. Сеймур велит ему принести две бутылки "Джона Крейби" и упаковать их и за все рассчитывается сам. - Надеюсь, двух бутылок нам хватит. Вы знаете, я не люблю пьянства, но порой напиваюсь до чертиков, чтобы еще больше его возненавидеть. А лед в этой вашей мансарде найдется? - У вас совершенно неправильное представление о моей мансарде, раз вы задаете подобные вопросы. - Ладно, обойдемся холодной водой. Раз уж человек решил напиться, такие пустяки ему не помеха. - Может быть, поедем на моей таратайке, я знаю, как ехать, - предлагаю я, когда мы, снабженные бутылками, выходим на улицу. - А почему бы и нет? Только бы вы привезли меня обратно из вашего захолустья. А главное - вы избавите меня от необходимости вести машину: мне это будет трудновато. До стоящего на бульваре "волво" мы идем молча. Бросив бутылки на заднее сиденье, Сеймур садится рядом со мной. Как только миновали Городскую площадь, американец предлагает мне остановиться. - Вы знаете, не худо бы пригласить и Грейс. Раз уж затевается пьянка, женщина не помешает, даже если это Грейс. - Как вам угодно. - Вы постойте здесь. А я ей позвоню вон из того автомата. Сеймур идет к телефонной будке. Мне хорошо видно, как он набирает номер и как после этого поворачивается ко мне спиной, словно опасаясь, что я по движению губ пойму, о чем он будет говорить. Верно, в нашем деле доверие должно оставаться в определенных границах. Немного погодя мы едем дальше, быстро пересекаем все еще людные и хорошо освещенные центральные улицы и попадаем в сложный лабиринт кварталов, лежащих на пути к "моему" захолустью. - Надеюсь, Грейс сумеет сориентироваться, - говорю я, сворачивая в узкую темную улицу. - Я сам еще не освоился как надо. - Когда речь идет о пирушке, Грейс не растеряется. Она способна сбиться только с главного пути... С того самого, что, по-вашему, пишется с большой буквы. Проехав метров двести по одному мрачному каньону, сворачиваем в другой. С того момента, как мы тронулись, не замечаю, чтобы кто-нибудь ехал за нами следом. Кажется, слежка в самом деле прекращена. Вдруг ни с того ни с сего мой пассажир спрашивает: - Какое у вас сложилось мнение о Грейс? - Самое приятное. - Не забывайте, что вопрос исходит не от Грейс, а от меня. - Самое приятное, - повторяю. - Действительно, у нее немного подавленное состояние и нервы не совсем в порядке, хотя внешне она спокойна. Но, видно, иметь крепкие нервы, живя при вас, не так-то просто. Сеймур бросает на меня быстрый взгляд и вдруг смеется хриплым смехом. - Что вы имеете в виду? - Вашу тираническую натуру. - Если это так, то вы ошибаетесь. Женщины обожают тиранические натуры. Причины женской неуравновешенности значительно проще. Но что поделаешь: женщине я уделяю столько внимания, сколько она заслуживает, а не сколько ей хотелось бы. Я не возражаю ему, поскольку в вопросах пола не столь силен, и мы какое-то время молчим, а машина тем временем лавирует в лабиринтах тесных улочек. - Зачем вам понадобилось забираться в эту даль? - выражает удивление американец. - Здесь намного дешевле. - Впрочем, когда вы сняли свою новую квартиру, если это не секрет? - В субботу. - Значит, в субботу вы считали, что вам еще имеет смысл прикидываться скромным стипендиатом? - Я и в этот раз не вижу надобности отвечать. - В сущности, ваша версия насчет исследовательской работы в библиотеке в самом начале была не особенно убедительна, - продолжает Сеймур. Ему, специалисту, как видно, забавно анализировать просчеты своего коллеги. Но я молчу, и он повторяет, чтоб меня подразнить: - Ну, сознайтесь, Майкл, она была не очень убедительной. - С превеликим удовольствием, но при условии, что и вы тоже кое в чем сознаетесь. - В чем именно? - Когда вы узнали, кто я такой? - Как только вы сошли с поезда, - не задумываясь, отвечает мой собеседник. - Вот поэтому моя версия показалась вам неубедительной. - Вы правы, - кивает Уильям. - Такая неудача может постигнуть каждого. И после непродолжительной паузы добавляет: - У вас едва ли возникало подозрение, что эта неудача станет самой большой удачей в моей жизни. - Вы сами видите, тут более чем скромно, - тихо говорю я, входя с гостем в мансарду и включая свет. - А главное - не особенно чисто, - кивает Сеймур. Задрав свой римский нос, он брезгливо вдыхает запах сырости и плесени. - Самая отличительная черта вашего чердака - спертый воздух. Тут просто нечем дышать. Я распахиваю окошко. - Это несколько меняет дело, - говорит гость и сует нос в чердачное окно. - Все же я сниму пиджак. - Чувствуйте себя как дома! Сеймур достает из кармана сигареты, зажигалку и кладет на стол. Затем снимает пиджак и вешает на спинку старенького венского стула. В мансарде и в самом деле очень душно, и теплый влажный воздух, проникающий через окошко, в сущности, ничего не меняет. Над городом низко нависли дождевые тучи, призрачно освещенные его мутным красноватым заревом. Я тоже снимаю пиджак и приступаю к обязанностям хозяина, то есть распаковываю бутылки, приношу стаканы и графин воды, затем сажусь напротив гостя. Сеймур наливает виски, столько же добавляет воды, отпивает глоток и с нескрываемой брезгливостью осматривает комнату. То ли это кислое выражение результат теплого виски, то ли реакция на убогую обстановку, трудно сказать, однако оно долго не сходит с лица гостя. Впрочем, здешняя обстановка нисколько не лучше и не хуже, чем в любой другой запущенной мансарде: выцветшие, местами ободранные обои, потрескавшийся потолок с желтыми разводами в тех местах, где протекала крыша, дряхлая, вышедшая из употребления мебель, к тому же стойкий запах плесени. - Как вам теперь известно, Майкл, я тоже некогда познал бедность и отлично понимаю, что некоторые люди вынуждены жить в таких норах. Но мне непонятно другое: почему в них соглашаются жить те, кто мог бы жить в иных условиях? - Поймите, я не придаю этому особого значения. Мне не свойственно смотреть на окружающую действительность глазами эстета. - Тут не до эстетства, речь идет об элементарной чистоплотности, - возражает американец и опять брезгливо морщит нос. Затем он отпивает еще глоток виски - очевидно, с целью дезинфекции. Впрочем, кажется, что он даже глотка не отпил, а только пригубил. Тут я не удержался: - Что-то больно робко вы начинаете предаваться пьянству. - Сдержанно! - поправляет меня Сеймур. - Я не робкого десятка, но действую всегда осторожно, Майкл. Тактика или, если угодно, характер... Перестав шарить глазами по мансарде, он останавливает взгляд на мне. - Итак, какой же ответ? - О чем вы? - О том, что вы получили сегодня под вечер. Вы же не станете меня убеждать, что затеяли с моими людьми игру в прятки только ради того, чтобы опробовать мотор своей машины. Он замолкает с явным намерением предоставить мне слово, только я, по крайней мере сейчас, не собираюсь высказываться. - Еще в воскресенье вечером вы сообщили в Софию о моем предложении, Майкл. Это вполне понятно и нам хорошо известно. А сегодня вы получили инструкции по этому вопросу. Это нам тоже понятно и тоже известно. Так вот, я и спрашиваю, какие вам дали инструкции? В тоне моего собеседника, внешне вполне дружелюбном, проскальзывают чуть заметные металлические нотки. - Вы весьма вольно импровизируете, Уильям. Никаких инструкций я не получал. - В таком случае я хочу знать ваш собственный ответ на мое предложение. Ответьте мне ясно и совершенно определенно: "да" или "нет". - Нет. - Значит, вам дано указание воздержаться, - кивает американец. - Тем лучше. Это возвращает нас на исходные позиции. Как будто мы начинаем все сначала. Так что ваше согласие теперь будет именно вашим согласием, а не согласием инстанций, стоящих у вас за спиной. - Верно. В случае, если согласие будет дано. Как бы пропустив эти слова мимо ушей, Сеймур смотрит на часы. - Грейс что-то запаздывает, - говорю я и тоже смотрю на часы. - Грейс должна опоздать, - произносит гость. - Прежде чем начать пьянствовать и заниматься женщинами, нам предстоит проделать небольшую работу. Словом, нам необходимо поговорить. - По-моему, за эти дни мы наговорились до отупения. - Правильно. И все же к заключению пока не пришли. К тому же сегодня под вечер многое изменилось. Так что нам все-таки необходимо переговорить. - Раз необходимо... Главное, чтобы Грейс не задержалась больше, чем нужно. Моя реплика как бы возвращает Сеймура к чему-то забытому, и он неожиданно бросает мне с упреком: - Вы умыкнули у меня Грейс, Майкл... - Скорее, она меня пыталась умыкнуть. Меня бы нисколько не удивило, если к этому вы приложили руку. Невинная инсценировка вроде той драки, в которой вы спасли мне жизнь. - В своей мнительности вы слишком далеко заходите, - сухо замечает мой гость. - Послушайте, Уильям, вы неплохой трюкач, но не пытайтесь выдавать свое трюкачество за нечто совсем другое, изображать тут ревность, дружбу и прочее. Все ваши контакты со мной - это обычные инсценировки. Тут и Дороти, и те двое, глухой и плешивый, и случайные встречи, и вечер у Тейлоров, и прогулки, и обеды, и драка, и любовь Грейс, и ваши собственные дружеские чувства... - Инсценировки имели место, - спокойно подтверждает Сеймур. - Вы сами понимаете, что подобная операция без инсценировок не обходится. Однако случалось и такое, что не было предусмотрено нашим планом, тут либо обстоятельства так складывались, либо от вас зависело. Сюда следует отнести и драку, о которой вы упомянули. И мне бы не хотелось унижаться, убеждая вас, что я вмешался в эту драку не в соответствии с заранее разработанным сценарием, а из чисто человеческих побуждений. То же можно сказать и о Дороти. Ей действительно была доверена определенная роль, но она проявила самоуправство - вернее, решила выступить в главной роли и, как вы могли догадаться, за это была выведена из игры. Теперь случай с Грейс. Я не против того, чтобы вы дружили с моей секретаршей, и в этом смысле ваши предложения не лишены оснований, но беда в том, что вы оба зашли слишком далеко. Вы умыкнули у меня Грейс, и такое никому другому я бы не простил. Хотите - верьте, хотите - нет, но в вашем лице я почти в одинаковой мере уважаю и своего противника, и вероятного союзника и потому закрываю глаза на некоторые вещи, хотя это не в моем характере. - Вы поощряете мою дружбу с Грейс и сетуете на то, что у вас ее умыкнули... Тут есть какой-то нюанс, - вставляю я, довольный тем, что могу еще немного отодвинуть главную тему разговора. - Нюанс вполне очевиден: не успели познакомиться - и уже вступили в связь, а дальше - сплошной гипноз. Безо всяких усилий вы разрушаете то, что я создавал с таким трудом, потому что, согласитесь, не так-то просто добиться от женщины того, чтобы она казалась чем-то более стоящим, чем она есть на самом деле. Помолчав с минуту, он уже совсем примирительно продолжает: - Впрочем, причина тут не в вас, а в женщине. И если я затеял этот разговор, то только из желания еще раз убедить вас в том, что мое к вам отношение ограничивается не только деловыми соображениями. Я стремлюсь убедить вас в этом, чтобы вы относились к моим словам с полным доверием. Вы говорите о том, что столкновение в кабаке было инсценировано, хотя это вовсе не так - правда, это сущий пустяк по сравнению с тем, какие роковые обстоятельства придется мне предотвращать в дальнейшем, чтобы спасти вас. Гость замолкает. Вынув изо рта давно потухший окурок, бросает его в тарелку и снова закуривает. Откинувшись на спинку стула, он задумчиво смотрит мне в лицо. - У меня было подозрение, что вы обратитесь за инструкцией в свой Центр, Майкл. И я почти не сомневался, что смысл инструкций будет отрицательный. После всех наших разговоров у меня сложилось впечатление, что ваш окончательный ответ тоже будет отрицательным. Именно поэтому я обратился в свои инстанции и предложил простое решение - оставить вас в покое. Все равно, поверите вы или нет, но я просил оставить вас в покое. Поставить на этой затее крест. К сожалению, мое предложение не было принято. Мало того, мне приказано в случае необходимости избрать самый жесткий вариант. Так что мы с вами сейчас в преддверии самого жесткого варианта, хотя совсем не по моей вине. Не обращая особого внимания на последнюю фразу, я нахожу удобный случай вставить: - Немножко странно получилось: такой самоуверенный человек, как вы, вдруг предлагает, ничего не добившись, на всем поставить точку. - Не "немножко", а очень странно. И тем не менее положение таково. Он задумчиво смотрит на меня и продолжает вроде бы с досадой: - Знаете, Майкл, я не сторонник методов, при которых у людей кости трещат, и не по моральным соображениям, а потому, что такие методы совершенно бесполезны. Признаться, мне просто осточертели всякие вздорные указания, как, впрочем, всякое вмешательство близоруких начальников. Нажили геморрой, сидя в своих кабинетах, судят обо всем только по сводкам и досье и дают указания. Но что делать, упрямство некоторых моих шефов может сравниться только с вашим. Так что если вы не согласитесь по доброй воле на наше предложение, то нам придется заставить вас силой. - Но по какому праву вы со своими шефами распоряжаетесь мною? - По единственному: по праву сильного. - Боюсь, что если мы затеем спор, кто сильней, а кто слабей, то это превратится в бесплодную дискуссию. - Тут важно, кто сильней в данный конкретный момент, в данной ситуации, - спокойно поясняет Сеймур. - Не вижу никакой разницы между данной ситуацией и какой-либо другой. Не забывайте, что при любой возможной ситуации мое руководство значительно больше заботится о своих людях, чем ваше. - Не сомневаюсь. Только для того руководства, о котором вы говорите, вы уже не свой человек, - все так же спокойно отвечает Сеймур. - У вас уже галлюцинации... - Не надейтесь. Он замолкает, вероятно, для того, чтобы усилить напряжение, раздавливает в тарелке окурок и наливает себе воды. Пьет ее маленькими глотками, берет очередную сигарету - все это рассчитано на то, чтобы вывести меня из равновесия. - Грязная история. Вы попали в грязную историю, Майкл, хотя и не по своей воле. Вы, надо полагать, находитесь тут в связи с неким Тодоровым? Выдержав его взгляд, я выжидающе молчу. - По существу, эта грязная история берет свое начало не с Тодорова, а с того негодяя - Соколова. Как вам известно, Соколов нанялся в информаторы и получил за это от Тодорова определенную сумму. Наши люди тут же решили, что Тодоров какая-то важная шишка, и соответствующим образом прижали его. А потом выясняется, что никакая он не шишка, что в разведке он смыслит столько же, сколько я в торговле. Но если история с самого начала грязная, то тут уже ничего не изменишь, такой она останется до конца. Наши сообразили, что для розысков Тодорова будет послан человек, и если этого человека удастся завербовать, то тем самым будет достигнута цель, которой не удалось достичь вербовкой Тодорова. - Все это мне известно, - киваю я. - Вероятно. Вам, должно быть, известно и то, что именно ваш соотечественник помог нам напасть на ваш след уже в тот момент, когда вы сходили с поезда. Не уверен, известно ли вам другое. То, что совсем недавно он обеспечил вам еще один провал. - Это уже что-то новое. - Это лишь одна новость из множества других, какие вам предстоит услышать. Вы нагнали страху на своего знакомого во время разговора в парке, и он обратился к нам за помощью. Если судить с профессиональной точки зрения, то вы допустили серьезную тактическую ошибку, Майкл. Может, не будь ее, ничего бы не изменилось, но ошибка есть ошибка. Нагнать страху на малодушного человека очень просто, но трудно предвидеть результаты этого. Впрочем, не будем углубляться в общие рассуждения. Сеймур тянется к бутылке и любезно спрашивает: - Плеснуть вам виски? - Я предпочитаю воду. Он собирается налить себе, потом раздумывает. - Я тоже. Очевидно, и сегодня пировать не придется. Взяв графин, Сеймур наливает немножко воды. Потом, пригубив стакан, небрежно спрашивает: - Когда вы последний раз виделись с Тодоровым? Быть может, и теперь следовало помолчать, однако спокойная уверенность этого человека начинает действовать мне на нервы. - Вы меня извините, Уильям, я ценю ваши ораторские приемы, но вам лучше приберечь их для более подходящего случая. Если вы намерены что-то мне сказать, то говорите, и нечего задавать вопросы, если ответы на них вам заранее известны. - Почему вы сердитесь? - вскидывает брови Сеймур. - Ведь это всего лишь один из способов добиться необходимой ясности. Своим вопросом я намерен вскрыть кардинальное различие между вашим убеждением и нашей версией. Вы убеждены, что виделись с Тодоровым лишь в тот день, в первый и последний раз, а согласно нашей версии, у вас было два свидания, и во время второго вы ликвидировали Тодорова. Не стану уточнять, кто из нас прав, вы или мы. Важно, что имеющиеся в наличии факты целиком подтверждают наш тезис. Тодоров убит, и в том, что убийца вы, сомневаться не приходится. - Это уже вторая новость за этот вечер, - замечаю я, стараясь казаться невозмутимым. - Но не последняя. - А не могли бы вы сказать, где и при каких обстоятельствах я убил Тодорова, потому что я совсем не в курсе дела... - Почему же, могу. Вы его ликвидировали у него на квартире тем самым маузером, которым перед этим вы ему угрожали. Потом вы положили пистолет вместе с вашими отмычками в портфель, а портфель заперли в шкафчик на вокзале. Только все эти действия происходили на глазах у свидетелей, чего вы не подозревали. А главное - на пистолете отчетливо видны следы крови Тодорова и отпечатки ваших пальцев. - Недурно состряпано, - признаю я. - Никак не предполагал, что за мною следили... - Потому что вы понятия не имели о масштабах слежки. Где-то тут, за этим домом, - Сеймур небрежно указывает на окно, - стоят какие-то бараки. Вот в них и укрылись наши люди на всякий случай. Гость смотрит на меня с деланным сочувствием. - Это еще один пример вашего легкомыслия, Майкл. Опять же, не будь этой второй ошибки, ваше положение нисколько бы не изменилось. При создавшейся ситуации мы всегда сумели бы найти неопровержимые доказательства, что убийца вы. - Зря вы меня убеждаете. Я вам верю. - Если не считать эти две промашки, в целом вы оперировали довольно ловко, и это внушает надежду на наше сотрудничество в будущем. - На сотрудничество не рассчитывайте, - категорически заявляю я. - Хотя вы очень старались, рассчитывать на сотрудничество вам не следует. - Вы не торопитесь! - поднимает руку Сеймур. - И не судите о наших стараниях, о которых пока что не имеете полного представления. - Значит, еще не все? - Разумеется. Сказка только начинается. Не скрою, сказка страшная. И лишь от вас, Майкл, зависит, останется она страшной сказкой или превратится в страшную быль. Мой собеседник замолкает, быть может, для того, чтобы я глубже осознал всю безысходность своего положения, или просто для того, чтобы заменить окурок новой сигаретой. - При наличии таких улик и свидетельских показаний мы можем запросто провалить вас тут же, на месте. Вы, конечно, рассчитываете, что ваши органы не оставят своего человека в беде. Только, как я уже сказал, для них вы больше не являетесь своим человеком. Все, что касается этой грязной истории, мы сообщаем нашему посольству в Софии. И наша последняя информация гласит: "Тодорова ликвидировал Боев. Под угрозой санкций Боев готов уступить". К тому же шифр, под которым было отправлено это сообщение, хорошо известен вашим органам. Так что в глазах ваших шефов вы уже предатель, Майкл. Вам у них больше не работать, и рассчитывать вы можете только на самого себя, здесь ли, там ли - все равно. - А вам не кажется, что вы переоцениваете доверчивость наших людей? - Вовсе нет. В данном случае мы полагаемся не столько на их доверчивость, сколько на недоверчивость. Зная о ваших прежних отношениях с Тодоровым и принимая во внимание некоторые свойства вашего характера, в Софии едва ли удивятся тому, что вы учинили расправу. Наконец, как ни безупречна ваша репутация, никого не удивит, если человек, оказавшись в таком вот положении, увидел единственно возможный выход... Чтобы я мог немного поразмыслить, гость делает очередную паузу. - Как я уже говорил, - продолжает он, - меня не удивило то, что вы обратились к своим за инструкциями, и то, что вам сказали "нет". Неужели вам трудно догадаться, почему "нет"? Неужели вы не задались вопросом, почему ваш Центр отказался от такой редкой возможности заслать к нам своего человека? Потому что этот "свой" человек больше не считается своим - таков логический вывод, Майкл. Разумеется, мне лучше знать, получал я инструкции или не получал, но то, что он говорит, слушать неприятно. - Вы забываете, - считаю нужным предупредить его, - что неизбежен судебный процесс, что этот процесс продлится не один день, следовательно, у меня будет достаточно времени, чтобы войти в контакт с нашими органами; мне в этом не могут отказать, а стоит мне войти в контакт со своими людьми, как все сразу прояснится. - Я ничего не забываю, Майкл. Это вы кое о чем забываете. Неужто вы вообразили, что мы сразу же передадим вас местным властям? Тогда зачем бы мы стали огород городить? Вы будете переданы в распоряжение полиции только в том случае, если вы попытаетесь каким-либо образом улизнуть от нас, или после того, как мы используем вас до конца и захотим избавиться от вас. Когда вы получите возможность войти в контакт с вашими органами, у вас уже не будет необходимости в этом. Вы будете конченым человеком, Майкл. - Судя по вашей паузе, вы собираетесь преподнести мне еще какой-то сюрприз? - Именно. Притом последний. Вам удалось доказать, что вы человек сильный и неподкупный. Не скрою, эти качества внушают уважение. Но после того, как вы покрасовались ими вволю, не настало ли время снова спрятать их поглубже? При нынешнем прогрессе в технике сильная воля и твердый характер столь же надежное оружие, как, скажем, бронзовое копье или каменный топор. Они так же жалки, как и все прочие "достоинства" человека. Это подтверждено практикой, и вам об этом, вероятно, кое-что известно. Упорство - это не что иное, как биофизическое состояние, его трудно сохранять, но разрушить с помощью современных препаратов ничего не стоит. Одна порция подходящего снадобья - и вы больше не владеете своей психикой. Серия порций - и вы уже, как робот, отвечаете на все наши вопросы. После этого достаточно ничтожных усилий, чтобы сделать вас полнейшим кретином. А как придет пора кончать с вами, мы предоставим это местным властям. - Понимаю, - киваю я. - В таком случае зачем вам тратить время на все эти разговоры? Принимайтесь за дело - и все тут! - Вы говорите "понимаю", а так ничего и не поняли. Я желаю, чтобы вы пришли к нам добровольно, а не по принуждению. - Ясно. Вы пускаете в ход все эти угрозы с единственной целью - чтобы я пришел к вам добровольно. Сеймур молча отводит глаза в сторону. - Чем же объяснить вашу слабость к этой добровольности? Вашим великодушием или желанием сэкономить медикаменты? Сеймур продолжает глядеть в сторону. Хотя окно открыто, мансарда полна табачного дыма, потому что снаружи ни малейшего дуновения. Тяжелый и влажный ночной воздух замер над крышами домов, словно прижатый темными тучами. - Может быть, с точки зрения абстрактной морали ваши вопросы уместны, - возвращается к разговору мой гость. - Но в нашем ремесле их нельзя принимать всерьез, а если они адресуются мне, то это просто несправедливо. Ведь в самом начале беседы вам было сообщено, что я предложил оставить вас в покое. Я знаю не хуже вас, что не каждый человек способен стать предателем, так же как не каждому дано стать героем. Однако то, что мы с вами знаем, не имеет никакого значения, потому что решать не нам. И поскольку все решено без нас, я предлагаю вам единственный путь спасения, какой у меня есть. Забудьте, если желаете и если можете, весь этот разговор и вернитесь мысленно к тому, о чем мы с вами говорили во время нашей предыдущей встречи: все мои предложения и материального, и морального порядка остаются в силе. Скажите наконец это ваше "да", и вы тотчас получите обещанное. Никто из моих шефов не узнает, что вы на это пошли только под жестоким давлением; будете давать советы, выражать свое мнение по каким-то материалам, и никто не станет требовать от вас больше. А материалов у вас будет сколько угодно, будут и совершенно секретные, потому что я теперь знаю, что вы идете к нам не потому, что так велит инструкция из Центра, а на свой страх и риск. Вот он наконец, освежительный душ обещаний, после стольких угроз. Обыкновенный вариант весьма обыкновенной программы. И если меня все же что-то удивляет, то не чередование угроз и соблазнов, а интонация искреннего участия в излияниях Сеймура. Этот человек либо очень ретивый работник, либо большой артист, а может, он и в самом деле озабочен моей судьбой. Не исключено, однако, что все это понемногу способствовало его оживлению. - Значит, вы опять готовы обещать мне и деньги, и все прочее? - Не то что обещать, а тут же вручить вам их, сегодня же. "Ни в коем случае не отказывайтесь!" - звучит где-то вдали голос Грейс. "Не суйся не в свое дело", - мысленно отвечаю я своей невидимой советчице, а вслух произношу: - Что особенного, если мои друзья заплюют меня после этого, верно? - Никто вас не заплюет, - возражает Сеймур. - Вас занесут в списки героев. В крайнем случае вы не перейдете на сторону противника, а будете ликвидированы. - Очень великодушно с вашей стороны. - Ну конечно. Мы только сделаем вид, что ликвидировали вас: дадим в газетах сообщение о том, что, мол, найден труп с такими-то приметами и с документами на ваше имя. А вы тем временем, живой и здоровый, уже будете далеко отсюда. - Слишком тесен в наши дни мир, чтобы человек мог бесследно скрыться. - Тесен он только для политиков, которые лишь тем и занимаются, что перекраивают его карту, да и знают они его только по карте. Но для человека дела вроде вас он достаточно широк, чтобы исчезнуть где-нибудь по ту сторону океана и начать новую жизнь под другим именем. Гость смотрит на часы и замолкает, надеясь, видимо, услышать мое "да". - Как будто пошел дождь, - говорю я. По железной кровле действительно постукивают крупные тяжелые капли. - Пусть идет! - пожимает плечами Сеймур. - В классических драмах при подобных ситуациях не дождик идет, а гром гремит, разражается буря. В темном прямоугольнике окна при свете лампы сверкают струйки дождя. Они сгущаются, и вот уже полил настоящий ливень, но в мансарде по-прежнему душно. - Ну, что вы скажете? - поторапливает меня собеседник. - Я уже сказал, Уильям. Он смотрит на меня настороженно, словно не верит своим ушам. Потом стремительно склоняется над столом и кричит почти мне в лицо: - Значит, подписываете свой смертный приговор?! - А, смертный приговор... К чему эти громкие слова?.. Из груди Сеймура вырывается не то вздох, не то стон: - Значит, громкие слова, да?.. Господи, неужели окажется, что это у вас не характер, а обычная тупость? Неужели вам невдомек, что отныне вы наш узник и пленник, что вам ниоткуда отсюда не уйти, что вам ни при каких обстоятельствах не покинуть эту квартиру, потому что уже через четверть часа ее блокируют мои люди, и достаточно мне подать знак, чтобы вы попали к ним в лапы? Я смотрю на него, и меня изумляет не столько последняя новость, сколько то, что лицо его искажено злобой, на нем не осталось ни малейших признаков самообладания. С того момента, как началась эта гнетущая связь, при всех наших словесных схватках он ни разу не выказал раздражения, ни разу не повысил тон; я мог подумать, что высокие тона вообще отсутствуют в его регистре. И вот, пожалуйста, этот невозмутимый человек повышает голос, лицо его багровеет. Нет, он настолько взбешен, что просто орет, словно пьяный горлопан, сбросив маску скептического спокойствия. Я смотрю на него и думаю: "Пусть себе накричится вволю". Но Сеймур, как видно, заметил мое удивление и начинает сознавать, что у него сдали нервы. Он замолкает и откидывается на спинку стула, пытаясь овладеть собой. Потом снова указывает мне на часы и говорит: - Даю вам две минуты для окончательного ответа, Майкл! После двух дней увещаний двух минут, думаю, вам будет вполне достаточно. Не возражаю: двумя минутами больше, двумя меньше, какое это имеет значение? И пока на улице с однообразным шипением льет дождь, мы сидим молча, не глядя друг на друга. - Пользуясь паузой, мне хотелось заметить, что вы меня поразили своим взрывом, Уильям. - Прошу извинить меня. - Чего ради вас извинять? Мне это пришлось по душе. Вы одним махом поставили крест на ваших позах, на всех "истинах" и обнаружили в себе нечто человеческое... - Да, да, но об этом потом... - уклоняется гость. - Вы даже обнаружили мораль или какие-то остатки морали, и, по существу, ваш взрыв - это взрыв той попранной морали, которая взбунтовалась оттого, что вы выказали готовность стать палачом человека, которого называете другом. - Вы слишком далеко зашли в своем снисхождении, - отвечает Сеймур, не поворачивая головы. - Мне просто показалось, что моя миссия провалилась, - видимо, от этого я и взорвался. Да, он, как видно, совсем уже овладел собой, и ему, должно быть, стыдно теперь оттого, что он на минуту предстал передо мной во всей своей наготе. - Уже прошло два раза по две минуты, Майкл. Я жду, что вы скажете! - Что я могу сказать, кроме того, что ваша комбинация задумана просто потрясающе. Значит, вы передали Грейс по телефону не приглашение прийти сюда, а приказ относительно дальнейших действий? - Я вообще не связывался с Грейс, а поднимал на ноги команду. - Да, комбинация и впрямь задумана потрясающе. - В силу необходимости. - И все-таки вы допустили небольшую ошибку. Маленькую неточность, какие и у меня случаются. - Что за неточность? - Воспользовались неточным адресом. Жилище, где мы сейчас находимся, совсем не та квартира, которую знают Грейс и ваши люди. У этого человека опасно быстрый рефлекс, но, к счастью, я об этом знаю. Так что в тот момент, когда его рука устремляется к заднему карману, я уже стреляю прямо в лицо ему. Стреляю трижды, потому что не люблю скупиться, особенно когда дело касается "друга". Впрочем, мои пули не смертоносные, от них даже кровь не льется. Это всего лишь жидкий газ, но его парализующее действие очевидно. Сеймур невольно вскидывает руку ко рту и тут же расслабляется, как бы погружаясь в глубокий сон. Видя, что он сползает со стула, я вовремя подхватываю его, чтобы не набил лишних синяков. Потом достаю из-под кушетки заранее приготовленную веревку, чтобы, привязав гостя к спинке стула, придать ему большую устойчивость. Но в ходе этой операции меняю решение. Неудобно, чтобы спящий человек сидел привязанным к стулу. Стул может опрокинуться вместе с ним и наделать шуму. Взяв спящего под мышки, я тащу его на кушетку и понадежней привязываю к ней. Потом засовываю ему в рот носовой платок, совершенно чистый - Сеймур, как вы знаете, человек брезгливый. А после этого хватаю пиджак и покидаю эту душную мансарду. 9 Сны, которые я вижу в эту ночь, довольно-таки студеные. Но я нахожусь в том необычном состоянии, когда во время сна вполне ясно сознаешь, что ты видишь сон. Так что, пока дрожу в объятиях глубоких снежных сугробов или тону в ледяной воде какой-то черной речки, я поддерживаю свой героизм смутной мыслью, что это всего лишь сон, что я просто забыл закрыть окно. Мысль, что я забыл закрыть окно, сверлит меня так настойчиво, что я просыпаюсь. В первую минуту я не могу сообразить, где находится это окно и где нахожусь я сам. Как будто я запутался в каких-то сетях из темных и светлых нитей. В паутине этих мокрых и холодных сетей меня бьет лихорадка. Наконец смутно видимые сети проступают четче, застывают в фокусе и до моего сознания доходит, что я лежу в мокром кустарнике, в котором так причудливо преломляются лучи солнца. "Теперь можешь спокойно закрыть окно", - бормочу я, с трудом поднимая скованное холодом тело, чтобы сесть. Сунув руку в карман, я, к своему удивлению, обнаруживаю кроме спичек раздавленную полупустую коробку "Кента". Сигарета отсырела и горчит, но завтрак все же заменяет. Пока я вдыхаю порции горького дыма, первая мысль, которая приходит мне в голову, - необходимо выбраться из этого кустарника, найти место более подходящее, по возможности сухое, и дождаться там, когда наступит время отправляться на аэродром, где меня уже ждет билет на будапештский рейс. Вторая мысль убеждает меня, что нечего предаваться глупым мечтаниям. Аэродром сегодня закрыт. Во всяком случае, для меня. Вовсе не исключено, что человек, даже надежно привязанный к кушетке, найдет способ привлечь внимание окружающих, особенно если это Сеймур. Не менее вероятно и другое. "Команда", состоящая из таких удальцов, блокировав прежнюю квартиру, очень скоро сообразила, в чем дело, и быстро установила действительное место разыгравшейся драмы. Ведь это очень опытные люди, к их услугам все подручные средства, в том числе местная полиция. Так что напрасны мои надежды на сколько нибудь продолжительную отсрочку. Нет, аэродром сегодня определенно закрыт. Во всяком случае, для меня. Поднявшись на ноги, я пытаюсь, насколько это возможно, привести в порядок костюм, порядочно измятый. Затем подбираю "Таймс", на котором лежал, осматриваю свою берлогу, не выпало ли что из карманов, и ухожу. Кустарник Фелед-парка очень густой и находится далеко от аллей, но днем он все равно не может служить надежным убежищем. После ночного дождя небо прояснилось, и, так как время приближается к девяти, есть все основания предполагать, что скоро парк будет перенаселен мамашами, нянями и детскими колясками. Оставив позади зеленую поляну, я выхожу на тропинку. Прежде чем что-то предпринимать, необходимо выяснить обстановку. А пока она будет выясняться, мне лучше находиться подальше от центра, в местах достаточно людных, чтобы не привлекать внимания. Пропетляв какое-то время по незнакомым и малознакомым улочкам, я очутился на большом базаре близ Нереброгаде. Тут есть все необходимые условия для более или менее продолжительного пребывания, в том числе несколько не очень чистых, всегда переполненных народом кофеен. Войдя в самое оживленное из этих заведений, выпиваю у стойки чашку горячего кофе. У меня мелькнула мысль расплатиться крупным банкнотом, чтобы запастись мелочью. Но, не успев сунуть руку во внутренний карман пиджака, я тут же передумал. Если человек выкладывает пятьсот крон, чтобы расплатиться за чашку кофе, такое запоминается, а мне это совсем ни к чему. Однако, прежде чем я изменил свое решение, моя рука все же достигает кармана и делает немаловажное открытие: в кармане бумажника нет. Достав несколько монеток, бросаю одну из них на стойку и ухожу. Двигаясь в толпе, мимо лотков, я снова и снова проверяю свое имущество. В кармане, приделанном к внутренней стороне жилета, я храню паспорт и проездные билеты. Они на месте, но боюсь, что эти документы меня теперь не выручат. В маленьком кармашке пиджака, куда я кладу деньги помельче, обнаруживаю две бумажки: сложенные вчетверо пятьдесят крон и двадцать крон. В брючном кармане насчитываю до десяти крон мелочи. Это почти все, если не считать носового платка, перочинного ножа да ключей от двух квартир, теперь для меня недоступных. Тонкого светло-коричневого бумажника нет. В нем было всего десять банкнотов, но десять банкнотов по пятьсот крон - сумма солидная. Первое, что я подумал, не вывалился ли он из кармана в Фелед-парке. Но это исключается. То место я внимательно осмотрел, к тому же цвет бумажника такой, что его сразу заметишь, не напрягая зрения. Скорее всего, другое - Сеймур вытащил у меня деньги, пока я ходил на кухню за водой и стаканами. "Еще одна небольшая ошибка с вашей стороны, Майкл!" - сказал бы американец. Ошибка налицо. Я совершенно спокойно оставил пиджак на стуле, зная, что ничего интересного в его карманах нет, и потом, хорошо зная, что собой представляет Сеймур, я никогда бы не подумал, что он еще и карманник. Надо же, стащил у меня деньги! Дело, видимо, не в деньгах, он позарился на бумажник, полагая, что в нем есть какие-нибудь вещи, заслуживающие внимания, и что по крайней мере там он найдет мой паспорт. Итак, все мое состояние не превышает восьмидесяти крон плюс просроченные проездные билеты да паспорт, не удобный для предъявления. Мой последний шанс, впрочем весьма проблематичный, сесть под вечер на самолет и очутиться в Будапеште. Будапешт. Красивый город. В таком городе можно бы недурно провести время - особенно после всех этих передряг. А главное - там нет Сеймура. Слоняясь в толпе, рассеянно глазея на тележки со стиральными порошками, кухонными принадлежностями и дешевой фарфоровой посудой, я думаю о Будапеште и тем самым освобождаюсь от душевного напряжения. В конце концов, может быть, американец брал меня на пушку, хотел до смерти запугать: а вдруг я сдамся? Ну, а раз уж я не сдался, какой ему смысл приводить в исполнение свои угрозы? Сеймур может быть кем угодно, даже карманником, но он не дурак и отлично понимает, что есть вещи, которых не добиться ни сфабрикованными обвинениями в убийстве, ни парализующими волю наркотиками. После того как я трижды исходил вдоль и поперек большущий базар и посидел в кофейне, чтобы дать отдохнуть ногам, я иду кратчайшим путем к ближайшему газетному киоску, потому что это для меня единственный источник информации. Скоро двенадцать, а это значит, что в продажу должны поступить дневные газеты. Киоски и в самом деле уже украшают свежие выпуски "ВТ" и "Экстрабладет", и нет нужды особенно всматриваться, чтобы понять: то, чего я больше всего боялся, уже совершившийся факт. На первых полосах обеих газет маячат два снимка - мой и Тодорова. Убийца и его жертва. Текста под снимками немного, потому что подробности на внутренних полосах, и я прохожу мимо - покупать сейчас газеты мне неудобно. Прощай, Будапешт! Направляюсь к лавчонке, которая еще раньше привлекла мое внимание. Здесь продается рабочая одежда. Мой выбор пал на хлопчатобумажный комбинезон, украшенный красноречивой цифрой 50. Не может быть сомнения, что, поторговавшись как следует с этим плюгавеньким старикашкой, можно было бы сойтись и на более скромной цене. Однако в иных случаях торговаться так же рискованно, как расплачиваться крупными купюрами, - это запоминается. Выложив пятьдесят крон, я уношу с собой завернутый в желтую бумагу комбинезон. Простившись с оживленным миром купли-продажи, я углубляюсь в лабиринт маленьких улочек, прилегающих к Нереброгаде. К исходу второго часа я уже за городом. Свернув с шоссе, бреду по какому-то пустырю со множеством ям и кустарников. За кустарником желтеют грязные воды канала. Вокруг ни души. Усевшись в прибрежном ивняке, я развязываю пакет и некоторое время занимаюсь тем, что придаю только что купленной одежде возможно более измятый и поношенный вид. Затем, сняв пиджак с брюками, надеваю комбинезон. Подобрав увесистый булыжник, завертываю его поплотней в свой костюм, связываю при помощи галстука и упаковочной бечевки и бросаю этот странный сверток в грязные воды канала. Я бы мог прилечь в кустарнике, попытаться соснуть, но зуд тщеславия не дает мне покоя. Знать, что ты попал в газету, и не прочитать статью, которая тебе посвящена, - нет, это выше моих сил. Возвратившись на дорожку, тянущуюся вдоль шоссе, иду обратно в город. Через пятнадцать минут добираюсь до последней автобусной остановки ближайшего пригорода. Булочная, бакалейная лавка, лоток, где продаются горячие сосиски, и, что самое главное, газетный киоск. Взяв последний номер "Экстрабладет", подаю продавщице монетку, та даже не взглянула на меня. Надо думать, что если бы и взглянула, то едва ли узнала бы в этом небритом человеке в хлопчатобумажном комбинезоне социолога и убийцу, сенсацию дня. Вид горячих сосисок и бутербродов на соседнем лотке наталкивает меня на мысль, что одной лишь духовной пищей человек жить не может. Сосиски поаппетитней, но бутерброды с колбасой более объемисты и дешевле. Беру три бутерброда, завернутые в неизбежную желтую бумагу, и опять выхожу на шоссе. На этот раз оставляю в стороне кустарник на берегу канала - это место находится слишком близко от шоссе с оживленным движением - и шагаю дальше по пустырю со множеством ям. Видимо, когда-то здесь брали песок. Удаляюсь еще примерно на километр, и передо мной вырастает какой-то старый барак или, скорее, остатки барака. Постройка едва держится на прогнивших столбах, но имеет бесспорные преимущества со стратегической точки зрения. Своей тыльной стороной она выходит на берег канала, а с передней можно наблюдать всю окрестность, что позволяет еще издали заметить человека, которому пришло бы в голову проинспектировать этот барак. В то же время, выворотив из стенки одну-две доски, я могу в две секунды достичь канала и притаиться где-нибудь в кустарнике. И поскольку местность пустынна, а у меня самого особых дел нет, я вытягиваюсь в низком ивняке возле барака и развертываю газету. Вероятно, было бы умнее начать не с духовной пищи, а с бутерброда, потому что по прочтении газетной статьи я сразу лишаюсь аппетита. "Прочтение" - быть может, слишком сильно сказано, потому что датским я не владею. Однако нескольких знакомых слов, встретившихся в репортаже, для меня вполне достаточно, чтобы понять все его содержание. Это "убийство", "вокзал", "маузер", "порт", "волво" плюс собственные имена - названия улиц, где я снимал мансарды, фамилия жертвы и, естественно, фамилия самого убийцы. Вчера вечером, после того как я уложил на свою кушетку Уильяма Сеймура, я сел в "волво", чтобы уехать как можно дальше от места драмы. Определенные соображения побудили меня умчать к порту; там, за доками для товарных судов, я и оставил свою колымагу. Ее так или иначе пришлось бы бросить. Обнаруженная здесь машина могла натолкнуть преследователей на мысль, что я сумел улизнуть из города с помощью какой-либо лодки. По-видимому, этот момент моей истории излагается в том абзаце, где встречаются слова "порт" и "волво". Что касается других мест хроники, то в них, вероятно, пересказывается в той или иной форме сфабрикованная моим "другом" версия о ликвидации Коевым Тодорова. Два обстоятельства во всем этом заслуживают особого внимания. Первое: Сеймур уже осуществляет свои угрозы. Второе: тот факт, что эта насквозь лживая сенсация нашла место в печати, свидетельствует о том, что "команда" пустила в ход решительно все, лишь бы воспрепятствовать моему выезду из страны. Однако нет худа без добра, в итоге раздумий я прихожу к утешительному выводу, и это частично возвращает мне аппетит и помогает справиться с одним из бутербродов. Из этой же публикации Центр сегодня же узнает о том, что меня постигло, и примет соответствующие меры. Следовательно, в ближайший вторник человек в клетчатой кепке появится у входа в "Тиволи" и принесет мне спасение либо в виде нового паспорта, либо в виде чего-то другого, что позволит мне беспрепятственно выбраться из Дании. Задача теперь одна - уцелеть до следующего вторника. Притом остаться на свободе. Но чтобы уцелеть, надо прежде всего как можно реже маячить в городе. Конечно, Копенгаген город большой, в нем почти полтора миллиона жителей, однако в нем и полиции хоть отбавляй, не говоря уже о людях Сеймура. Если судить по напечатанной в газете фотографии, мне совершенно незнакомой, меня в эти дни не раз снимали скрытой камерой, и службы, которым поручено разыскивать меня, вероятно, располагают богатым визуальным материалом, дающим представление о моей фигуре, осанке, походке, физиономии. Притом эти службы прекрасно понимают, что человек, оказавшийся в моем положении, первым делом позаботится об изменении внешности, так что мой комбинезон едва ли помешает опознать меня. Конечно, факт, что какой-то никому не ведомый иностранец застрелил другого никому не ведомого иностранца, - настоящая находка для журналистов, если не имеется более важных новостей, только вряд ли этот факт расшевелит датскую полицию. И все-таки в первые дни по крайней мере такие места, как вокзалы, аэродромы, причалы, вероятно, будут находиться под пристальным наблюдением, и в отдельных кварталах Копенгагена, включая сюда и пригороды, местные власти произведут обычные в подобных случаях обследования. В конечном итоге и злодей Коев, как многие другие, будет предан забвению. Но пока это произойдет, надо как можно реже показываться на глаза. Лежа в низком ивняке, обдумывая все это, я начинаю сожалеть, что не воспользовался своей прогулкой к автобусной остановке, чтобы запастись провизией и тем самым избавить себя от необходимости лишний раз вылезать из барака. Хорошо, однако, что у меня есть еще два бутерброда. Двух бутербродов вполне достаточно, чтобы пробыть здесь до завтрашнего вечера. А там видно будет. Весь следующий день проходит в раздумьях и дремоте под убаюкивающую дробь дождя. Теплое солнце, столь редкое в этих местах, уступило место иным, менее приятным атмосферным явлениям. Не встречая никаких естественных либо искусственных преград, ветер гонит по небу черные как ночь тучи и подметает потемневшую от влаги равнину, а косой дождь хлещет своими струями раскисшую землю, взъерошенный ивняк и бурлящие желтые воды канала. Что касается дождя, то у него достаточно широкое поле деятельности и в моем скромном убежище. Вода течет через бесчисленные дыры в крыше, а ветер дует через бесчисленные щели в стенах - словом, обе эти стихии бесцеремонно встречаются у меня на спине. Воспользовавшись какой-то ржавой жестью и двумя прелыми досками, я сооружаю в углу барака нечто вроде навеса, чтобы хоть как-то защититься от сырости. Значительно больше забот доставляет мне холод. Радио я не слушаю; на сколько понизилась температура, мне неизвестно, однако, если судить по тому, как меня трясет, ртутный столбик должен быть сейчас ниже нуля. Я стараюсь не думать про теплый свитер, оставшийся в моем чемодане, потому что от таких мыслей обычно начинаешь дрожать еще больше. Мое внимание задерживается на "Экстрабладет". Набравшись мужества, я стаскиваю комбинезон и обкладываю себя листами газеты, затем снова его надеваю и уже немного погодя с удовольствием устанавливаю, что по моему телу разливается приятное тепло. Этот фокус с газетой я много лет назад усвоил от Любо Ангелова, когда холодной осенью в Пиринском крае мы переходили ночью ледяной поток. Я съедаю еще один бутерброд. Высохшая булочка вместе с теплом, полученным от "Экстрабладет", оказывают на мой организм такое благотворное действие, что я, несмотря на дождь и ветер, погружаюсь в спокойную дремоту. Но она спокойна лишь до тих пор, пока я не очутился перед кабинетом генерала. Дверь кабинета чуть приоткрыта. Наверно, секретарша забыла закрыть. Так или иначе, дверь приоткрыта, и я слышу, как мой шеф беседует с Бориславом: "Надо было тебя послать в Копенгаген, а не Боева. У Боева были нелады с Тодоровым, вот он и воспользовался случаем, чтобы свести с ним счеты". "Каким способом?" - спрашивает Борислав, будучи, видимо, не в курсе дела. "Простейшим..." - отвечает генерал. "Подумаешь, ликвидировал негодяя!" - пытается оправдать меня Борислав. "Кто бы он ни был, негодяй, нет ли, но устраивать самосуд оперативный работник не имеет права, - сухо замечает генерал. - За самоуправство полагается платить. Боеву тоже будет предъявлен счет". "Но мы должны его спасти!" - восклицает мой друг, забыв о субординации. "Сделаем, что сможем, - говорит генерал. - Только удастся ли... Я не всемогущ..." Они оба выходят в коридор. "А вот и он!.." - нисколько не удивившись, говорит шеф. Потом укоризненно качает головой. "Эх, Боев, Боев!.." "Я не убивал Тодорова", - спешу внести ясность. "Речь не о Тодорове, а о другом. Маленькие камушки опрокидывают машину, Боев!" "Если бы они не выследили меня и не нашли портфель на вокзале, им бы ничего не стоило собрать улики в номере отеля, в мансарде, где угодно", - хочу сказать я, вдруг чувствую, что потерял голос и не могу произнести ни слова. "Ничего, что меня не слышно, я все равно буду говорить, - успокаиваю себя. - Генерал - человек наблюдательный, по губам поймет, что я хочу сказать". Однако генерал не обращает внимания на мучительные движения моих губ и снова спрашивает с укором: "А зачем было снимать пиджак? Жарко стало, да? Верно, жара вещь неприятная. Только бывают вещи более неприятные". "Я не могу допустить, что Сеймур карманник", - силюсь выдавить из горла звуки, но ничего не получается. "Маленькие камушки, Боев, маленькие камушки!.." - недовольно бормочет шеф. Потом задумчиво добавляет: "Подумаем, как тебя спасти". "Но ведь я уже здесь! - кричу что есть силы, а сам знаю, что из моего горла исходит лишь какой-то непонятный хрип. - Надо только легализовать мое возвращение!" "Да, но как это сделать? - возражает генерал, разгадав наконец смысл моих слов. - Ты теперь датский подданный!" От последней фразы я так вздрагиваю, что просыпаюсь и некоторое время бессмысленно смотрю широко открытыми глазами на темные гнилые доски у меня над головой. Снаружи слышится мерный шум дождя, а ветер в щелях то свистит, то утихает, будто делая вдох и выдох. При мысли, что никакой я не датский подданный, я облегченно вздохнул. Однако эта мысль не смогла вытеснить другую, которая гнетет меня уже второй день. Нет ничего удивительного, если в Центре поверили в то, что я ликвидировал Тодорова. Мои отношения с Тодоровым генералу, несомненно, известны, так же как известны ему и два-три случая своеволия с моей стороны, имевшие место в прошлом в результате стечения обстоятельств. Так что ж удивляться, если там поверят, что я решил свести счеты. Это, конечно, не повлияет на их решимость провести акцию по спасению меня, и все же неприятно, когда тебя подозревают в преступлении, которого ты не совершал. С Тодоровым я познакомился через Маргариту... Глаза мои закрываются как бы для того, чтобы я мог с большей ясностью увидеть тот день, когда я впервые встретился с ней. Это был осенний день, дождливый и грязный, как сегодня, и я пошел в столичное управление, чтобы повидаться со своим бывшим коллегой. Когда я вошел в приемную, секретарши моего бывшего коллеги не оказалось на месте. Я сел, чтобы подождать ее, и, потянувшись к столику за одним из старых журналов, вдруг заметил стоящую у окна девушку, вероятно вызванную сюда по какому-то делу. Девушка смотрела в окно, и я не мог ее видеть. Я взял журнал, как-никак смотреть старый журнал интереснее, чем глазеть на женскую спину, покрытую плащом. И тут я заметил, что плечи девушки вздрагивают. Я встал и подошел к окну. - Отчего вы плачете? Что случилось? Оттого, что к ней проявили внимание, девушка вместо ответа еще больше расплакалась. Я закурил сигарету в ожидании, пока она немного успокоится; лицо у нее было припухшее, насколько можно было видеть сквозь платочек, которым она вытирала слезы. Носик слегка покраснел, глаз под мокрыми ресницами вообще не было видно. Хочу сказать, что если эта девушка привлекла мое внимание, то вовсе не какой-то красотой. Но в этом лице было что-то страдальческое и по-детски беспомощное; и хотя девушка была рослая, она почему-то напоминала мне маленькую девочку, плачущую оттого, что ее нашлепали или выставили из класса. Девушка понемногу успокоилась, и я уже приготовился слушать какую-то душераздирающую историю, когда из кабинета начальника вышла секретарша и, едва завидев меня, воскликнула: - А, товарищ Боев! Начальник только что спрашивал о вас. Проходите, пожалуйста! Я вошел и после неизбежных "Где ты пропадал, Боев?" да "Какие новости?" полюбопытствовал: - Что за плачущая девица там у тебя стоит? - Девица? - нахмурил брови мой приятель. - Она такая же девица, как я Дед Мороз. - А что особенного, если когда-нибудь тебе случится выступить в роли Деда Мороза. К чему такие строгости? - А ты занимайся своим делом и не суйся, куда не просят! - произнес с нарочитой суровостью начальник. Потом он нажал на кнопку звонка и, когда вошла секретарша, распорядился: - Пускай войдет гражданка. И бросил в мою сторону: - Сейчас ты увидишь, что это за девица. Девушка вошла, и на ее расстроенном лице можно было прочесть больше страха, чем надежды. Страх рождало присутствие начальника, а надежду - мое присутствие. - Маргарита Денева... - сухо, служебным тоном произнес мой приятель, и я впервые услышал это имя. - Да, - прошептала девушка так же беззвучно, как я разговариваю в своих кошмарных снах. - Несмотря на мои предупреждения, вы изложили письменно свои показания так, чтобы скрыть факты, вместо того чтобы рассказать о них. Незнакомка молчала, потупив глаза. - Уж больно скупится на факты, - сообщает начальник к моему сведению. - Смущается девушка, - рискнул заметить я. И, обращаясь к "гражданке", заговорил возможно мягче: - Видите ли, Маргарита, через руки товарища начальника прошло столько всего, что ваши чистосердечные показания его все равно не поразят. Тем более что ему и без того все известно. Это во-первых. А во-вторых, мы вызываем сюда человека не затем, чтобы погубить его, а затем, чтобы помочь ему выбраться из беды, если он в нее попал по своей оплошности. Но чтобы мы вам помогли, вы должны нам помочь. И наилучший способ нам помочь - рассказать все как есть. - Садитесь и рассказывайте. Только не вздумайте ловчить, - предупредил мой приятель, недовольный моим слишком добродушным тоном. Девушка села. Не закончив первой фразы, снова расплакалась, потом все же сумела овладеть собой и после короткой паузы начала сызнова. История, которую мне пришлось выслушать, не столь ужасна, но и не так уж безобидна. А главное - довольно банальна. Несколько девушек связались с иностранцами. Эпизодические встречи в разных заведениях и на квартирах. Маргарита не входила в число этих девушек, но, будучи знакомой с одной из них, дважды провела время в интернациональной компании в какой-то квартире и возвращалась домой после полуночи. - Только два раза, - подтвердила "гражданка". - Потому что в третий раз вам помешали, - уточнил начальник. - Кроме музыки и танцев, ничего другого не было... - Знаем, чем кончаются эти танцы, - хмуро заметил начальник. Девушка постепенно созналась во всем, в чем могла, рассказав о своем флирте с одним из иностранцев и о том, что получила от него флакончик "Ланкома". - Ни к чему все это, - тихо произнес я, когда девушка замолчала. - Хорошо, что не влипли более серьезно... Но, уловив недовольный взгляд начальника, я тут же попытался исправить свою педагогическую оплошность: - Хотя само начало... - О да, начинается всегда с каких-то пустяков, - прервал меня мой друг. - Только если в самом начале не опомнишься, кончается худо. - До этого дело не дойдет! - уверенно заявил я. - Правда, Маргарита? - Да, - едва слышно произнесла она. Начальник отпустил девушку, а мы повели разговор совсем на другую тему. Примерно через полчаса я вышел из управления. Укрывшись под навесом от дождя, меня ждала Маргарита. - Мне хочется поблагодарить вас... - начала она, поравнявшись со мной. - Не благодарите меня, а действуйте, - сказал я, может быть, более сухо, чем следовало бы. - Во-первых, вам необходимо скорее поправить ваши университетские дела. Во-вторых, выбросьте из головы всякие мысли о браке с иностранцем и даже с болгарином. Иные девушки, помышляя о замужестве, до такой степени запутываются во всевозможных связях, что начинают забывать, что им, в сущности, нужно. - Все это я уже про себя решила, - вполголоса сказала Маргарита. - С сегодняшнего дня я начинаю заниматься и ни о чем другом думать не буду. - Чудесно, - отозвался я. - Но смотрите, как бы не остыли ваши благие намерения. - Когда станут остывать, я тут же вспомню о вас. - Зачем обо мне? О себе помните да и о том, к чему вы стремитесь в жизни. - Человеку легче дается то, что... что он делает для другого... - как-то неловко ответила девушка. - У меня нет близких людей... Вы мне, конечно, тоже не близкий... Но раз у меня нет близких, я буду вспоминать о вас... о вашей ко мне доброте... в общем... В общем, она едва снова не расплакалась. И может быть, обрадовавшись, что она все же не расплакалась, я сделал то, чего вовсе не собирался делать, - пригласил ее пообедать вместе со мной. Так началась наша дружба. В сущности, Маргарита оказалась человеком собранным, в первую же сессию ликвидировала задолженность, не проявляя никакого интереса к попойкам и ночным приключениям и ничуть не сетовала на то, что ее жизненные удовольствия ограничивались такими обычными вещами, как кино или прогулка. Познакомившись с нею поближе, я понял, что иностранцы были для нее чисто случайным приключением, объяснить которое можно лишь тем, что она не устояла перед соблазном внести в свою жизнь какое-то разнообразие, да мыслями о замужестве. Потому что, хотя Маргарита была человеком серьезным и изучала французскую филологию, она принадлежала к той категории женщин, которые, изучай они даже атомную физику, на первое место ставят замужество. Поначалу я, конечно, не думал жениться, но потом случилось так, что я изменил свои намерения и, может быть, женился бы, если бы Маргарита не изменила свои. Словом, со мной случилось, как с тем, кто хотел отведать свининки с тушеной капустой: пока он раздумывал, заказать ему или нет, она и кончилась. Всю неделю с переменным успехом льет дождь, над раскисшей землей воют ветры. Но, как говорится, нет худа без добра. В такую погоду едва ли кто-нибудь забредет в эти места, где среди множества ям сжался под дождем мой прогнивший барак. За истекшие четыре дня я лишь дважды решился приблизиться к пригородам, чтобы взять хлебаи немного колбасы. Разумеется, не забывал купить и газету. Первый раз я устанавливаю, что сообщение, касающееся меня, стаяло до крохотной информации в десяток строк, которая потерялась где-то среди уголовной хроники аж на пятой полосе. Во второй раз не нахожу больше ни слова о поисках злодея Коева. Все идет своим чередом. Моя слава убийцы уже померкла, и есть все основания полагать, что скоро заглохнет совсем. Если только молчание не обманчиво. И вот опять настал вторник. Завтракая последним кусочком хлеба и последним ломтиком довольно дрянной колбасы, я тщательно обдумываю, каким образом с наименьшим риском добраться в урочный час до парка "Тиволи". От автобуса придется отказаться. Его неудобство состоит в том, что он проходит по крупнейшим магистралям города и делает на них частые остановки. Лучше я пройду пешком эти несколько километров, выбирая более глухие улицы. Чтоб не пришлось ждать в городе и не маячить в центре больше, чем нужно, выйду попозже, часов в пять. Мой комбинезон и без специальных усилий уже приобрел весьма затасканный вид, растительность на лице превращается в настоящую бороду. Недоедание тоже, надеюсь, сказалось определенным образом на моей внешности. Если ничего не случится, у меня есть все шансы сойти за итальянца или югослава, которые здесь зарабатывают себе на жизнь тяжелым трудом, поскольку местные жители презирают такую работу. Перед тем как тронуться в путь, снимаю свой комбинезон, освобождаюсь от согревающих компрессов из газетной бумаги и снова надеваю комбинезон, в надежде, что при ходьбе мне будет теплей. Я уже в Вестерброгаде. В это время, на счастье или на беду, улица особенно оживлена. Двигаясь в общем потоке, я стараюсь держаться поближе к стенам зданий и по возможности закрываю свое лицо от яркого света уже зажженных неоновых реклам. После целой недели полного одиночества у меня такое чувство, что я очутился в каком-то призрачном, нереальном мире. В мире, где ничего не произошло, после того как столько всего произошло со мной, в мире, находящемся вне пространства и времени, где так же мчатся роскошные автомобили, женщины все так же несут свои тела, завернутые в элегантную упаковку, а магазины заманивают прохожих бесшумными взрывами неонов. "Вторник - плохой день, рассеянно думаю я, протискиваясь вдоль стен. - Кто это придумал? Для тебя плохой, а для меня хороший. Возможно, даже самый лучший". Число "семь" тоже почему-то пользуется дурной славой, но тут я готов спорить; ведь в семь часов уже начинает темнеть и сгустившийся сумрак ине на руку, пока я передвигаюсь по этой оживленной улице. Итак, точно в семь я уже у входа в "Тиволи" и бросаю беглый взгляд на то место, где должен стоять человек в клетчатой кепке. Но человека нет ни там, ни где-либо поблизости. "Должно быть, задерживается маленько, - говорю я себе, проходя в сторону Городской площади. - Такие вещи случаются и с людьми, выступающими в роли почтовых ящиков". Приблизившись к кафе, где последний раз мы сидели с американцем, я делаю "кругом". У входа в "Тиволи" человека в кепке и теперь не видно. Уже десять минут восьмого. Ждать дальше глупо, потому что "почтовый ящик" приходит либо точно в семь, либо вообще не приходит. И все-таки я делаю еще два тура, прежде чем идти обратно по глухим, малоосвещенным улицам на далекий загородный пустырь, в гнилой барак, в одиночество. "Что поделаешь, - успокаиваю себя. - Еще не такое случалось. В твоей профессии без риска не обойтись". Но в это мгновение в моих ушах звучит знакомый хриплый голос: "Вы уже дисквалифицированы, Майкл, вы предали своих. Вы дисквалифицированы, и больше вам не на кого рассчитывать ни тут, ни там". Хотя я человек довольно-таки недоверчивый, этого вторника я ждал с такой верой, что даже не подумал о том, что же я буду делать дальше, если вторник и в самом деле окажется плохим днем. Мысль "что же дальше?" снова приходит мне в голову, когда я останавливаюсь в каком-то переулке, чтобы купить какой-нибудь еды. До этой минуты я не придавал значения тому факту, что у меня в кармане осталось всего четыре кроны, потому что, раз я дожил до вторника, зачем мне нужны кроны. Я покупаю два хлебца по полторы кроны, и теперь мои денежные средства исчисляются несколькими бронзовыми монетками, за которые ничего не купишь. Выйдя из лавки, я первым делом порываюсь отломить кусочек хлеба, ведь в течение всего дня во рту ничего не было. Однако первое оцепенение уже прошло, и рассудок снова служит мне, как прежде. "На сегодня еда не предусмотрена! - сухо предупреждаю легкомысленное упрямое существо, которое все мы постоянно носим в себе. - Пищи должно хватить по крайней мере на два дня, так что потребление ее начнем только завтра". "Ну и что же из того, что хватит на два дня? - не унимается во мне капризное существо. - А как ты проживешь остальные пять дней до следующего вторника? И вообще, кто тебе сказал, что следующий вторник будет иным?" По существу, это и есть узловой вопрос, а не вопрос о еде. Прожить несколько дней без еды можно, но что тебя ждет после этих нескольких дней? В свою берлогу я возвращаюсь к девяти. Люди в это время, покончив с ужином, садятся у своих телевизоров, чтобы в домашнем уюте насладиться очередной кровавой драмой в ковбойском варианте либо в детективном. После разочарования я впадаю в депрессию. Темнота барака, глухая дробь дождя и завывания ветра гнетут меня нестерпимо. Только депрессию надо гнать ко всем чертям, в моем положении это непозволительная роскошь. Стащив с себя комбинезон, я снова обкладываюсь измятыми газетами, лежавшими под доской, затем одеваюсь и забиваюсь в угол. Сквозь зияющее отверстие в стене барака видны мелькающие на шоссе с неравными интервалами фары автомобилей. Это мой телевизор. Смотришь и видишь, что за пределами одиночества этой пустоши мир все еще существует. Значит, еще неделя ожидания... А что особенного? Если сказать "целая неделя" - это много. А если говорят "всего одна неделя" - это воспринимается как "мало". Человек всегда в состоянии выждать одну неделю. А тем временем положение как-то прояснится и, вероятно, все образуется. Если с человеком в кепке случилось что-нибудь, он придет в следующий раз. Если же по той или иной причине его заменили другим, другой явится. Если наши ждут, пока отшумит сенсация, к тому времени она отшумит. А если впали в заблуждение... Пусть даже так, все равно проверят. Не могут не проверить, и проверка не может длиться бесконечно. Впали в заблуждение? В какое заблуждение? Что я убил Тодорова? Или что я стал предателем? Среда и четверг проходят кое-как: мало еды и много дум. Совершенно бесполезных дум о вещах, что канули в прошлое. Однако я продолжаю перебирать в голове все это, потому что иного способа убить время нет. И еще потому, что когда погружен в эти думы, у меня такое чувство, что я держу отчет перед генералом, что я опять вернулся к своим, пусть мысленно, пусть для того, чтобы выслушать порицания. Выслушивать порицания, что угодно, лишь бы не быть вдали от своих, в полном одиночестве, отсиживаться в гнилом бараке на краю света. Поэтому я представляю себе, что я не в бараке, а в кабинете генерала и что кроме генерала там находятся очень опасный оппонент - мой бывший шеф, и мой добрый союзник - мой друг Борислав. В сущности, своего бывшего шефа я тоже могу считать своим другом, хотя он явный противник некоторых моих методов, которые он любит именовать "склонностью к авантюризму". Что касается Борислава, то он во всем мой союзник, потому что в своей практике сам не прочь прибегнуть к этим методам. Итак, мы сидим в темно-зеленых креслах вблизи темно-зеленого фикуса, а генерал за письменным столом наблюдает за нами, как всегда, он дает возможность высказаться всем. Но так как действие от начала и до конца развивается в моей голове и режиссура полностью в моих руках, я позволяю себе не только взять слово первым, но и быть обстоятельным сверх всякой меры. Затем волей-неволей придется дать слово бывшему шефу. Доклад Боева - весьма пространный, но довольно бедный в отношении самоанализа. Я не знаю ни одного случая, чтобы он сказал: "В чем была моя ошибка?" А раз ты влип, значит, без ошибок не обошлось, и незачем все валить на объективные условия, хотя они были неблагоприятными... Вступление довольно красноречивое, чтобы догадаться, как пойдет защита. Однако, прежде чем переходить в атаку, мой бывший шеф старается, как обычно, надежно упрочить свою позицию. "Я так и не понял, что думает товарищ Боев о своих противниках: каковы их истинные побуждения, в какой мере сказывались личные симпатии и антипатии в их поступках. Так что, если можно, пускай он немного вернется к этому". "Вопрос довольно сложный, и я пока не в состоянии дать на него точный ответ. Они все трое старались ввести меня в заблуждение, и не только ложью, но и их правдой, касающейся их личных судеб - взаимной неприязни, иллюзий и неудовлетворенного честолюбия. В какой мере Дороти хотелось сделать меня своим временным партнером, чтобы через меня обобрать Сеймура, насколько Грейс была правдива в своих намерениях отомстить ему, доказав, что именно она прибрала меня к рукам, а не он, в в какой степени Сеймур хотел видеть в моем лице друга и союзника - точно установить трудно, и, как мне кажется, все это не имеет практического значения. Важно одно: в любом случае поползновения этой тройки опирались на одну искупительную жертву, и той жертвой был я". "Ясно, - кивает бывший шеф. - Из твоей оценки следует: этой тройке удалось до такой степени опутать тебя своей ложью, что ты до сих пор не можешь от нее избавиться. Ты говоришь "не имеет практического значения", да? А почему не имеет? Ведь если между этими людьми существовали противоречия, их с самого начала надо было углублять и, воспользовавшись ими, облегчить себе дальнейшие действия. Ты этого не сделал. И правильно поступил, хотя и не догадываешься почему. Тебе все представлялось гораздо сложней, чем оно было на самом деле, и, к счастью, ты не стал действовать, учитывая эту мнимую сложность. Как же в общих чертах сложилась ситуация? Фронтальная атака Сеймура рассчитана на то, чтобы подготовить и реализовать вербовку Боева. Но поскольку американец допускает, что Боев может устоять перед искушениями и соблазнами, он ему обеспечивает два иллюзорных выхода: бегство с Дороти в Швецию и с Грейс - в неизвестном направлении. Иными словами, в случае если Боев сбежит от Сеймура, он в конце концов опять к нему попадет. Такова в общих чертах схема - очень простая, если абстрагироваться от наигранных чувств и страстей, рассчитанных на то, чтобы сбить с толку". "Пусть даже так, Боев и фронтальную атаку сумел выдержать, и эти два выхода его не соблазнили", - не утерпел Борислав. "Верно, - спокойно подтверждает мой бывший шеф. - Боев обошел все три западни, но угодил в четвертую! В западню "Тодоров". "А как могло быть иначе? Его затем и послали, чтоб он вошел в контакт с Тодоровым. Ведь это же коронный номер Сеймура: ставит ловушку там, куда наверняка придет наш человек". "Борислав, потом выскажешься", - останавливает его генерал. "Почему, пусть говорит! - великодушно соглашается мой бывший шеф. - Это дает мне возможность с ходу опрокинуть его доводы. Получается так, что поставленная перед Боевым задача с самого начала была обречена на провал..." Я порываюсь возразить, да и оппонент мой замолкает с явным намерением предоставить мне слово, однако я отказываюсь говорить, и он продолжает: "Обеспечение встречи с Тодоровым да и сама встреча проведены успешно. Это главная удача в действиях Боева. И тем обиднее, что мы тут же натыкаемся на серьезный просчет. Нечего нам впадать в какой-то фатализм перед этим самым "коронным номером", а лучше разобраться, какими своими ошибками мы способствовали тому, чтоб этот "номер" прошел". На секунду задумавшись, мой бывший шеф поднимает вверх указательный палец. "Во-первых, Боев до смерти напугал Тодорова возможной карой. Это грубая ошибка. Во-вторых, - к указательному пальцу присоединяется средний, - категорическое требование, чтобы Тодоров возвратил деньги. Боев тут явно перестарался. В-третьих, - к двум пальцам присоединяется безымянный, - легкомысленно отнесся к подготовке своего отступления - самая серьезная ошибка". "А нельзя поконкретнее о последнем?" - спрашиваю. "Ну что ж, пожалуйста; уже до встречи с Тодоровым у тебя в кармане должен был лежать билет на самолет, чтобы на другой же день ты мог уехать. Либо, что одно и тоже, ты должен был отложить встречу с Тодоровым до следующего дня и, передав пленку связному, в тот же вечер уехать поездом. Короче говоря, пока Тодоров информировал Сеймура о твоем посещении и консультировался с ним, ты уже был бы для них недосягаем". Борислав порывается что-то сказать, но, встретив укоризненный взгляд генерала, достает из кармана янтарный мундштук и засовывает его в рот. Между нами будь сказано, Борислав давно пытается бросить курить и, чтобы как-то обмануть себя, прибегает к помощи этого мундштука. Правда, в присутствии начальства он старается этого не делать - генерал как-то заметил ему: "Этот твой мундштук напоминает мне пустышку, которой мать обманывает ребенка". Назвав три основные ошибки, мой бывший шеф переходит к второстепенным: мой вечерний рейд на вокзал, когда меня выследили люди Сеймура, и то, что я оставил портфель в камере хранения. Мой оппонент не может удержаться, чтобы не назвать эти мои действия авантюризмом. Однако со свойственной ему объективностью он оценивает на четыре с плюсом мою смекалку в части использования двух мансард и делает небольшое заключение: Боев проявил, как всегда, лучшие свои качества, но, к сожалению, не сумел преодолеть некоторых присущих ему слабостей. Теперь слово предоставляется Бориславу, которому не терпится разбить в пух и прах аргументы моего бывшего шефа, и не потому, что имеет что-то против него, а потому, что сам он мыслит и действует так же, как я. И что характерно - мы с Бориславом никогда не работали вместе, однако, несмотря на это, наши взгляды настолько совпадают, что мой бывший шеф порой не может не съехидничать: "В целях экономии времени было бы вполне достаточно высказаться одному из вас..." Борислав, так же как и я, в преамбулах не шибко силен, поэтому он жмет на психологическую сторону: "Тут говорилось, что не следовало пугать Тодорова. А где гарантия, что он отдал бы пленку, если бы его не припугнули как следует? Такой гарантии, разумеется, нет. А это практически означает, что главное-то могло быть и не достигнуто. В чем же тогда ошибка? Либо операция выполняется, пусть с несколько неприятными последствиями для самого Боева, либо она терпит провал из-за перестраховки". Хотя в конце его речи применяется безличная форма, Борислав явно имеет в виду моего бывшего шефа. Но шеф невозмутим. "Что касается поставленного перед Тодоровым условия о возврате долларов, то, как мне кажется, тут Боев действительно перестарался, - продолжает Борислав. - Я только не могу понять, что бы изменилось, если бы Боев не поставил этого условия. Изрядно напуганный, а на него следовало нагнать страху, Тодоров все равно обратился бы к своим покровителям, так что о долларах толковать нечего. Говорилось здесь, что Боев не обеспечил себе возможности отступления. А как он мог его обеспечить? Уехать на следующий же день, увезя в кармане пленку, подвергнув риску не только себя, но и негативы? Или отложить встречу с Тодоровым, поставив под сомнение возможность этой встречи? Надо же учитывать, что при известных обстоятельствах встречи устраиваются не тогда, когда тебе хочется, а когда это возможно. И если уж говорить об авантюризме, то это и есть авантюризм чистой воды: отказаться от встречи под тем предлогом, что ты к ней еще не готов". "По-твоему, выходит, что в действиях Боева не было никаких ошибок?.." - резюмирует мой бывший шеф. "Почему не было? Наверно, были, но не такие уж они роковые, эти ошибки, и не из-за них возникли осложнения", - возражает мой друг. "Как ты докажешь это?" "А как вы докажете другое? Допустим, вы правы. Допустим, Боев поступил именно так, как вам хочется. Он не стал запугивать Тодорова - Тодоров по своей доброй воле передал ему пленки, - и Сеймур даже не подозревал о состоявшейся между ними встрече. И что из этого? Ничего, конечно. Раз уж американец или его шефы задумали любой ценой прибрать к рукам Боева, они придумают сто других способов, не обязательно обвинение в убийстве. Как говорил Сеймур, при современной технике ничего не стоит сделать человека полнейшим кретином. И печальные примеры подобных вещей вам хорошо известны". "Боев должен был убраться оттуда, а не дожидаться, пока они приберут его к рукам, - настаивает на своем бывший шеф. - Ему обеспечили четыре билета, четыре пути отступления, и, несмотря на это, он не сумел вырваться из рук противника. Вот в чем его главная оплошность". "Может быть, ты что-нибудь скажешь?" - обращается генерал ко мне. "Конечно, я допустил какие-то ошибки, - говорю. - Но, как тут уже отметил Борислав, беда в том, что, даже не допусти я этих ошибок, результат был бы один и тот же. И если уж говорить о результате, то ведь не так уж он плох? Секретные сведения прибыли по назначению. Что касается меня самого, то я пока жив. А если бы даже со мной что-нибудь стряслось, то ведь далеко не все равно, случилось бы это до выполнения задачи или после". Я смотрю на генерала, чья оценка для меня всех важней. Но генерал молчит, глядя на меня своими светлыми глазами, до неприличия голубыми для генерала. Затем говорит то, что и следовало ожидать: "Верно, Боев. Только до чего же мы дойдем, если при выполнении каждой задачи будем терять по человеку? Мы посылаем людей не для того, чтобы они там гибли, а для того, чтоб возвращались с победой"... В общем, среда и четверг проходят кое-как: мало еды и много дум. Пятница кажется бесконечной. Хлеб давно съеден, я передумал уже обо всем не один раз, в том числе о том, не поискать ли мне работу в порту. Заманчивая перспектива: получить за один день столько, что при твоем образе жизни тебе бы на десять дней хватило на еду. Только мне так много не требуется, мне осталось всего пять дней. И потом, совсем уж глупо из-за какой-то еды попасть в ловушку и распрощаться с жизнью. А может быть, продать единственную свою вещь, которую могут купить, - часы. Хотя они у меня не золотые, зато обладают важнейшим для часов достоинством: они точны. К сожалению, при создавшейся ситуации попытка получить за ненужный мне хронометр столь необходимые кроны может стоить мне жизни: часы у меня советские. И от последнего, совсем невинного искушения приходится отказаться. Я имею в виду фруктовые сады на фермах. Хотя до них от моего барака не больше километра, они никогда не остаются без присмотра; и будет обидно, если ты окажешься в положении мелкого воришки после того, как на весь мир раструбили, что ты опасный убийца. Так что пятница проходит словно в летаргии. Я успокаиваю себя тем, что могло быть и хуже, а раз хуже не стало, то нечего роптать. Дождь наконец прекратился, да и ветер немного стих; между туч тут и там виднеются голубые лоскутки неба, и даже солнце, кажется, вот-вот выглянет, только нет - тучи снова смыкаются, и мир окутывает сумрак, подготовивший приход ночи. Субботний день, однако, выдался солнечный, и я решаюсь малость поразмяться. Чтобы забыть хоть чуть-чуть о голоде, сняв газетное белье, отправляюсь в путь. Сделав километровый крюк, вхожу в царственный покой Королевского парка. Нет, о голоде так и не забываешь, в движении испытываешь его еще сильней. Проходя мимо палатки, где торгуют булками и сластями, я стараюсь не смотреть в ту сторону, но взгляд мой упрямо тянется к лакомствам, и мне приходят в голову самые идиотские мысли, вроде того что вот сейчас, мол, я схвачу булку покрупней - и ходу! Площадку с каруселями обхожу стороной: слишком много там мамаш и ребятни. У меня дрожат колени от голода и усталости, поэтому я опускаюсь на скамейку на боковой аллее и поднимаю к солнцу лицо. В зажмуренных глазах парят и сталкиваются багровые шары, а в ушах звенят детские голоса, доносящиеся от каруселей. По существу, разрыв с Маргаритой произошел из-за ребенка. Правда, ребенок послужил лишь поводом. И это также произошло в городском саду, только сад назывался Парк свободы, а я был прилично одет и рядом сидела Маргарита. - Мне хочется иметь ребенка, - сказала она как бы про себя, глядя на девочек, резвившихся на аллее. - Это вполне можно устроить, - великодушно ответил я, подняв лицо и с наслаждением подставляя его солнцу. - Но у ребенка должен быть отец... - Естественно, он у него будет. - Я хочу сказать: настоящий отец. - Ну конечно, настоящий, не из папье-маше. - Я не желаю быть замужем теоретически и довольствоваться мужем, взятым напрокат. - Какая муха тебя укусила? - спросил я. - Никакая муха меня не укусила, и ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Нельзя же всю жизнь ждать и дрожать в страхе за тебя. - Мне кажется, мы обо всем уже договорились... - мягко ответил я, подавляя чувство досады. - Жаль только, что у тебя дальше разговоров дело не идет. - Не понимаю, о чем ты? - О том, что ты найдешь себе другую работу. - На это ты не рассчитывай. Чтобы зря не терять времени, подыщи лучше себе другого отца для своего будущего ребенка... - Ну что ж, за этим дело не станет! - вызывающе произнесла Маргарита. Но этой репликой она не добилась желанного эффекта. Тогда она пускает в ход другой аргумент: - Если я тебе не дорога... - Ты прекрасно знаешь, что ты мне дорога. Но я дорожу и своей профессией. - Вот именно. Можно подумать, что других профессий не существует! С твоим знанием языков, с твоими связями ты давно бы мог найти место поспокойней - например, в дипломатии или в торговле... - Как Тодоров. - Хотя бы. Чем его работа хуже твоей? - Я этого не говорил. - Знаю, что ты хочешь сказать. Ну уж если я захочу уйти к Тодорову, то у тебя не спрошусь. И если в один прекрасный день это случится, то знай, виноват в этом только ты... - Каждый человек сам отвечает за свои поступки. Я - за свои, ты - за свои. Не понимаю, какая тебе надобность говорить, на кого падет вина. А что касается профессии, то мой выбор окончательный. В отношении же замужества - тебе решать. - Вот это я и хотела услышать, - сухо сказала Маргарита. - Пойдем, если не возражаешь. Я проводил ее до дому, и это было последнее наше свидание. Маргарита очень скоро сделала свой выбор и ушла к Тодорову. По аллее ко мне приближаются два маленьких существа - девочка и собачонка. Впереди бежит девочка с надкусанной булочкой в руке, следом за нею - собачонка. Время от времени девочка останавливается, подносит к морде собачонки булочку, чтобы подразнить ее, и бежит дальше. Собачонку, как видно, не волнует булочка: она гонится за девочкой, потому что ей хочется поиграть. Два маленьких существа останавливаются у моей скамейки. Девочка залезает на скамейку и кладет рядом с собой булочку, чтобы тут же ее схватить, если к ней потянется собачонка. Но, животное, понюхав булочку, отводит морду в сторону и навостряет уши: за кустарниками раздается женский голос: "Эвелина! Эвелина!" Ребенок что-то кричит в ответ и бежит обратно, преследуемый собачонкой. Оглядевшись, словно вор, я беру надкусанную булочку и иду в другую сторону. Булочка для меня - настоящая роскошь, однако ею сыт не будешь. И все же благодаря булочке суббота прошла значительно легче, чем воскресенье. Весь воскресный день, терзаемый голодом, я брожу по окрестностям города. Вначале держусь подальше от шоссе, довольствуюсь полевыми тропами, потом, не устояв перед искушением, начинаю обследовать придорожные рвы в надежде на то, что мне попадутся какие-нибудь остатки пищи, выброшенные из проходящих автомобилей. Но, по-видимому, люди в этой стране либо не едят во время движения, либо съедают все дочиста, потому что я нашел лишь несколько бутылок из-под пива. Когда этот бесконечный день все же подходит к концу и спускается густой сумрак, я направляюсь к заранее облюбованной ферме, обхожу ее и пролезаю сквозь ограду из колючей проволоки в фруктовый сад. Яблоки на невысокой яблоне крупные и тяжелые, я сую их за пазуху, вздрагивая от холодного прикосновения плодов. Пазуха сильно отяжелела, но я торопливо рву плоды. Из темноты доносится собачий лай. Возможно, собака лает не на меня, однако я не намерен проверять, на кого она лает, и снова пролезаю сквозь колючую проволоку, прикрывая одной рукой вырез комбинезона, чтобы не высыпались драгоценные плоды. Не успев очутиться на поле, я пробую яблоки и убеждаюсь, что они ужасно кислые и твердые, как дерево. Но пусть они будут во сто раз кислее, это все же пища, это можно есть, и я грызу яблоки всю дорогу, а потом и в бараке, словом, до тех пор, пока не начинаю чувствовать тяжесть в желудке. Мне кажется, что я переел, но тем не менее насыщения не испытываю. "Все же обманул голод", - успокаиваю себя и в ту же минуту чувствую, как мой пищевод заполняет ужасная кислота, меня тошнит, и я выбегаю из барака. Первую половину ночи я борюсь с отвратительным чувством тошноты, а вторая половина проходит в борьбе с пробудившимся снова чувством голода. Как только наступает рассвет, я иду к городу. Ноги у меня дрожат, и я ясно понимаю, что еще два дня без еды я не выдержу. В наиболее подходящий момент, то есть за несколько минут до начала рабочего дня, я приближаюсь к намеченной цели. Передо мной то самое мрачное складское помещение, унылый вид которого привлек внимание Грейс. Рядом с ним находится отель "Кодан". Чтобы не идти мимо отеля, я захожу в складской двор с противоположной стороны. Сторож сидит у своей каморки и читает газету. - Я слышал, будто вам нужны грузчики... - тихо говорю я, приближаясь к нему. Оторвавшись от газеты, тот, как и подобает сторожу, окидывает меня внимательным взглядом. - Документы у вас есть? - спрашивает бдительный страж. - Есть. - Тогда ступайте в канцелярию, там вас оформят. Вот сюда, сюда! Прохожу по бетонной дорожке, на которую указал сторож, за угол здания. Вход в канцелярию сразу же за углом, но я шествую мимо, по направлению к порту. Документы... Как будто я мечу в директора... Мои документы на дне канала. И слава богу, потому что ничего, кроме неприятностей, мне от них ждать не приходится. Иду вдоль причалов. То тут, то там появляются грузовики и электрокары, а над туловищами торговых судов колдуют портовые краны. В порту обычная деловая суета. Я думаю, что уже упустил возможность включиться в эту суету, но вдруг вижу, что у входа в один из складов стоит очередь. Я пристраиваюсь в конец и пять минут спустя оказываюсь у стола, где веснушчатый парень в очках пополняет список поденщиков. - У нас работают поденно, - предупреждает веснушчатый, окидывая меня взглядом, чтобы определить, на что я способен. Он это говорит по-английски, зная по опыту, что люди, говорящие по-датски, едва ли пойдут сюда таскать ящики. - Жалко, - говорю, хотя меня это вполне устраивает. - Ваша фамилия? - Бранкович. - Югослав? - Серб, - уточняю я. - Двадцать пять крон, - сообщает парень и кивает следующему. Работа на первый взгляд пустяковая. Подъемный кран вынимает ящики из трюма корабля и ставит на платформу электрокара. Электрокар доставляет их на склад. А люди вроде меня должны разносить ящики по определенным местам и складывать в штабеля. Единственное неудобство состоит в том, что каждый ящик весит около пятидесяти килограммов. В нормальных условиях это меня нисколько бы не смутило. Правда, в нормальных условиях я не стал бы таскать ящики. А сейчас, когда я так истощен, груз давит на меня вдвойне, от тяжести дрожат ноги; к тому же меня еще давит страх оттого, что я в любой момент могу упасть и меня тут же прогонят. Перетаскивая четвертый или пятый ящик, я замечаю, что за мной наблюдает какой-то молодец в матросской бескозырке. Он идет за мною следом; я ставлю ящик на место и слышу сзади его голос: - Так, так... Осторожненько... Ставь его сюда. Ну вот! Как только я расправил плечи, он меня спрашивает: - Какой национальности? Итальянец? Я отрицательно качаю головой. - Испанец? Я снова качаю головой и, чтобы молодец угомонился наконец, брякнул: - Серб. - А, югослав! Прекрасно! - добродушно кивает незнакомец. Потом, упираясь кулаком мне в грудь, рычит: - А теперь убирайся подобру-поздорову! Его тон меняется столь разительно, что я поднимаю на него удивленные глаза, как будто мне не ясна эта команда. - Убирайся, слышишь?.. Такие вот типы, как ты, для нашего брата все равно что еж в штанах! За двадцать пять крон согласится пойти сюда только такое отребье, как твоя милость. Ну-ка, марш, пока не началась кадриль!.. При иных обстоятельствах можно бы и на "кадриль" согласиться, чтобы прощупать, чего стоит этот молодец, но, как уже говорилось, в иных условиях я бы, наверно, находился в другом месте. А пока что я больше всего боюсь скандала и неизбежной при всяком скандале полиции. Поэтому я поворачиваюсь к нему спиной и, ни слова не говоря, покидаю склад. Весь день сижу в глухом закутке пристани и жду, пока достаточно стемнеет, чтобы можно было отправиться в обратный путь. Вполне прилично пригревает осеннее солнце, и, развалившись на теплых камнях, я время от времени забываюсь в дремоте. Наконец солнце скрылось, и гордость моя смирилась настолько, что я решаюсь заглянуть на базар на Фредериксброгаде. Неудобство этого базара в том, что он находится слишком близко к центру. А базар богатый. Под вечер, когда торговля кончается, в местах, отведенных для мусора, можно найти немало испорченных продуктов. Съев два полусгнивших персика, я вооружаюсь большим кульком, чтобы набрать побольше про запас. Делаю запасы и тут же утоляю голод. Невольно вспомнились слова одной моей знакомой, которая не была лишена житейской мудрости: "Если жизнь предлагает тебе зрелый плод, но с одного боку уже подгнивший, зачем же его выбрасывать, не лучше ли, отбросив гнилое, остальное съесть?" Совершенно верно, дорогая Дороти. В данный момент спорить с тобой не приходится. Наполнив до отказа и кулек, и желудок, я уже пробираюсь на соседнюю улицу, но, выглянув из-за угла, замираю на месте и пячусь назад. Из элегантного черного "плимута", стоящего метрах в двадцати от меня, выходят Грейс и Сеймур и направляются в бар, над которым сияет красная неоновая вывеска: "Техас". Сеймур, как всегда, нахмурен, а его секретарша снова обрела прежний вид - она в темном костюме, в очках, волосы собраны в пучок. Сделай я еще шаг, и они бы меня заметили. К счастью, этого шага я сделать не успел. Они входят в бар, а я бреду обратно, прижимая к груди увесистый кулек. В общем, все в порядке. Вот только неприятный шепот Сеймура несколько раздражает меня: "Питаться объедками? Стыдно, Майкл! Вы предпочитаете объедки ужину в "Техасе"?!" "Мне это не впервой, со мной и не такое бывало, Уильям, - отвечаю. - В нашей профессии без этого не обойтись". "Только это уже не наша профессия, - продолжает Сеймур. - Вас дисквалифицировали, вычеркнули из списков, прогнали, предали анафеме". "Меня тогда вычеркнут из списков, когда я перейду к вам. А этому не бывать. Так что катитесь, мой дорогой, ко всем чертям!" - продолжая свой путь, мысленно шлю ему дружеское пожелание. Обильный ужин, хотя и не в "Техасе", благотворно влияет на мой сон, и на другой день я просыпаюсь в своем бараке довольно поздно. А то, что я обнаруживаю в кульке еще несколько гнилых персиков и раздавленный кусочек сыра, придает мне жизненные силы. Но особенно радует меня то, что сегодня вторник. Опять вторник. Наконец-то! Полный томительного безделья день подходит к концу. Два часа я осторожно брожу по городу и в семь без трех минут выхожу на Вестерброгаде, как всегда в это время запруженную автомобилями и пешеходами. А вот и вход в "Тиволи". Прохожу мимо раз, другой, третий - человека в кепке и с самолетной сумкой нет и в помине. "Ну-ка, сматывайся живей! - говорю себе. - Ждешь, пока тебя задержат, да?" И сворачиваю в переулок. А в ушах у меня назойливый шепот: "Вас вычеркнули из списков, Майкл. Как вы этого не поймете?" 10 Голод теперь не особенно меня мучит. Если преодолеть в себе ненужные в данном случае щепетильность и брезгливость, в этом городе всегда можно как-то прокормиться. Почти ежедневно под вечер я наведываюсь на базар на Фредериксброгаде. Правда, от одной мысли, что я питаюсь гнилыми фруктами или брынзой, которую уронили и раздавили при перегрузке, меня порой бросает в дрожь, зато я теперь уверен, что голодная смерть мне не грозит. Страх меня тоже не гнетет. Открытие, что Сеймур все еще находится в Копенгагене, конечно, не из приятных, однако у меня теперь такой вид, что, если бы мы даже столкнулись с ним лицом к лицу, он не смог бы меня узнать. Когда мне приходится случайно видеть в зеркале витрины свое собственное отражение, я сам себя не узнаю. Передо мной маячит одетый в лохмотья бородатый субъект с испитым лицом и потухшим взором. Единственное, что меня мучит, - это разговоры с Сеймуром. Я все чаще ловлю себя на том, что участвую в этих бессмысленных разговорах, и не только с Сеймуром, но с самыми разными людьми, живыми и мертвыми, далекими и близкими. Я разговариваю с Любо и Маргаритой, с генералом и Бориславом, с Грейс и Дороти и даже с Тодоровым. "Перестань, - твержу я себе. - Перестань, так и рехнуться недолго". И я перестаю, но лишь на короткое время, чтобы сменить собеседника. А потом снова принимаюсь болтать с кем-нибудь. Конечно, мне особенно неприятно оттого, что я больше всех беседую с Сеймуром. Естественно, я не испытываю никакого желания говорить с ним, и обычно наш диалог начинается с того, что я советую ему убраться с глаз моих, однако он не слушается и, не обращая внимания на мою ругань, спрашивает: "Станете ли вы, Майкл, любить родную мать или родину, если они вас отвергнут?" "К вашему сведению, Уильям, мать уже отвергла меня. У меня ее нет". "У вас нет никого и ничего", - кивает Сеймур. "Ошибаетесь. У меня есть родина". "Она отреклась от вас. Так же, как мать". "Родина не отречется от своего сына, если он остается верен ей". "Случаются недоразумения", - посмеивается Сеймур. "Воображаемые недоразумения. Но меня они не смущают. Я знаю, у меня есть родина, и этого мне вполне достаточно". "Любовь на расстоянии, - посмеивается Сеймур. - Вы так и умрете вдали друг от друга". "Я умру, но только не она! - уточняю. - А раз она живет - значит, я тоже не совсем мертв". "Слова, слова, слова... - презрительно гундосит Сеймур. - Словами вы пытаетесь заполнить свою пустоту. Пустоту внутреннюю. Пустоту вокруг себя. Вы в полном одиночестве, Майкл, вы всеми покинутый и всеми забытый. Будь вы немного чувствительней, вы давно бы бросились в канал". Мне и самому порой приходит мысль броситься в канал, когда я сижу в невысоком ивняке и наблюдаю за тем, как бегут его грязные воды. Мысль довольно заманчивая, потому что этим нехитрым способом можно покончить со всем сразу - и с голодом, и с усталостью, а главное, с гложущим меня сомнением, что наши поверили заведомой лжи. Только мне не утопиться. Я умею плавать. И потом, я вынослив. И вообще, та самая чувствительность, о которой говорит Сеймур, мне не свойственна. А если подобные мысли все же порой меня осаждают, то, скорее всего, оттого, что нервы немножко сдают. Так, самую малость, конечно. Как-то вечером, возвращаясь с базара с полным кульком еды, я встречаю Маргариту. Она появляется совершенно неожиданно из глухой улочки. Я тщетно пытаюсь прикрыть свой жалкий кулек, делая вид, что просто вышел прогуляться перед сном. Но Маргарита вроде бы не замечает моей ноши, она виновато улыбается - очевидно, тоже смущена неожиданной встречей. "Ну так кто же у тебя - девочка, мальчик?" - спрашиваю я, опасаясь, что однажды уже об этом спрашивал. "Никого у меня нет, - едва слышится ответ женщины, которая при этом отводит взгляд в сторону. - Мы развелись... Вернее было бы сказать... разошлись... Прожили вместе только два месяца и, не успев зарегистрироваться, разошлись. Так что и разводиться не понадобилось..." "Ну и ну! Никак не мог предположить..." "Для меня это было как гром среди ясного неба, но так уж получилось". "Проще сказать, он тебя бросил?" Маргарита молчит, но ее молчание достаточно красноречиво. Она с какой-то надеждой смотрит на меня. Взгляд ее говорит, что она ждет от меня других слов, чтобы они касались только нас обоих. Но я таких слов не говорю. Зачем возвращаться к старому - капризам, претензиям, намекам. Мы стоим молча, она смотрит на меня, а я гляжу в сторону. А когда я все же хочу взглянуть на нее, то обнаруживаю, что я совсем один на темной улице. "Нет, у тебя здорово шалят нервы, - бормочу я. - Хотя никаких причин для этого нет, потому что голод уже позади, и если тем не менее не все в порядке, то только потому, что в твоей голове полнейший сумбур". Двигаясь в темноте, я постепенно вспоминаю, что встреча эта состоялась на самом деле, но только очень давно - как-то утром, когда я шел в министерство. Именно тогда она сказала мне, что Тодоров ее бросил. Сообщив об этом, она долго молчала, надеясь, что я приму в ее судьбе горячее участие. Ей даже в голову не пришло попросить у меня прощенья и заверить меня, что она никогда не повторит своей ошибки. Нет, она просто стояла и ждала, уверенная, что я снова буду вытаскивать ее из беды, и я, вероятно, попытался бы это сделать, если бы не смутное предчувствие, что при всем желании мне ее не вытащить, а сам я неизбежно увязну, потому что на некоторые очень существенные вопросы мы с этой женщиной смотрели по-разному. Она стояла передо мной и ждала, пока я заговорю, а я стоял и ждал, что она наконец поймет. И когда мы достаточно намолчались о том, что нас занимало, и стали испытывать неловкость от этого молчания, мы почти одновременно протянули друг другу руки; задержав на время мою руку в своей, она посмотрела мне в глаза и, может быть, только тогда почувствовала, что к былому возврата быть не может. Она выпустила мою руку и пошла своей дорогой. Вспоминая все это, я тоже иду своей дорогой по узеньким улочкам городских окраин. Прохожих тут очень мало, а если кто изредка и попадается мне навстречу, то не проявляет никакого интереса к какому-то оборванцу. Маргарита. Я всегда ее звал именно так, хотя имя довольно длинное, а это идиотское "Марги", придуманное ее приятельницами, меня порядком раздражало. Мы просто разминулись в то утро, и она, вероятно, снова свалила всю вину на меня, точнее, на мою холодность, даже не подозревая, чего мне стоила эта холодность. Как всегда случается, я в полной мере осознал, что Маргарита мне очень нужна, лишь после того, как потерял ее. "Ранено не столько сердце твое, сколько самолюбие", - говорил я себе, пытаясь обратить это в успокаивающее средство. Только успокаивающее не действовало. Это была моя первая любовь, и то, что это любовь, я понял только после того, как потерял Маргариту. До этого я даже не спрашивал себя, любовь это, нет ли, а если бы даже возник такой вопрос, я, наверно, ответил бы на него отрицательно, потому что не было у меня ни одного из тех симптомов, о которых пишут в книгах. Я, конечно, ни в коей мере не был склонен винить в этом Маргариту, да и за собой никакой вины не знал. Просто пришел к убеждению, что я не способен влюбиться, как иной человек не способен загореть на солнце. Что меня нисколько не печалило. А потом, после того прощального свидания в парке, мне очень скоро стало ясно, что, сам того не подозревая, я все же любил эту женщину. В голове то и дело всплывали какие-то пустяковые, совершенно ничтожные подробности нашей совместной жизни, почему-то сохранившиеся в моей памяти, - отдельные слова, улыбки, жесты. Даже то, что в ту пору меня раздражало, теперь казалось милым и трогательным. Помню, как злило меня, когда она спотыкалась на ходу, и я всякий раз твердил, что надо смотреть под ноги, а не следить за тем, какое впечатление она производит на окружающих. Или ее любимая фраза: "Если я тебя о чем-то попрошу, ты сделаешь?" А я упорно внушал ей, что не могу давать обещания, пока не знаю, о чем она попросит. Или это ее: "О чем ты думаешь?", "Еще долго ты будешь молчать?" Быть может, я в самом деле был не очень разговорчив. Вместо того чтобы по душам поговорить с нею, я просто отмалчивался. Речь идет, конечно, не о служебных делах - ими она вообще не интересовалась, - а о всяких мелочах, несущественных для меня, но очень важных для нее. Что правда, то правда, если женщина о чем-то говорит с тобой, а тебя этот разговор не трогает, то не удивительно, что в конце концов ты станешь для нее чужим человеком, и не удивительно, если вашей совместной жизни придет конец. Безусловно, мы были разными по характеру людьми. Маргарита была девушка добрая, пожалуй, неглупая. Но росла она в доме тетки, очень ограниченной мещанки. И это сказалось на воззрениях Маргариты: вершиной человеческого счастья она считала уютное семейное гнездышко. Я же меньше всего заботился о гнездышках, хотя в теории не отвергал их. Жизнь представлялась мне не как гнездышко, а как путь, и, может быть, поэтому я хотел видеть в жене скорее спутницу, нежели наседку. Словом, мы не понимали друг друга. Однако после того, как мы расстались, меня особенно бесило именно то, что я до боли ощущал, как необходима мне эта женщина. Позже, года через два, я снова встретился с нею. Я только что возвратился из довольно трудной поездки за границу. Маргарита катила перед собой коляску, а в коляске лежал младенец. Видно, все утряслось. - Ну вот, теперь-то ты уже определенно счастлива! - сказал я. Мы отошли немного в сторону, чтобы детский лимузин не затруднял уличного движения. - Ты так думаешь? - не очень весело ответила Маргарита, не желая даже притворяться. - Почему? Что-нибудь случилось? - спросил я почти с искренним удивлением. - Ничего, все в порядке. - Ты вышла замуж, не так ли? - Да, я теперь состою в законном браке. Мы зарегистрированы - при свидетелях, все как полагается. - И муж у тебя не пьяница. - Вполне порядочный человек... - И ребенок, как видно, здоров. - Слава богу. Если бы у меня не было ребенка... Фраза, хоть и не законченная, была довольно красноречива. - А как с филологией? - Мне осталось только два предмета. Ничего, сдам. Ей, наверно, надоели мои вопросы, поэтому она поспешила спросить: - А ты все там же? - А где же мне быть? - И все еще холост? - Да, все еще. И, вероятно, до конца. Ты ведь знаешь - я, как говорится, упустил свой поезд. - Глупости. Ты еще молод, - ответила Маргарита, но то, что я "упустил свой поезд", видимо, пришлось ей по душе. Мы обменялись еще несколькими столь же банальными новостями, затем каждый пошел своей дорогой. В прошлом году мне довелось увидеть ее снова. В то серое, пасмурное утро она шла по противоположному тротуару с авоськами в обеих руках, полными красного перца. Очень располневшая, она двигалась как-то неуклюже, вяло. Мне даже показалось, что я обознался, потому что Маргарита всегда была подтянутой, аккуратной, а эта плохо причесанная женщина в старой выцветшей кофте, несмотря на прохладную погоду, щеголяла по улице без чулок. Когда же она остановилась возле палатки, я убедился, что никакой ошибки нет; я собрался было заговорить с нею, однако прошел мимо - мне не хотелось, чтобы при виде меня она испытывала неловкость. Ну что ж, теперь у нее есть ребенок, а возможно, и два, а что до всего остального, то в жизни всегда так бывает - мечтаешь об одном, а получается совсем другое, и ничего тут не поделаешь. Не знаю, то ли оттого, что я питаюсь одними фруктами, то ли оттого, что фрукты гнилые, то ли оттого, что вода, которую я пью из лужи возле барака, гнилая, но в эту ночь меня ужасно лихорадит, голова горячая, как огонь; едва очнувшись, я снова погружаюсь в бредовое забытье. Когда я просыпаюсь, на улице уже светло, но утро это или вечер, я не знаю, потому что часы мои остановились, а небо затянуто тучами. Белье на мне мокрое от пота, хоть выжимай, газеты поверх него тоже мокрые, и я сознаю, что мне необходимо чем-то укрыться, что лежать в такой сырости и на таком сквозняке - настоящее безумие, но, вспомнив о том, что укрыться мне нечем, переключаю свои мысли на другое. В голове моей уже совсем прояснилось, и лихорадки я почти не чувствую, только слабость невероятная, и мне приходится до предела напрягать волю, чтобы найти в себе силы перевернуться на другой бок. Снаружи мокро и сумрачно, и похоже, это вечерний сумрак. Мое тело тает в каком-то бессилии. Зато в голове ясно. Настолько ясно, что я вспоминаю про две вещи, о которых до сих пор забывал. В кармане моего комбинезона валяется несколько жалких монеток, за которые ничего не купишь, но память моя хранит номер телефона - тот самый, что мне дала Грейс. Визитная карточка вместе с другими документами покоится на дне канала, а номер хранится вот здесь, в голове, и если я до сих пор им не воспользовался, то только потому, что не вспомнил о нем или, скажем точнее, не хотел о нем вспоминать, нарочно загонял его в самые потаенные уголки памяти, как гибельное искушение. Но в настоящий момент в голове моей совсем ясно, и я знай себе твержу, что для того, кто стоит перед неминуемой гибелью, определенное искушение, даже гибельное, - сущий пустяк. И было бы глупо не использовать последний, единственный шанс, каким бы малонадежным он ни был. Вручая мне визитную карточку, Грейс подозревала, а может, определенно знала, что меня ждет. И выразила готовность прийти мне на помощь, хотя, вероятно, не без умысла. Самое трудное - подняться на ноги, потому что я и шевельнуться не в состоянии. Но когда предельным напряжением воли я все же встаю, выясняется, что гораздо труднее держаться на ногах. Я долго стою, опершись на гнилой столб барака, пока не начинаю ощущать, что мое кровообращение постепенно восстанавливается и что мои дрожащие ноги, собрав последние силы, могут передвигаться. Путь до городских окраин оказался бесконечным и мучительным. К счастью, уже ночь и я могу время от времени присесть на мокрую траву и отдохнуть. Наконец я достиг автобусной остановки. Площадь пустынна. Захожу в телефонную кабину и набираю номер. Слышно несколько резких гудков, потом глухо звучит мужской голос: - Кто это? - Майкл. Мое сообщение, вероятно, было довольно неожиданным для незнакомца, потому что он какое-то время молчит, потом, как бы вспомнив, что существует на свете некий Майкл, вдруг восклицает: - Вы один? Я хочу сказать, вы уверены, что за вами не тащится хвост? - Абсолютно уверен. - Тогда запомните: Зендер-бульвар, двадцать два. Адрес мне достаточно знаком, чтобы я тут же сообразил: - Но послушайте, я на другом конце города, и у меня нет больше сил... - Где именно? Возле самой будки, на стене здания, красуется указатель, и мне ничего не стоит назвать площадь. - Ладно, ждите там, возле кабины, откуда звоните. И аппарат немеет. Я выполняю указание, нисколько не задумываясь над тем, что за этим кроется: гибельная ловушка или спасительный выход. На всякий случай выбираюсь из освещенной кабины и сажусь в тени дома на тротуар. Полчаса спустя, а может, спустя целую вечность я снова возвращаюсь к кабине, заслышав в глубине соседней улицы неровный гул мощного автомобильного мотора. Черная машина замирает точно против меня, и я с облегчением устанавливаю, что это не сеймуровский "плимут". Человек за рулем молча открывает дверцу и так же молча трогается после того, как я уселся рядом с ним. Мне не терпится посмотреть на него более внимательно, однако проявлять излишнее любопытство рискованно; и пока машина мчится с предельной скоростью по безлюдным ночным улицам, я стараюсь смотреть вперед. На одном из поворотов я все же бросаю беглый взгляд на лицо водителя: шофер как шофер, лицо замкнутое, невыразительное и совершенно незнакомое. После того как мы пересекли весь город, машина останавливается на широком бульваре. - Вот эта дверь! - указывает шофер на парадный вход против нас. - Поднимитесь на третий этаж и позвоните два раза. По широким утомительным ступеням поднимаюсь на третий этаж. Звоню два раза. Мне открывает человек с проседью, в темном плаще. Он вводит меня в богато обставленный холл. - Располагайтесь, Майкл... И тут же уходит. Я слышу, как стукнула парадная дверь. Как же мне понимать это "располагайтесь"? Мой взгляд задерживается на широком диване, обитом светло-серым шелком, но я в своих грязных лохмотьях не решаюсь сесть на него. На передвижном лакированном столике бутылки, бокалы, сигареты, сигары. Я невольно вспоминаю, что когда-то очень давно я любил покурить и знал вкус спиртного. Подойдя к столику, беру сигарету, закуриваю и после первой затяжки чуть не валюсь с ног от внезапного головокружения. Но это приятное головокружение, и я делаю вторую затяжку, на всякий случай опираясь на столик. - Ах, вот он наконец, блудный сын! - слышится у меня за спиной голос Грейс. Я оборачиваюсь, чтобы выразить ей свое почтение, но вижу на ее лице недовольную гримасу: понятно, я поторопился. - Но неужели это вы, Майкл? Что с вами стряслось, мой бедный друг? А ну-ка, полезайте в ванну. - Жду, пока вы мне покажете, где ванная, - отвечаю я, испытывая неловкость оттого, что произвел такое впечатление. - Вот, пройдите сюда! Дверь в конце. А я тем временем подыщу вам какую-нибудь одежду. Как и следовало ожидать, ванная в этой квартире - настоящий дворец гигиены, притом роскошный, и я долго нежусь в бледно-голубом фарфоровом бассейне и еще долго бреюсь и обильно поливаю себя одеколоном, потому что мне кажется, что я весь пропитан грязью и запахом гнилых фруктов. Затем одеваюсь в снежно-белый банный халат, засовываю ноги в мягкие комнатные туфли и снова попадаю в холл. - Ну вот, теперь картина иная, - встречает меня Грейс, сидя в кресле, обитом шелком, и раскуривая с безучастным видом сигарету. - Все, что мне удалось найти, я положила там, на диване. Можете спокойно одеваться. Я не буду смотреть. Будет она смотреть, нет ли - мне решительно все равно. Мне это не впервой - раздеваться перед незнакомыми людьми: еще в Афинах американский полковник, освободив меня из тюрьмы, так же любезно предложил мне ванну и свой гардероб. И конечно же, небескорыстно. В надежде, что я стану предателем. Подойдя к дивану, я начинаю одеваться. То ли это счастливое совпадение, то ли чья-то предусмотрительность, но решительно все, начиная с костюма и кончая туфлями, пришлось мне точно по мерке. Завязав красивый темно-синий галстук и надев пиджак, я иду к передвижному столику, чтобы подкрепиться после стольких трудов. - Вы сильно похудели, но вам это идет, - произносит Грейс, пока я наливаю себе виски в бокал. - Я даже побаиваюсь, как бы заново в вас не влюбиться... - Мне грозили не такие опасности. И я поднимаю бокал, чтобы попробовать, что это за штука. Однако рука моя застревает на полпути, потому что в этот момент в дверях появляется Сеймур. - Неужели будете пить один, Майкл? Не забывайте, что это верный признак алкоголизма. Поэтому предложите и мне что-нибудь. Подавив в руке дрожь, я наливаю виски в другой бокал и молча подаю его приближающемуся ко мне гостю или, быть может, хозяину. - Ваше здоровье! - говорит Сеймур, поднимая бокал. Пробормотав что-то в ответ, я выпиваю до дна, потому что испытываю острую потребность подкрепить себя. - Ну, садитесь же! - дружелюбно предлагает Сеймур. Я опускаюсь в кресло рядом с Грейс. Уильям берет сигарету, протягивает пачку мне и, развалившись на диване, закидывает ногу на ногу. - Итак, вы уже более двух недель в бегах... Сбежали от нас и скрываетесь, словно вам грозит гибель... Что ж, это констатация фактов, и я не вижу необходимости возражать. - В конце концов вы сами приходите к нам и вместо гибели находите спасение... - Я пришел к Грейс, - уточняю. - Да, да, знаю. И нечего мне напоминать об этом, чтобы лишний раз меня унизить. Признаю, Грейс добилась того, чего сам я не сумел добиться. В этой операции она проявила такую настойчивость, такую самоотверженность, что это можно объяснить либо необыкновенной привязанностью к вам, либо лютой ненавистью ко мне, не иначе... - Я просто выполняла задачу, - сухо замечает женщина. - Да, да. Но с явным намерением доказать, что вы способны делать это лучше своего шефа. Сеймур на минуту замолкает, чтобы вынуть изо рта сигарету и допить виски. Затем продолжает: - Но это частный вопрос. А когда дело касается спасения человека, частные вопросы отодвигаются на задний план. Вы спасены, Майкл. Выкурите спокойно сигарету и, закусив, спокойно отдохните. Вообще вам больше не о чем беспокоиться. Вы спасены. - Как вас понимать? - подаю я голос. - А так, что у нас нет больше намерения передавать вас местным властям и что все мои прежние обещания остаются в силе. Потому что вы блестяще выдержали испытания и наилучшим образом доказали, что я не ошибся в своем выборе. - О каких испытаниях вы говорите? - Да вот об этих, более чем двухнедельных. Конечно, ваши попытки скрыться от нас в определенном смысле чистейшая глупость, потому что если комбинация как следует продумана, то уже никому из наших рук не вырваться. Но с чисто технической точки зрения ваше поведение свидетельствует о том, что стойкости и сообразительности вам не занимать. Так что теперь я, как никогда раньше, готов с вами работать. - Ясно, - киваю я. - Вы оказались упорнее меня, и мне остается одно - капитулировать. - Вы не капитулируете, а воскресаете, - поправляет меня Сеймур. Затем обращается к Грейс: - Будьте добры, налейте нам еще понемногу виски! Грейс выполняет указание, и Сеймур поднимает бокал. - Ваше здоровье, Майкл! Выпив виски и погасив сигарету, он встает. - Прежде чем уйти, хочу предупредить, что на сей раз у вас нет никаких шансов повторить ваш номер. Я не сержусь на вас ни за то, что усыпляющим газом вы заставили меня страдать от мигрени, ни за ваше досадное упрямство, но отныне вам придется отказаться от подобных вещей. Квартира теперь надежно блокирована, и в ней или вне ее вы будете находиться под неусыпным надзором, пока мы не увидим, что вы образумились. - Если я не ошибаюсь, такой режим не был мне обещан, - вставляю я. - Да, но вы на это сами напросились. И потом, режим этот не будет вам в тягость, если только вы не рискнете нарушить его. У вас будет все необходимое. Можете жить в свое удовольствие, дышать полной грудью и радоваться тому, что вы живы! Махнув на прощанье рукой, он уходит. - Здорово вы надо мной подшутили, - тихо говорю я Грейс. - Это был единственный способ спасти вас, - пожимает плечами женщина. - Хорошенькое спасение! Для меня это равносильно гибели. Но будь что будет, у меня больше нет сил противиться, до того я устал. Единственное, чего мне хочется, - это потонуть в чистой постели и уснуть. - Кровать в соседней комнате. И постель, надеюсь, достаточно чистая, - так же тихо отвечает секретарша. И, видя, что я поднимаюсь, добавляет: - Не сердитесь на меня, Майкл. Мне хотелось оставить его в дураках. Но вы отказались мне помочь, я это сделала сама. Скоро вы убедитесь, что вся эта история вам только на пользу. - Хорошо, хорошо. Я не сержусь на вас, - устало бормочу я и тащусь к спальне. Постель на огромной мягкой кровати, конечно же, безупречно чистая. С наслаждением вытянувшись, укрываюсь пуховым одеялом. Знаю только, что такой чистой постель останется недолго. Уходя из ванны, я захватил несколько лезвий для бритья, запрятав под стелькой туфли. Не дожидаясь, пока нахлынут мысли, я решительным движением перерезаю вены обоих рук. Особой боли я не испытываю. При глубоком порезе бывает куда больней. Правда, последствия в этом случае будут несколько иные. Чтобы убедиться, что кровь действительно вытекает, я зажимаю обе раны пальцами. Никогда бы не подумал, что дойду до такого малодушия, как самоубийство. Но это единственный способ предупредить акт куда более страшного малодушия... Кровь течет очень медленно, но какое это имеет значение, мне спешить некуда. Поэтому я лежу, свернувшись под одеялом, всячески стараясь отогнать от себя гнетущие мысли, не думать о неприятной мокроте липкой крови, и подавляю обидное чувство жалости к самому себе, которое порой охватывает меня. Оградить себя от всего и потонуть в сладкой истоме перед тем, как переселиться в царство небытия... В царство Большой скуки... Ничего этого, разумеется, не было. Но это и не сон. Все это я вижу наяву здесь, во тьме барака; и при всех этих переживаниях меня не покидает чувство, что у меня совсем ясная голова и что я не дрожу. Меня охватывает страх. Он вызван тем, что я лежу вот так, с открытыми глазами, и словно наяву вижу то, чего не было и не могло быть. Значит, я начинаю сходить с ума. Я пытаюсь побороть свой страх, страх за самого себя, за свой рассудок. Одно из проявлений страха - это дрожь, отвратительная дрожь, которую всегда можно подавить, если хорошенько взять себя в руки. Нет, страх ни подавить, ни обуздать нельзя. Его надо просто изгонять. Выбросить из головы все. Тогда и страха там не останется. Освободиться от того, что порождает страх. А если порождающие его мысли вернутся обратно, пусть они натолкнутся на плотно закрытую дверь. Скверно то, что держать дверь закрытой удается, только когда ты в сознании. Стоит уснуть, как страхи в виде чудовищных призраков, в облике полицейских, сеймуров и прочих типов снова окружают тебя, лезут в дыры барака и шепчут: "Вот он, оцепляйте скорее постройку!". И ты просыпаешься весь в поту и с дрожью всматриваешься во мрак. Снова уснешь - и снова слышишь голос Сеймура: "Слишком поздно вы пришли, Майкл! Вы уже помешались, совершенно помешались, а мы в сумасшедших не нуждаемся!" Когда же я окончательно просыпаюсь, снаружи опять светло, а я окоченел от холода и сырости. "Не пора ли маленько поразмяться? - говорю я себе. - Давно пора, если не хочешь околеть в этой дыре". Я пытаюсь встать, и, когда мне это наконец удается, я стою несколько минут, прислонившись к стенке. Постепенно голова проясняется. "Тебе следует наведаться в город, узнать, который час, какой сегодня день, и вообще постараться снова войти в курс дела", - назидательно шепчу я себе и, покачиваясь, делаю первые шаги. Часто делая продолжительные привалы, я добираюсь наконец до пригорода - совсем как во вчерашнем бреду, только сейчас светло и все происходит наяву, если странная ясность моего сознания не обманывает меня. Сверяю свои часы с часами в бакалейной лавке: десять тридцать пять. По газетам в киоске устанавливаю, что сегодня понедельник. Моя миссия окончена, и надо возвращаться в свое убежище. Завтра вторник - значит, я должен во что бы то ни стало дождаться этого вторника, семи часов вечера, хотя что даст мне этот вторник и эти семь часов вечера... Мне бы следовало возвращаться "домой", однако воображаемый полумрак барака неотделим в моем сознании от полного одиночества, от страха перед самим собой, а за ним - один шаг в небытие, в царство Большой скуки. "Давай уходи отсюда, - говорю я себе. - Если у тебя помутится разум, то только из-за этого глухого барака, где тебя окружают одни лишь призраки. От них тебе не избавиться, если ты не смешаешься с людьми". И я плетусь по узеньким проулкам пригородов, потом выхожу на просторные улицы, а затем и на широкие бульвары с магазинами и толпами прохожих, с несмолкающим гулом легковых автомобилей. "Иди спокойно, - внушаю себе. - Не оглядывайся и не вздумай бежать от полиции. Полиция! Плевать тебе на полицию! Теперь тебя ни один черт не узнает". И я шагаю дальше. Небо нахмурилось. Ветерок очень слабый и теплый, но в любой момент может полить дождь. Я пользуюсь тем, что его пока нет, и в каком-то спокойном забытьи достигаю Вестерброгаде. Улица мне знакома - в этом городе уже многие улицы мне знакомы. Иду медленно, стараясь быть поближе к домам, чтобы не мешать пешеходам. Вдруг мой взгляд задерживается на небольшой витрине. В глубине помещения сидят двое мужчин, а возле самой витрины какая-то девушка, облокотившись на небольшой письменный стол, просматривает бумаги. Судя по ее виду, она определенно болгарка, хотя за женщин никогда нельзя ручаться. Те двое тоже, наверно, болгары. "Ну и что из того, что болгары?" То обстоятельство, что здесь, в этом городе, находятся на постоянной работе много болгар, для меня никогда не было тайной, и я не раз об этом вспоминал, но только так, между прочим, потому что чем бы эти болгары могли помочь мне, человеку, преследуемому за убийство. Спрячут меня? С какой стати? По какому праву? А самое главное: каким образом? Не случайно мне строго-настрого наказано: "Никаких контактов ни при каких обстоятельствах..." Я уже порядочно отошел от витрины. Навстречу мне идет человек. На какую-то долю секунды я замер, но тут же сообразил, что это всего лишь распространитель рекламных буклетов. Стараясь как можно скорее раздать эти маленькие тетрадки, он сует их в руки кому попало, даже таким оборванцам, как я. Получив проспект, я на ходу разворачиваю его и невольно останавливаюсь от неожиданности: перед моими глазами знакомый снимок очень знакомой местности, и эта местность не что иное, как Золотые пески с охровыми пляжами и морской синевой, а над снимком выведено крупными латинскими буквами: "БОЛГАРИЯ". Да, да, именно так и написано: "Бол-га-ри-я". Слово такое знакомое и такое близкое, что я читаю его еще и еще раз, чтобы поверить в реальность этих звуков, улавливаемых так смутно, будто их произносит кто-то другой и где-то очень далеко: "Бол-га-ри-я..." Я до такой степени поглощен этим чтением, что не заметил грозящей мне опасности. Она появилась в образе стройного полицейского. Он стоит на ближайшем углу и уже засек меня, недовольный тем, что я затрудняю движение. Слоняясь по городу в последние недели, я часто сталкивался с полицейскими, но они с пренебрежением проходили мимо. Такие бродяги привлекают их внимание лишь в том случае, если их уличают в попрошайничестве. Хочу идти дальше, но в этот момент полицейский сам тяжелой поступью идет мне навстречу. Может, следовало бы шагать прямо на него, попытаться с равнодушным видом разминуться с ним - обычно такие действия обезоруживают противника, притупляют его чрезмерную подозрительность. Но то ли от неожиданности, то ли оттого, что у меня не сработал рефлекс, я совершаю, возможно, самую большую глупость: круто поворачиваюсь и быстрым шагом иду в обратном направлении. Оглянувшись, я вижу, что полицейский тоже прибавил шагу. Даю полный вперед, чтобы пересечь бульвар и скрыться в соседней улице. Полицейский уже кричит мне вслед, затем раздается оглушительный свист. Я бегу что есть силы, но, прежде чем я достиг перекрестка, из-за угла выскакивает другой полицейский. Остается единственный путь, самый опасный - запруженная машинами проезжая часть Вестерброгаде. Ныряю в поток мчащегося транспорта, а позади слышатся свистки. Поток машин внезапно останавливается и замирает в непривычной неподвижности. На обоих тротуарах стоят люди; они размахивают руками и с любопытством глазеют. Но самое неприятное то, что прямо против меня, среди стоящих машин, появляется целая группа полицейских. Я уже достиг той части бульвара, где начинается огромный мост, перекинутый через район вокзала. И в тот самый миг, когда полицейские появились впереди меня, раздается свисток трогающегося поезда. Но тронулся поезд, нет ли, мост для меня сейчас единственное спасение, как лезвие бритвы в недавнем кошмаре, и, ничуть не раздумывая, я сигаю с парапета в пустоту. Вокруг темно, но я не знаю, то ли это темнота ночи, то ли это очередной приступ галлюцинации. Потом я убеждаюсь, что это не приступ. Мне удается установить, что я нахожусь в огромной бетонной трубе, от которой разит гудроном, и теперь я вспоминаю все: прыжок с моста, и прыжок под откос из вагона движущегося поезда, и то, как я добрался до трубы возле насыпи. При падении с моста я угодил точно в середину товарного вагона, и это меня спасло. Правда, вагон был нагружен не хлопком, а каменным углем, и последствия этого я ощущаю всем телом. В первый момент я подумал, что эта труба среди поля не самое лучшее убежище, но потом заметил, что она почти заросла бурьяном, да и сил больше не было. Я в любую минуту мог лишиться чувств. Вскоре я и в самом деле впал в забытье, но уже в утробе этой гигантской трубы. Я помню только сильный запах гудрона и последнюю смутную мысль: "Хорошо, что ее полили гудроном... гудрон служит изоляцией... изолирует от холода бетона... хорошо, хорошо..." Моего слуха достиг сухой выстрел автомата, и что-то просвистело у меня над головой в сгоревшей от зноя листве. - Надо бы перебежать вон до того камня да бросить в их логово две-три лимонки, - тихо говорит Любо Ангелов. Любо ни к кому лично не обращается, но слова его относятся ко мне, потому что сам он ранен в ногу, а Стефана так скверно стукнуло, что ему едва ли выбраться живым из этой рощицы. В действительности это никакая не рощица, а всего лишь несколько кустов акации с поблекшей листвой среди осыпей, жалкий остаток былых насаждений, которыми люди пытались закрепить разрушающиеся склоны холма. И вот мы лежим втроем под этим ненадежным укрытием, тогда как те, наверху, упражняются в стрельбе по нашим головам. - Надо бы перебежать вон до того камня... - повторяет Любо. "Тот камень" ничем не лучше других - за ним особенно не укроешься. И если Любо указывает именно на "тот камень", то лишь потому, что только оттуда можно забросить гранату в логово бандитов. Скалистый горб холма поднимается все выше и выше, пустынный и страшный. Надо пробежать по его зловещему склону, над которым свистят пули, и остаться в живых. Необходимо пересечь эту мертвую зону и уцелеть. А если случится пасть... Что ж, ты не первый... Главное - успеть бросить гранату. Снова раздаются выстрелы, одиночные и редкие - видимо, те, наверху, берегут патроны. Я пытаюсь встать, однако ноги словно налиты свинцом, и я по опыту знаю, что это свинец страха. "Давай, Эмиль, теперь твоя очередь, старина!" - говорю я, как всегда, в такие минуты, чтобы внушить себе, что это всего лишь небольшое, но неизбежное испытание. Отчаянным напряжением воли мне все же удается встать. Но напряжение понадобилось только для того, чтобы сделать первый шаг. Еще мгновенье - и ноги уже сами бегут по сыпучему склону каменистого холма. Я бегу, низко пригнувшись, и, словно во сне, слышу сухой тонкий свист пуль и чувствую, как что-то обожгло мне плечо, однако я продолжаю бежать вперед, а время как будто остановилось, скованное в бесконечном мгновенье боли, зноя и ослепительного света. И вот я посылаю одну за другой три лимонки, и от взрывов плотина времени, похоже, дала трещину, потому что оно снова размеренно каплет секунда за секундой, и отчетливый стук совпадает с биением пульса в моих висках. Я карабкаюсь наверх, чтобы убедиться, что те действительно обезврежены, но во впадине, из которой они сеяли смерть, пусто и безмолвно. - Тут никого нет!.. - кричу я, спускаясь обратно. Однако в рощице, среди убогих акаций, тоже безмолвно и пусто. - Любо, где вы? - снова кричу я. Подумав, что после взрывов Любо со Стефаном успели отойти на безопасное расстояние, я еще и еще раз кричу изо всех сил. И вдруг до моего сознания доходит, что зря я стараюсь, потому что никакого Любо тут нет, потому что тут вообще нет ни живой души и я совсем один среди этой пустыни. - Они нас околпачили, - говорю. - Я поднялся наверх, но там никого не оказалось. Об этом я рассказываю Любо, которого в конце концов нашел - он сидел на камне возле умирающего Стефана. - Это мы со Стефаном их убрали, - поясняет Любо. - Мы зашли с другой стороны и разделались с ними, подумав, что, может, у тебя не хватит духу. - Глупости, - отвечаю я, стараясь скрыть обиду. - Ты прекрасно знаешь, что я сверну хребет любому страху. Не так уж она страшна, эта смерть. - Ты в этом мало смыслишь, - со слабой улыбкой возражает Любо. - Ты еще не умирал и не знаешь, что это такое... - Глупости, - повторяю я. - Я не раз умирал, и у меня есть точное представление, что это такое. - Ты, Эмиль, всегда маленько того, - опять усмехается Любо, постукивая себя по лбу. - При всякой опасности тебе кажется, что ты умираешь, а вот я уже мертв и могу тебе твердо сказать, что, хорошо это или плохо, смерть бывает только одна. Дождешься ее, вот тогда и потолкуем. Сон кончился, но я, наверно, еще не окончательно проснулся, потому что меня не покидает мысль: "Зря я не спросил, долго ли мне придется ждать. Все же лучше заранее знать, когда наступит твой срок". В ближнее отверстие трубы просачивается свет - значит, уже день. Смотрю на часы, но они опять остановились. Мозг мой работает как-то замедленно. Поэтому прошло немало времени, пока я решил взглянуть на то, что уже целую вечность зажато в моей правой руке. Свет просачивается главным образом через одно отверстие, послужившее для меня входом. Влезая в трубу, я примял перед ним бурьян. Приподнявшись с трудом на локте, разжимаю пальцы - это скомканный буклет, полученный на улице города. Я бережно разглаживаю его, разглаживаю так долго, что уже почти не помню, что делаю, но тут я вижу слово, написанное сверху крупными буквами: "БОЛГАРИЯ". Прочитываю это слово снова и снова, потом читаю по слогам вслух - здесь меня все равно никто не услышит: "БОЛ-ГА-РИ-Я". Какое-то время я неторопливо и мучительно препарирую это слово, стараюсь постичь его смысл. И тут меня вдруг осенило: "Ведь сегодня вторник. Наверняка вторник. Не мог же я пропустить вторник..." Эта молнией сверкнувшая мысль служит пищей для новых невеселых рассуждений. "Ну и что из того, что вторник?.. А чем он лучше среды и всех остальных дней". Проходит еще немало долгих минут, пока мне удается прийти к новому заключению: "Верно, вторник... Только вылезти отсюда - значит быть пойманным..." Ну и что? Мне нечего больше терять. И это сознание высвобождает меня из вязкой тины нудных рассуждений. Мне больше нечего терять, для меня нет иного пути, кроме избранного, куда бы он меня ни привел. Мною вдруг овладевает то же чувство, какое я испытывал, карабкаясь по склону того холма, над которым свистели пули. Я вылезаю из трубы, удивляясь своей способности двигаться, поднимаюсь на ноги и озираюсь вокруг. Вот я уже плещу себе в лицо холодной водой из лужи, чтобы сбросить с себя оболочку грязи и оцепенения. Точно в семь, подталкиваемый медленным течением толпы, прохожу мимо входа в "Тиволи". Нет нужды подходить ближе, и отсюда прекрасно видно, что человек в клетчатой кепке и на этот раз отсутствует. На месте "почтового ящика" стоит совсем другой человек. Но этот мне знаком гораздо больше, нежели тот, что в кепке и с самолетной сумкой. Это Борислав, я сразу узнаю его, хотя он в форме моряка торгового флота. Это Борислав - я чуть было не вскрикнул в бурной радости при виде своего друга в этом чужом городе, после стольких дней одиночества. Но возглас застревает в горле - мне нельзя к нему обращаться, я не имею права этого делать. Достаточно того, что Борислав сам меня заметил, и, если только его прислали ради меня, он уже знает, как ему быть дальше. Я медленно прохожу мимо него, с болью ощущая, что все во мне бунтует, все вопит: "Вернись обратно! Ты что, с ума сошел, вернись!" Взяв себя в руки, я сворачиваю в маленькую улочку, прилегающую к парку. В сущности, это тупик, из него нет выхода, я знаю об этом и все же иду туда, потому что мне некуда больше идти, потому что Борислав... - Эмиль! - слышится позади знакомый голос. Я останавливаюсь и, прежде чем повернуться к нему, стараюсь придать своему лицу спокойное, твердое выражение. Как и подобает человеку, на которого возложена ответственная задача. - Повстречались они и не узнали друг друга, да? - произносит Борислав, сграбастав меня за плечи. - Но я-то тебя узнал, хотя и не сразу... Здорово же ты замаскировался, браток. Так замаскировался, будто с того света вернулся... Два часа спустя я ступаю на борт немецкого торгового судна, отбывающего в Росток. Пограничный контроль прохожу без затруднений - я в списке экипажа, и мой паспорт, равно как матросская форма, не вызывает сомнения. В сумраке ночи, за громадами складских помещений, раскинулся большой город, усыпанный мириадами электрических звезд, а там, дальше, застыли на долгие часы глухие пригороды, а за ними тянутся те самые пустыри с множеством ям, где над спящими водами канала заснул в своей немоте мрачный барак. Я стою на палубе и вижу не только это: я вижу ослепительно белый фасад "Англетера", строгие очертания ратуши, сверкающие, как хрусталь, двери "Амбасадора", в которые входят слегка сутулящийся мужчина и молодая дама в очках, похожая на старую деву. А там, за многолюдьем Фредериксброгаде, близ базарной площади, движется мимо равнодушных каменных фасадов какой-то призрак, прижимающий к груди убогий, грязный кулек. Хорошо, что у меня нет привычки копить воспоминания. Если бы я хранил их, у меня бы голова не выдержала. С капитанского мостика четко звучит команда. В утробе корабля пробуждаются моторы, под ногами уже ощущается равномерное дрожание палубы. Матросы убирают трап. Пароход медленно и осторожно отрывается от стенки причала. - Ну, пошли ужинать! - слышу голос Борислава. И мы уже сидим в уютной офицерской столовой. Моему другу, похоже, не столько хочется есть, сколько расспрашивать. Я отвечаю ему очень кратко - при виде такого количества еды мне не до разговоров. - Я нисколько не сомневался, что ты выдержишь, - говорит Борислав, с радостной улыбкой наблюдая, как я уминаю салат и ветчину. Можно подумать, что это он все приготовил. - Такое, конечно, не каждому по плечу, но за тебя я нисколько не боялся. - Скверно то, что я сам боялся... - Ты не очень усердствуй, - замечает мой друг, видя, что я принимаюсь за копченую рыбу. - Как бы после долгого голодания тебе не сделалось плохо. - От такой еды плохо не сделается, это тебе не кислые яблоки. Борислав не понимает по-настоящему значения моих слов, полагая, что это какая-то поговорка, и продолжает: - Значит, все же боялся? - Боялся, как бы вы не поймались на шифрограмму... - Поначалу чуть было не поймались, но потом нам стало ясно, что нас ловят на крючок. В центре знают, что ты не способен на предательство. - Боялся, что поймаетесь, - повторяю я, с сожалением отодвигая от себя копченую рыбу. - Особенно когда потерял связь... - Связь была потеряна отчасти по твоей вине. - Почему по моей? - Потому что связного взяли уже на следующее утро, когда он регистрировал твой билет. - А пленки? - Пленки, к счастью, были уже переправлены. А связного взяли. Но ничего... Он объяснил, что билет ему дал какой-то турист, попросил его об этой услуге за небольшое вознаграждение. Полиция, конечно, не поверила, но объяснение было вполне правдоподобным, поскольку человек работает в справочном бюро при вокзале и постоянно имеет дело с туристами. Так что в конце концов его отпустили. - Но в следующий вторник опять никто не пришел. - Как же могло быть иначе? Не могли же мы послать другого человека, пока не удостоверились, что тот не сообщил полиции пароль, место встреч и все прочее. Не могли же мы сами толкнуть тебя в западню. А когда все было установлено, вторник уже прошел. - А я, грешным делом, подумал, что вы клюнули... Борислав достает пачку "Кента", закуривает и бросает сигареты на стол. - Ты, я вижу, опять стал курить? - поинтересовался я. - Что делать... - Не курить, - говорю в ответ и снова закуриваю. Первая сигарета оказывает на меня такое же действие, как в том сне, который я видел с открытыми глазами. Правда, тогда в роскошном холле на Зендербульваре я курил стоя, а сейчас сижу, и не в каком-то холле, а в добропорядочной столовой немецкого парохода. - Послушай, ты действительно разделался с тем негодяем?.. - спрашивает Борислав. - Они сами с ним разделались. И я снова принимаюсь за свое: - Когда увидел давеча, как ты смотришь и делаешь вид, что не узнаешь меня, невольно подумал, что вы от меня отреклись. - Глупости, - взволнованно отвечает мой друг. - Разве родина может отречься от своего верного сына? Как видно, я и в самом деле поглупел в одиночестве. Я делаю затяжку и в дремотном блаженстве вслушиваюсь в ровный гул двигателей. И вдруг ловлю себя на том, что снова начинаю беседовать про себя. "Слышишь, Уильям, - говорю. - Родина никогда не отречется от своего сына. Запомни это хорошенько, приятель". - Ты как будто дремлешь... - слышится откуда-то издалека голос Борислава. - Тебе показалось. Просто я закончил один длинный разговор. Богумил РАЙНОВ УМИРАТЬ - В КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ 1 Жизнь нередко ставит нас в положения трудные, но никогда - в безвыходные. Это вовсе не значит, что выход найдется обязательно в нужном направлении и обязательно вдалеке от кладбища. Однако исконное право человека - искать выход именно в нужном направлении, а умирать, как гласит мой личный девиз, только в крайнем случае. Что, по-вашему, можно сделать, например, если вы находитесь в номере гостиницы на четвертом этаже, если за единственным окном метрах в пятнадцати безотрадно зияют каменные плиты тротуара, а в дверь грубо стучат люди, которые, мягко говоря, не желают вам ничего хорошего? Лабиринты крыш, по которым порядочный киногерой в два счета ускользнул бы к счастливой развязке, далеко. Нет никакой надежды и на то, что в предпоследнюю минуту за окном появится спасительный канат, сброшенный верным сообщником, ибо если таковой имеется, то вовсе не на верхнем этаже. Конечно, можно бы резко распахнуть дверь, а когда эти типы ворвутся в комнату, молнией выскочить в коридор. Это - еще один кинотрюк, который в жизни никогда не удается. И приходится просто ждать, пока незваные гости выломают дверь, так как исход ситуации, при всей ее напряженности, ясен: дверь обязательно выломают. Телефон!.. Спасительное средство связи с внешним миром! Вы хватаетесь за трубку с надеждой, обреченной на мгновенную гибель: провод перерезан. Телефонная связь тем и плоха, что для нее нужен провод, а те, кто не желает вам ничего хорошего, могут перерезать любой провод. Другое дело - радиосвязь. Конечно, если она у вас есть. К счастью Борислава, такая связь у него есть. Это небольшой и не особенно сложный аппарат, какие продают в любом магазине парами по десять фунтов за комплект, они давно уже стали детской игрушкой. Один из близнецов находится у Борислава, а второй - у меня, надеюсь, вы меня еще помните. А если мы не знакомы - очень приятно, Эмиль Боев. К сожалению, не могу пожать вам руку, потому что нахожусь в другой гостинице, по другую сторону улицы. Связь установлена сразу же: приемник стоит в полной готовности у меня на столе, между утренней газетой и первой за день чашкой кофе. Я слышу шум помех и голос Борислава: - Ко мне ломятся. Вызывай полицию. Поворачиваю рычажок и говорю в микрофон: - Принято. Будь вы в эту минуту поблизости, вы бы, наверное, страшно удивились. Ведь люди, которые все настойчивее ломятся в дверь Борислава, кричат не что иное, как: - Откройте! Полиция! Однако Борислав подозревает, что эти господа не имеют отношения к полиции. Чтобы рассеять всякие сомнения на этот счет, я звоню в участок, и спустя пять минут дежурный патруль в темно-синих мундирах и касках выскакивает из служебной машины у дверей гостиницы. Почуяв, что дело плохо, незваные гости поспешно ретируются через черный ход. На месте происшествия остаются Борислав и хозяин гостиницы, который, конечно же, ничего не видел и не слышал, ибо только что свалился с неба. Короткий опрос, проверка паспорта, "вы свободны". Свободен в каком смысле и до каких пор? Чтобы не мучиться над этим вопросом, Борислав тут же, в присутствии полиции, платит по счету, берет первое попавшееся такси и исчезает в неизвестном направлении. Неизвестном для лондонской полиции и для тех, кто, наверное, караулит за углом, но не для меня. Я тоже расплачиваюсь и тоже беру такси: - Виктория стэйшен! Таков наш уговор: в случае аварии не тратить времени на авиакомпании и аэродромы, а садиться в первый же поезд, идущий в Дувр. Вокзал Виктории в этот час весьма оживлен и столь щедро гарнирован синими мундирами, что нового нападения можно не опасаться. Борислав уже устроился в купе поезда, поданного для посадки. Я выбираю место в том же вагоне, но подальше. Интерьер тихий и мирный, даже с оттенком семейного уюта; этот оттенок ему придают детские голоса за стенкой. Пейзаж за окном, насколько я могу судить, тоже не будит беспокойства: группки провожающих и два носильщика с тележками у спального вагона. Кондуктор проходит по перрону, захлопывая двери одну за другой. Раздается предупреждающий звонок. Поезд медленно трогается. "Пронесло!" - думаю я. И в ту же минуту вижу, что в глубине вагона - там, где сидит Борислав, - появляется щуплый господин в черном плаще. Он лениво жует жвачку. В правой руке у него темнеет специфического вида предмет, дуло которого предусмотрительно наращено за счет глушителя. Я бросаюсь к нему, даже не подумав, что можно предпринять голыми руками, но приглушенный треск оповещает, что выстрел сделан. Человек исчезает за дверью, ведущей в соседний вагон. Борислав застыл на месте, прижав к груди небольшой чемодан. Чемодан пробит, но друг мой жив и невредим. - Чемодан выручил, - говорит он, переводя дух. - Только я его снял, чтобы достать сигареты... И только приготовился швырнуть в этого типа... Хорошо, когда есть багаж. Никогда не езди без багажа, браток... И снова мы на исходных позициях - в родной Софии. И снова перед нами - начало некой истории. Хотя, между нами говоря, настоящее-то начало нам не известно. Настоящее начало погребено где-то в прошлом, а конец теряется в туманном будущем, и весь наличный капитал - пара фактов и хилая гипотеза. Факты же таковы. Не так давно в Болгарию приезжал подданный Великобритании, имя - Джон Райт, род занятий - торговля, семейное положение - холост, возраст - 38 лет, цель пребывания в стране - отдых. Ну что же, отдых в конце зимы - дело обычное, тем более что мистер Райт отправляется на горнолыжный курорт Пампорово, катается с гор, гуляет в окрестностях - словом, отдыхает. Наши люди не могут ходить по пятам за каждым иностранцем, будь он холост или женат; они предоставляют Райту полную свободу кататься на лыжах и гулять, однако прогулки англичанина принимают интересный оборот: он начинает ходить по гостям. Где и когда началось это увлечение, неизвестно, потому что после Пампорово он объехал с познавательными целями несколько городов и только после этого прибыл в Софию, где навестил гражданина Пешева. Тут-то его и засекли, да и то потому, что Пешев сам обратился в наше учреждение. - Не желаю, чтобы меня втягивали в темные истории, - заявил он. - Этот англичанин свалился как снег на голову и сказал, что привез привет от Мишо... Михаила Милева... - Кто этот Михаил Милев? - поинтересовалось служебное лицо. - Да студент, который сбежал на Запад лет десять назад. - А дальше что? - Откуда я знаю, что он там делает! - Не студент, англичанин... - Дальше ничего. Я его выставил за дверь. Не желаю, чтобы меня втягивали в истории. Прав человек, что не желает впутываться в истории, и даже не подозревает, что нам-то было бы куда легче, поинтересуйся он, что еще привез ему англичанин, кроме привета. Затем Райт явился к гражданину Станчеву. Однако и Станчев особого гостеприимства не проявил. - Он сказал, что мой адрес дал ему Михаил Милев, который прислал мне с ним привет... - И что еще? - Вот и я его спросил: что еще? А он говорит, мол, мне нужны кое-какие сведения... А я ему: за сведениями обращайтесь в специальное учреждение, справочное бюро. И указал ему на дверь. И этого гражданина трудно упрекнуть, хотя он тоже поторопился. Что поделаешь, не желают люди впутываться в истории. А Райт уже предупредил администратора гостиницы, что через два дня освобождает номер. Так что весь наличный материал - два визита. Мы вертим этот материал и так, и этак, после чего генерал обобщает: - Садитесь в самолет и летите в Лондон. Что мы с Бориславом и делаем. Конечно, соблюдая нужную осторожность и стараясь не мозолить Райту глаза во время полета. После посадки в Лондоне каждый из нас берет такси и мы "ведем" англичанина, что совсем непросто в этом городе: на все просьбы прибавить газу или не спешить лондонский таксист не реагирует. Он только поглядывает на тебя с чувством непоколебимого превосходства: мол, он свое дело знает и в указаниях не нуждается. И все же нам удается проводить Райта до самого дома - небольшой гостинички, укрывшейся в лабиринте Сохо. Мы действуем по заранее намеченной схеме: один "ведет" Райта, а второй "ведет" первого. Роль второго, самая безопасная, возложена на меня. Я должен издали приглядывать за Бориславом и следить, как окружающая среда - а в Сохо она довольно сильно загрязнена - реагирует на его появление и поступки. Борислав же работает на самом сквозняке, потому что когда ходишь за кем-то по пятам, нетрудно самому стать объектом нежелательного внимания. Сначала Борислав ведет себя, как подобает опытному профессионалу, и ничем не дает знать о своем присутствии на месте действия, хотя возможности для маневрирования у него минимальные. Джон Райт все свое время изо дня в день проводит в пределах улочки, на которой расположена его гостиница. Здесь находится кафе, в котором он любит торчать, здесь ресторан, где он обедает, здесь же и здание, в котором он исчезает на несколько часов и где, очевидно, находится его рабочее место. Распорядок дня у Райта однообразный и бог весть какой информации не предлагает. Оказывается, та же улочка служит сценой, на которой развертывается текущий акт жизненной драмы эмигранта Михаила Милева. Райт встречается с ним в первый же день по приезде, а Борислав распознает бывшего студента по фотоматериалам, изученным еще в Софии. Сам по себе Милев - личность ничем не примечательная, и наблюдать, как он попивает пиво или обедает в том же итальянском ресторане - занятие мало увлекательное. Милев сбежал на Запад во время туристической поездки по Дунаю, сначала подвизался в эмигрантских кругах в Вене, потом - в Мюнхене, еще позже - в Париже, после чего перебрался в Лондон. Такая кочевая жизнь объясняется, вероятно, тем обстоятельством, что Милев оказался слишком бездарен даже для невзыскательных предателей и не сумел найти применения своей бездарности. Контакты обоих - Райта и Милева - с окружающей средой весьма скудны: это контакты с горсткой индивидов обоего пола, быт которых ограничен рамками того же квартала. Словом, "пустышка". Какого рода торговлей занимается англичанин; каковы функции болгарина; каков характер их отношений - неизвестно. И потому, неделю проторчав в подъездах, на перекрестках, в кофейнях и пивных Сохо, мы решаем изменить тактику. Отбросив профессиональную осторожность, Борислав начинает вести себя, как самонадеянный дебютант. В кафе и в ресторане он садится поближе к столику англичанина и болгарина и усердно слушает, о чем они говорят. Вслед за Райтом он тащится в кабаре, но не успев заплатить за вход, видит, что тот уходит: Борислав идет вслед за ним на улицу. Он является в дом, где Райт ежедневно проводит по нескольку часов. Там его встречает гора мускулов; она заявляет, что здесь не контора, а частный дом, и выбрасывает Борислава на тротуар. Словом, мой друг всюду сует свой нос с ловкостью и грацией бегемота в посудной лавке, и однажды вечером я вижу, что ему удалось по крайней мере привлечь к себе внимание: от кольца Пикадилли до гостиницы за ним неотступно следует какой-то тип. - Сегодня ты был под наблюдением, - сообщаю я ему посредством нашей домашней радиосвязи. - Наконец-то! - отзывается Борислав. Да, наконец-то. Но на следующее утро в его гостиницу заявляются непрошеные гости и начинают барабанить в дверь: - Откройте! Полиция! А еще через три часа в поезде, идущем в Дувр, незнакомец в черном плаще разряжает в него свой пистолет. - Наблюдения показывают, что род занятий Райта - не бизнес, а совсем другое, - обобщает генерал. - Все сомнения по этому вопросу категорически рассеивает двукратное нападение на Борислава. Совершенно ясно, что вы попытались проникнуть в область, куда заглядывать категорически запрещено. Кстати, Борислав, мы посылаем вас туда вовсе не затем, чтобы поставлять мишени разным типам... Мы с другом сидим в темно-зеленых кожаных креслах под сенью темно-зеленого канцелярского фикуса и пытаемся изобразить на лицах безмолвное раскаяние. Этот фикус я помню вот таким отросточком с двумя-тремя листочками, но он уже давно вытянулся до самого лепного потолка и растет горизонтально, к противоположной стене. Словом, благодатный материал для раздумий о том, как летит время. Итак, мы молчим. Заметив пачку сигарет, невесть как появившуюся в моей руке, шеф замечает: - Эмиль, перестань мять свои "БТ". Хотите травиться - травитесь. - Я вообще-то бросил... - бормочет Борислав и тянется к пачке, - но в виде исключения... Он в самом деле бросил курить, уж не помню, в который раз, и мое потребление табака возросло с двух до трех пачек в день, одна из них полностью уходит на исключения Борислава. - Среда там определенно уголовная, - заявляет мой друг, полной грудью вдыхая презренный яд. - И история, если она есть, тоже, наверное, уголовная. - Может, и не уголовная, - возражает генерал. - Где гарантия, что она только уголовная? - Такая среда на данном этапе не дает оснований для других предположений, - упорствует Борислав. - И что же это за история, по-твоему? - спрашивает шеф и смотрит на него своими синими глазами, просто неприлично синими для человека в генеральском звании. - Может, они хотят вывезти из Болгарии какие-то ценности, - заявляет мой друг. - Пешев и Станчев - порядочные люди, но оба вышли из известных буржуазных семей, прекрасно знают языки. Они могли бы связать Райта с другими такими же семьями и помочь ему в розысках ценностей... золота, икон... мало ли... - Не исключено, - пожимает плечами генерал, - но маловероятно. А ты, Боев, как думаешь? Когда шеф задает мне служебный вопрос, то обращается по фамилии. - Может быть, тут контрабанда, - бормочу я. - Какая контрабанда? - Например, наркотики. - Какие же наркотики в Болгарии? - Не в Болгарии, а через Болгарию. Они могут готовить канал для переброски с Ближнего Востока на Запад. - Наркотики... золото... - повторяет генерал как бы про себя. Он явно недоволен нашими гипотезами. Мы и сами недовольны, но потаскайся он десять дней по притонам всякого жулья и мелких гангстеров, он бы тоже не поверил, что такие типы готовят крупную политическую операцию. - Возможно и другое, - говорю я. - Возможно, Милев просто воспользовался поездкой Райта, чтобы через него собрать кое-какую информацию и потом продать ее кому-то - блеснуть перед своими шефами или выпросить подачку. - Возможно, - кивает генерал. - А ты допускаешь, что Райт потащился из Лондона в Болгарию только для того, чтобы покататься на лыжах и оказать услугу Милеву? Возражение уместное. Но у нас так мало информации, что куда легче выдвинуть возражение, чем убедительную догадку. Это единственный пункт, по которому у нас полное единодушие. - Так мы ничего не высидим, - подводит итоги шеф. - Нужна обильная и точная информация. - Такую информацию можно получить только на месте, - замечаю я. - Надо внедрить в эту среду человека, не то мы так и будем ходить вокруг да около, как кот возле горячей каши. - Не знаю, стоит ли дело того, чтобы внедрять человека, - скептически замечает Борислав. Генерал молча меряет шагами расстояние от письменного стола до окна. Потом говорит: - Стоит. И нападения на тебя это доказывают. Даже уголовники не станут по пустякам прибегать к крайним мерам. Значит, здесь не пустяки. Он умолкает и снова принимается мерять шагами расстояние от стола до окна. Потом бросает взгляд на меня, и я уже знаю, что он скажет. - Ну что, Боев, пошлем тебя? В конце концов, предложение твое. Борислав в любом случае вне игры. Поставлять мишени из Болгарии в Англию незачем. - Эмиль тоже годится для мишени, - замечает Борислав. - Будем надеяться, что он не станет демонстрировать это свое качество, - отзывается шеф. - Хотя любой путь в неизвестное... Не окончив фразы, он отходит к окну. После этого мы начинаем рассматривать вопрос о поездке с ближней дистанции: легенда, тактические ходы, связь и всяческие подробности, зависящие от обстановки и ее возможных изменений. Два часа спустя я прощаюсь и выхожу на улицу. Дежурный милиционер козыряет, я киваю в ответ, и в голове - в который раз! - мелькает дурацкая мысль о том, что, может, я в последний раз вышел в эти двери и что путь в неизвестное окажется путешествием по половинному тарифу, из тех, когда обратный билет не предусмотрен. Если смотреть на жизнь широко, даже в трудной ситуации найдутся утешительные стороны. Утешительно, например, что по легенде я - болгарин, служащий пароходства и плыву каптенармусом на болгарском сухогрузе. Чем плохо ранней весной прогуляться по морю от Бургаса до устья Темзы? Можно сколько угодно наслаждаться видами Средиземного моря (не стану омрачать их скучными описаниями), поскольку мои служебные обязанности несложны и чисто формальны. Мне удается установить дружеские отношения с членами экипажа и завоевать авторитет если не в области снабжения, то в области белота. Боюсь, однако, что при расставании хорошие впечатления у ребят испарились как дым. Мы вошли в Темзу. Наше судно должно оставить свой груз и взять на свой борт другой, с которым оно пойдет в Северное море, курсом на Мурманск. Нам, нескольким членам экипажа, не занятым на погрузке, разрешают ознакомиться с дебрями Лондона. Мы предупреждены, что ровно через сутки должны явиться на базу, если не хотим остаться в старой доброй Англии. Наверное, вы уже догадались, что осмотр Лондона начался с Сохо, ведь там лежат самые дремучие дебри. Откровенно говоря, второй помощник и другие ребята предпочли бы пройтись по центру британской столицы, по Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, поглазеть на витрины, на толпу и прочее. Однако у меня в кармане каким-то образом оказывается довольно крупная сумма денег, и я предлагаю для начала зайти куда-нибудь выпить и тащу всех прямо в Сохо, а дальше дело принимает такой оборот, что нам уже не до осмотра достопримечательностей. Вина тут главным образом моя - у меня начинается запой. Я пью как последний забулдыга, напиваюсь глупо и дико, будто решил наверстать все "сухие" дни, проведенные в плавании; я сменяю один напиток другим и таскаю за собой ребят, которые тщетно пытаются образумить меня. Но как я ни скандалю и как ни кидаюсь из одного кабака в другой, мы все время кружим возле одной определенной улицы, потому что шумная моряцкая компания, которая ударилась в разгул среди бела дня, обращает на себя внимание и запоминается даже в Сохо, а мне нужно, чтобы на меня обратили внимание и чтобы меня запомнили. Разгул достигает полной силы к вечеру, а ночью начинаются неприятности, потому что до базы путь неблизкий, к рассвету нужно быть на борту, и ребята отчаянно пытаются втолковать мне это и вообще как-то вразумить меня, но я все твержу, что время есть, времени хватит на все, что работа не волк и в лес не убежит, и еще один, предпоследний стаканчик никому не повредит, а когда они пытаются силой вытащить меня из очередной дыры, я вырываюсь и бегу куда глаза глядят, а глядят они в направлении все той же улицы. Эти славные парни начинают искать меня, они проходят мимо темного подъезда, в котором я прячусь, и мне ясно слышны их голоса: - И чего это его вдруг угораздило... - говорит один. - Запой, что же еще, - отзывается второй помощник. - Запойные всегда так... Словом, какое-то время они кружат по кварталу, а потом, видимо, все же решают, что - со мной или без меня - на судно надо явиться вовремя, а там пускай комендант решает, поднимать якорь или искать меня всей командой. Я заранее знаю, что решит комендант, потому что это единственный человек на борту судна, который отчасти в курсе моих планов. Взглядом, угасшим не столько от спиртного, сколько от бессонной ночи, я тупо смотрю на юную леди, высоко поднявшую подол юбки, чтобы показать мне длинные ноги в сетчатых чулках. Леди нарисована яркими красками на афише с пояснительной надписью: "Реммон ревю - бар". В этот утренний час в небольшом кафе тихо и пусто, не воет проигрыватель-автомат, не толпятся у стойки мужчины с кружками гиннес - черного пива с привкусом жженого сахара, излюбленного пойла рядового англичанина. Заведение находится на углу той самой улицы, которая так упорно привлекает мое внимание, и вчера мы уже заходили сюда, правда, ненадолго, опрокинули по паре стаканчиков и пошли дальше. Час завтрака прошел. Два официанта деловито расчищают медную стойку, шеф заведения сидит за кассой и просматривает счета. За столиком у витрины три человека делят свое внимание между кружками гиннес и утренним номером "Дейли миррор". А в темном углу за стаканом виски сижу я, и настроение у меня подавленное, как у любого пьяницы на депрессивном этапе запоя. Пока я тупо смотрю на ярко размалеванную леди с афиши, ко мне подходит леди живая. Тоже сильно размалеванная. - Кажется, мой большой мальчик скучает? - осведомляется она. Судя по голосу, горло у нее нуждается в хорошей смазке по утрам. Я апатично мотаю головой. - Не-е-ет... развлекается... - Развлекаетесь виски? - И содой, - поспешно добавляю я, чтобы придать своему занятию оттенок порядочности. - Оригинальная идея, - отзывается моя собеседница. - Хотя вы что-то рано начали. С этими словами она непринужденно усаживается за столик и тем же сиплым голосом зовет официанта: - Дейви, одно шотландское, мой мальчик! После чего заявляет: - За ваш счет, если не возражаете. - Не будем мелочны, - бросаю я с оттенком великодушия. Этот оттенок явно ускользнул от внимания моей дамы; меньше чем за час она опрокидывает еще три порции шотландского, а паузы заполняет вопросами, ведущими к взаимному знакомству. - Кажется, я вас где-то видела, - говорит она, одаряя меня располагающей улыбкой большого накрашенного рта. - Может быть, - уныло бубню я в стакан. - Да, да, я вас видела вчера в "Золотом льве"... сейчас вспомнила. Кажется, вы были с какими-то моряками и страшно шумели. - Может быть, - повторяю я и делаю глоток. - Зачем пить, если не шуметь. - А сам вы моряк или что-то в этом роде? - Да, в этом роде. - А какой национальности? - Болгарин. - Болгарин?.. Ах да, это на Балканах, - говорит моя дама, довольная тем, что может блеснуть познаниями в географии. Еще раз напомнив Дейви, что ее стакан пуст, она продолжает допрос: - А где же ваш корабль? - В море. - Серьезно? А я думала, в Гайд-парке! - Хочу сказать: в открытом море. - А почему же вы на берегу? - Меня бросили... оставили одного... в непробудном мраке опьянения... Приятели, называется... - Бедняжка! - сочувственно говорит она, принимая из рук Дейви очередную порцию шотландского. Потом спохватывается: - Что же вы будете делать? - Буду ждать, чего же еще. - Чего ждать? - Корабля, конечно. Не утонет же он. Недели через три-четыре придет в Лондон, никуда не денется. - Ну, три-четыре недели не страшно. Раз у вас есть деньги... - Денег мне хватит ненадолго, - заявляю я, рискуя разочаровать собеседницу. - Придется искать работу... Моя соседка по столику, видимо, готова пойти на тот же риск, потому что тут же заявляет: - Работу, здесь? Ищите может, и найдете. Но куда вероятнее, что вы умрете с голоду. - Так уж и умру! Если ничего не выйдет, обращусь в посольство. У нас здесь есть посольство. - Это уже кое-что, - кивает дама и протягивает руку к моим сигаретам. Я щелкаю зажигалкой и тоже закуриваю. Мы молчим, одинаково довольные: она - тем, что собрала нужную информацию, а я - тем, что с анкетой покончено. Однако у нее есть еще вопросы. - Но вам все-таки хватит денег дня на два-три? - О да, конечно. - И на две-три порции шотландского? - Конечно. Не стесняйтесь. Она и не думает стесняться. Она потягивает виски до обеденного часа, когда кафе наполняется народом, и потом, когда зал пустеет и мы остаемся одни. Подведя черту под анкетой, она переходит к темам общего характера, говорит, что жизнь, в сущности, не так уж плоха, после чего заявляет, что жизнь все-таки сплошная бессмыслица. Такие темы требуют серьезных размышлений и в известной мере - философского склада ума, что не мешает ей каждые пятнадцать минут произносить: "Дейви, мой мальчик, ты же видишь, что мой стакан пуст"; время от времени она проявляет заботу и о моем стакане, но мне за ней не угнаться, на второй день запоя это не удивительно. Как и следовало ожидать, от общей темы "что есть жизнь" дама в конце концов переходит к частной, но не менее важной теме "что есть любовь", ибо что же еще остается человеку в этом гнусном мире, кроме любви. По этому поводу она - не без оттенка девичьего стыда - признается, что я ей, в сущности, не антипатичен, даже наоборот, но это еще ничего не значит и я не должен воображать себе невесть что, у нее есть друг, между ними все очень серьезно, и если я удостоился счастья познакомиться с ней и мы сидим за одним столиком, то только потому, что этот самый друг как раз уехал из Лондона не знаю куда по не знаю какому делу. Время подходит к пяти, я совсем не так пьян, как кажется, и хорошо вижу, что особа, за столиком которой я оказался (она уже утверждает, что это я к ней подсел, а не наоборот), женщина, каких можно встретить в любом вертепе средней категории, то есть женщина спорной красоты и сомнительной молодости, упакованная с дешевым шиком и размалеванная с претензией на невинность, - очевидно, в силу предположения, что дикие обитатели Балкан ценят таковую особенно высоко. Время подходит к пяти, но моя собеседница по-прежнему буксует на том же мотиве: у нее есть близкий человек, между ними все очень серьезно, вообще-то он ей почти муж, но на мое счастье, этого человека сейчас нет в Лондоне, а я непонятно почему приглянулся ей с первого взгляда, несмотря на то, что отвратительно пьян; но хотя я ей и нравлюсь, это еще не дает мне права воображать бог знает что, и только потому, что она согласилась принять меня за свой столик и пропустить рюмочку в моей компании, думать, будто она из каких-нибудь таких, это совершенная неправда; тайна нашей скорой и неожиданной близости - только и единственно в том, что я ей понравился непонятно чем, хотя, между нами говоря, ничего особенного собой не представляю, тем более в пьяном виде. Словом, эта дама изо всех сил старается убедить меня, что она не проститутка, и я великодушно делаю вид, что верю ей, хотя, если она не проститутка, я в таком случае епископ кентерберийский, а то и папа римский. - Пора сниматься с якоря, - нерешительно предлагаю я, когда стрелка часов замирает на пяти. - Почему? - невинно спрашивает дама. - Я хочу спать. Это безобидное заявление она воспринимает как грубый намек на плотские утехи и снова принимается уверять меня, что у нее есть парень, в известном смысле даже муж, потом неохотно признается, что я ей все же чем-то симпатичен и только по этой причине она, пожалуй, согласилась бы позволить себе некоторую интимность - кто в наше время себе этого не позволяет, - но только безо всяких излишеств и извращений и, конечно, при условии, что я буду вести себя прилично, как подобает порядочному человеку, а это означает, что я мог бы дать ей небольшую сумму - конечно, взаймы ("Только не воображайте, что речь идет о таксе или о чем-нибудь таком"); просто ей нужны деньги, потому что ее друг внезапно уехал в Ливерпуль по совершенно неотложному делу. И только после этих окончательных разъяснений с ее стороны и оплаты счета с моей стороны ("Вы и без того достали бумажник, мой мальчик, и будет лучше, если вы теперь же дадите мне мои двадцать фунтов"), мы наконец покидаем кафе и выходим на воздух. Ее зовут Кейт, если верить официанту, который именно так обращался к ней с не весьма почтительной фамильярностью. Ее зовут Кейт, и живет она совсем рядом, точнее - в небольшой гостинице на другом конце улицы. По крайней мере, приводит она меня именно туда, и мы, транзитом миновав окошко администратора, поднимаемся на второй этаж и вступаем в комнату с плотно задернутыми шторами и запахом дешевого одеколона в спертом воздухе. Кейт поворачивает выключатель. Кровать! Наконец-то! Нетвердым шагом я подхожу к объекту моих мечтаний и блаженно вытягиваюсь на покрывале из искусственного шелка. - Вы могли бы по крайней мере разуться, мой мальчик, - замечает дама с поистине удивительной дотошностью, если принять во внимание, сколько она выпила. - Не будьте мелочны! - заявляю я. Подступающая дремота обволакивает меня туманом, мешая наблюдать в подробностях начавшийся стриптиз. Это, пожалуй, и к лучшему; увядшая плоть, открывшаяся под черным кружевным бельем, не особенно привлекательна. - Надеюсь, у вас нет каких-нибудь болезней... - доносится откуда-то издалека голос, нуждающийся в хорошей смазке. - Кейт... я хочу спать... - пытаюсь переменить тему я. - Я так и знала, что вы с извращениями, - с укором говорит Кейт. - Пока я раздевалась, глазели, а теперь - "хочу спать"... Да, я хочу спать. Но уснуть мне не удается. При ее последних словах в дверь, почему-то не запертую на ключ, врывается пара дюжих молодчиков. - А, стерва, - кричит один. - Погляди, Том! Погляди-ка, что вытворяет эта дрянь! Смотри, Том, и хорошенько запоминай! Хорошо, что дремота не успела одолеть меня. Я вскакиваю, но тут же снова падаю на кровать, наткнувшись на кулак разъяренного незнакомца. - Не трогай его, Питер, - несмело протестует Кейт. - Между нами нет ничего такого, чтобы... Слова моей полуголой защитницы, застывшей посреди комнаты, звучат неубедительно, да никто и не слушает ее. Питер нагибается к кровати, и мне удается лягнуть его прямо в лицо. Он машинально хватается за разбитые губы, а я в это время бью другой ногой его в живот. Легкое замешательство в лагере противника позволяет мне вскочить с негостеприимной кровати. Вскакиваю. И налетаю на кулак Тома. Массивный кулак, который отбрасывает меня к стене, где стоит стул. В следующую минуту стул ломается о голову Тома - увы, столь же твердую, как и его кулак. Том шатается, но не падает. Падаю я, от соприкосновения моего темени с неким твердым предметом - Питер снова вступил в строй. Воздержусь от дальнейших подробностей, чтобы не разжигать низкие страсти. Я несколько раз пытаюсь подняться с пола, но безуспешно: куда ни повернуть, меня ждет пинок. Кажется, последний из них был самым сильным и, наверное, угодил мне прямо в голову. Наверное. Точно сказать не могу, потому что теряю сознание. Понятия не имею, сколько времени прошло и что было со мной перед тем, как я пришел в себя. Мысль первая: если эта дикая боль - жизнь, то жить не стоит. Боль неравномерно распределяется по всему телу, но львиная доля ее приходится на голову. Мысль вторая: в комнате что-то очень холодно и здорово дует. Проходит немало времени, прежде чем я открываю глаза и вижу, что лежу на тротуаре, на неосвещенном участке улицы. Строго говоря, открываю я не глаза, а глаз - на большее я в эту минуту не способен. Мысль третья, самая неприятная (неприятности покрупнее жизнь всегда преподносит в конце, на десерт): когда я, подавляя страшную боль и с трудом стискивая зубы окровавленного рта, привожу в движение руки и проверяю содержимое карманов, оказывается, что они пусты. Пусты совершенно. Я снова опускаюсь на холодный тротуар, потому что нехитрые движения рук исчерпали все мои силы, потому что в голове у меня карусель, потому что последнее открытие обрушилось на меня как удар в солнечное сплетение. С десяти шагов расстояния и с трех метров высоты на тротуар безучастно льется свет уличного фонаря. Я лежу и смотрю на него сквозь полуоткрытые веки. Лучи флюоресцентного света кажутся мне огромными щупальцами отвратительного паука. Они неумолимо тянутся ко мне, чтобы обхватить и раздавить мое тело. Так - избитый до потери сознания, обобранный и лишенный каких бы то ни было документов - я начинаю новую жизнь на новом месте. 2 - Беднягу просто превратили в бифштекс, - будто сквозь сон слышу я высоко над собой страшно хриплый голос; можно подумать, что это Кейт, но голос мужской. - Ему теперь одна дорога - в морг, - говорит кто-то другой. - Надо бы убрать его отсюда, Ал, - заявляет первый. - Грешно оставлять человека на улице. - Пускай лежит, - отзывается второй. - Ему место в морге. - Нет, все-таки его надо забрать, - решает после паузы первый. - Отнесите его вниз и постарайтесь залатать. - Как скажете, мистер Дрейк, - соглашается второй. Не знаю, что такое это "вниз", но чувствую, как сильные руки без особого усилия берут меня в охапку, точно вязанку дров, и куда-то несут. Только дрова бесчувственны, а я от тряски снова теряю сознание в грубом объятии незнакомца. Дальнейшие мои ощущения представляют собой некое чередование мрака и света, причем минуты мрака куда желаннее: они несут забвение, в то время как минуты света полны жгучей боли. Боль эта, по-видимому, целебная, я чувствую, как кто-то промывает мне раны и накладывает повязки, но все равно это боль. Когда я окончательно прихожу в себя, уже стоит день. Не знаю, какой именно, но день, потому что сквозь окошечко под потолком в комнату падает широкий сноп света, совсем как свет проекционного аппарата в темном кинозале. Правда, помещение мало похоже на кинозал, если не считать полумрака. Скорее его можно принять за кладовку. Почти всю ее занимает пружинный матрац, на котором я лежу, и двое людей, склонившихся надо мной. Эта пара не похожа на братьев милосердия. Более того, вид у них, особенно если смотреть снизу с матраца, прямо-таки угрожающий. Они разного роста, но одинаково плечисты, у них одинаково низкие лбы и мощные челюсти, а две пары маленьких темных глаз смотрят на меня с одинаковым холодным любопытством. - Кажется, выплыл из ваксы, - констатирует тот, что повыше. - Значит, хватит ему валяться, - отзывается тот, что пониже. - Не то слишком разжиреет. - Пускай жиреет, Боб, - великодушно заявляет высокий. - Как бы ни разжирел, все равно ненадолго. - Нет, при таком режиме он и вовсе обленится, - возражает приземистый. Они еще немного спорят, поднимать меня с постели или дать разжиреть, но голоса их слабеют, и я опять погружаюсь в темноту и забвение, или, как здесь выражаются, в ваксу. Когда я вновь прихожу в себя, на улице опять стоит день, хоть непонятно, какой - тот самый или следующий. Наверное, все-таки следующий, потому что я уже могу открыть оба глаза, и боль утихла. Я один, и это тоже приятно. На полу рядом с матрацем стоит бутылка молока, оно помогает мне утолить и голод, и жажду, после чего я машинальным жестом курильщика лезу в карман пиджака, брошенного в изголовье, и только тут вспоминаю, что у меня нет не только сигарет, но и паспорта. "У нас здесь есть посольство", - не без гордости заявлял я недавно одной особе. Совершенно верно, посольство есть. Но я для него не существую. Я должен действовать сам - как могу, насколько могу и пока могу. На случай провала или смертельной опасности у меня есть лазейка, одна-единственная. Если, конечно, я смогу вовремя до нее добраться. А если и доберусь, так что? Вернусь домой и скажу: я отступил. Меня как следует вздули, и я спасовал. У меня стащили паспорт, и я спасовал. Дверь кладовки, которая служит мне больничной палатой, пронзительно скрипит. На пороге появляется рослый Ал. - А, вы изволили открыть глазки? В таком случае благоволите подняться, сэр. Если вы поклонник чистоты, можете ополоснуться, умывальник в коридоре. И поживее, вас ждет шеф. Я пробую встать и, к своему удивлению, действительно выпрямляюсь, хотя и не без труда. Это уже успех. Темный коридор слабо освещен мутной лампочкой, а над умывальником висит треснутое зеркало, и в этом неуместном предмете роскоши видна моя физиономия. Самое главное, что я могу себя узнать, и это еще один успех, тем более что паспорта у меня нет и сравнить изображение в зеркале не с чем. Я узнаю себя в основном по носу: каким-то чудом он почти не пострадал, хотя нос - наиболее уязвимое место; остальная часть картины состоит из ссадин, синяков и опухолей. Тяжелых повреждений не наблюдается. Вероятно, то же можно сказать и о других частях тела, несмотря на ощутимые боли. Раз руки слушаются и ноги держат, значит, еще поживем. Ободренный этой мыслью, я ополаскиваю лицо, вытираюсь тряпкой, висящей на гвозде рядом с умывальником, и в сопровождении рослого детины поднимаюсь по бетонной лестнице. - Продолжайте в том же духе, - приказывает Ал, когда я нерешительно останавливаюсь на площадке первого этажа. Я поднимаюсь на второй этаж. - Стойте здесь! Ждите! В узкой прихожей, освещенной старинной бронзовой люстрой, всего две двери. Ал приоткрывает одну из них, просовывает голову внутрь и что-то говорит. Потом распахивает дверь пошире и бросает мне: - Входите! Я вступаю в обширное помещение, уют которого не вяжется с убожеством лестницы и прихожей. Тяжелая викторианская мебель, диван и кресла, обитые плюшем табачного цвета, шелковые обои им в тон, огромный персидский ковер и прочее в этом роде. Однако меня интересуют не детали обстановки, а хозяин кабинета, который стоит возле мраморного камина, где пламенеют куски искусственного угля, - скучная пластмассовая имитация, подсвеченная изнутри обыкновенной лампочкой. Камин служит прекрасным дополнением к стоящему возле господину, или, если угодно, тот сам служит счастливым дополнением к камину. Его голова пылает жаром: рыжие со ржавчиной кудри, в которых белые нити, рыжие со ржавчиной лохматые бакенбарды и красное лицо, в середине которого кто-то приклеил небольшой, но уж вовсе алый уголек носа. На фоне этого знойного пейзажа резко выделяются холодной голубизной небольшие живые глазки, которые испытующе ощупывают меня. - Значит, вы все-таки воскресли! - заявляет этот человек, покончив с осмотром. Тон у него добродушный - настолько, насколько может быть добродушен львиный рык. - Кажется, это вас я должен благодарить. - Пожалуй. Хотя я не жажду благодарности. Надо сказать, из вас сделали хорошую отбивную. Очевидно, хозяин кабинета поддерживает свой накал довольно банальным горючим: он берет с письменного стола высокий хрустальный стакан, в который налито на два пальца золотистой жидкости, отпивает глоток и только после этого спрашивает: - А что, собственно, с вами случилось? Я пожимаю плечами. - Ничего особенного. Насколько я разбираюсь в проститутках, меня заманили в простейшую ловушку. Приманка для дураков, и этим дураком оказался я. Меня избили, обобрали и вышвырнули на улицу. - Это неприятно, - кивает мой хозяин. Он достает из кармашка жилета длинную сигару и начинает аккуратно разворачивать целлофановую обертку. - Ничего страшного, - пренебрежительно буркаю я. - Единственное, о чем я жалею, - это паспорт. Рыжий отрывает взгляд от сигары. - У вас взяли и паспорт? Я киваю. - Кому он мог понадобиться? - Понятия не имею. Короткими пухлыми пальцами он лезет в кармашек жилета, достает миниатюрные ножницы и заботливо обрезает кончик сигары. Потом убирает ножницы, берет со стола тяжелую серебряную зажигалку и сосредоточенно раскуривает сигару. После чего направляет мне в лицо густую струю дыма вместе с вопросом: - А что написано у вас в паспорте? - Имя - Петр Колев, национальность - болгарин, род занятий - заведующий хозяйственной частью судна и прочее. Номер я, кажется, забыл. - Номер не так важен. - Рыжий небрежно поводит в воздухе дымящейся сигарой. - Ведь вы не номер, друг мой, вы - человек! И после этого заявления спохватывается: - Да садитесь же! Я сажусь в большое кресло, чувствуя, как дрожат у меня ноги, а рыжий предлагает: - Глоток виски для бодрости духа? Наверное, при этом он нажимает какую-то кнопку на столе, потому что в кабинет тут же врываются Ал и Боб. Похоже, эти молодчики решили, что застанут смертельную схватку хозяина с чужаком, но в комнате царит мир и тишина, и они хмуро застывают у дверей, со сжатыми кулаками. - Принесите чего-нибудь выпить! - велит рыжий. - Обо всем приходится напоминать! Ал вкатывает в кабинет передвижной бар на колесиках, хозяин делает небрежный жест, означающий "проваливай!", поудобнее устраивается в кресле и берется за бутылку. - Обычно я позволяю себе не больше двух пальцев виски в час, - поясняет он. - Стараюсь выполнять предписания этой нудной породы - врачей. Но не могу же я пренебречь гостем ради каких-то предписаний! Что поделаешь, характер! Я принимаю стакан, в который мой хозяин собственноручно бросил два кубика льда, делаю для храбрости большой глоток и чувствую: мне чего-то страшно не хватает. - У вас не найдется сигареты? - Разумеется, найдется, мой друг, как это я не подумал... Он достает с нижней полки бара тяжелую ониксовую шкатулку, полную сигарет, и даже идет к столу за зажигалкой. Я глубоко затягиваюсь и чувствую, как проклятый яд начинает оказывать благотворное воздействие на мой изнуренный организм. - Значит, болгарин? - рассеянно говорит хозяин, глядя на дымящийся кончик сигары. - Болгарин, - признаюсь я. - А как оказались в Лондоне? Приходится коротко рассказать ему о запое. - М-да-да-а... - рычит рыжий. - Значит, корабль ушел, а вы остались. Почему? Вам так хотелось или?.. - Мне хотелось выпить, - говорю я и беру свой стакан. - Я редко пью, но иногда на меня находит, и... и все тут. - Вот почему пить надо регулярно, - нравоучительно говорит рыжий. - Человек как машина, ему нужен ритм. Иначе, мой друг, случается авария. - Она уже случилась. - И что же теперь? Я молча пожимаю плечами. - Но вы, наверное, думали о каком-то выходе из положения? - Когда трещит голова, много не надумаешь. - И все-таки? - настаивает рыжий и смотрит на меня холодными голубыми глазами. - Наверное, придется поискать в телефонном указателе адрес посольства и пойти туда. - Это тоже выход, - кивает рыжий. - Если только вас оттуда не вышвырнут. - Почему вышвырнут? - А кто вы, в сущности, такой? Я бы на месте ваших дипломатов обязательно вас вышвырнул. Человек без документов, неизвестно кто... - Но можно выяснить, кто я такой. - Да, если кто-нибудь пожелает тратить на вас время. А если выяснят, что тогда? Вами займутся вплотную: не вернулись на корабль, самовольно остались в чужой стране... - Вы правы, - вздыхаю я. - Но у меня, к сожалению, нет другого выхода. Я думал найти какую-нибудь работу и дождаться возвращения корабля. Но насколько я понял, работу здесь найти нелегко. А идти в подметальщики, честно говоря, не хочется. - Даже если захотите, ничего не выйдет. Вакантных мест нет. - Вот видите, - уныло говорю я. И чтобы отчасти вернуть себе присутствие духа, закуриваю новую сигарету. Хозяин молчит и смотрит то на кончик укоротившейся сигары, то на мою физиономию. При его пламенной внешности сам он, кажется, человек довольно уравновешенный. Лицо его излучает спокойствие, нечто среднее между добродушной сонливостью и добродушной прямотой. На нем традиционная униформа делового британца: черный пиджак и брюки в серую полоску; развалившись в кресле, он задумчиво смотрит на меня, в самом деле похожий на добряка, озабоченного судьбой своего ближнего. - В сущности, я, пожалуй, могу кое-что вам предложить, - говорит он. - Это было бы верхом великодушия с вашей стороны. Вы уже спасли меня однажды... - Здесь поблизости у меня три заведения, - продолжает мой собеседник не торопясь, будто рассуждает вслух. - Ставить вас вышибалой я, разумеется, не собираюсь... какой из вас вышибала, если не вы бьете, а вас бьют... В официанты вы тоже не годитесь. Эту работу у нас поручают другому полу - длинные бедра, высокая грудь и прочее, чем вы, насколько я могу судить, не располагаете... Он умолкает. Я тоже молчу, потому что возражать неуместно, особенно по последнему пункту. - Остается место швейцара. Твердого жалованья, конечно, не обещаю... Но у вас будет жилье, к которому вы уже, наверное, привыкли за последние три дня, будет бесплатная еда, форменная одежда за счет фирмы, а если вы сумеете завоевать расположение клиентов, то будут и карманные деньги. Я терпеливо слушаю и молча курю. Он спрашивает: - Ну, что вы на это скажете? - Я тронут вашим великодушием, но, пожалуй, рискну обратиться в посольство. Рыжий удивленно смотрит на меня и хладнокровно интересуется: - В сущности, вы что себе воображаете? - Абсолютно ничего, - поспешно уверяю я. - Не стану отнимать у вас время на интимные подробности, но воображения-то мне как раз всегда не хватало. - Чего же вы ждете? Что я предложу вам место директора? Или мое собственное? - Я не настолько требователен. Но швейцаром быть не собираюсь - хотя бы потому, что не хочу смущать душевный мир покойной мамы. - Вы, кажется, считаете, что эконом куда выше швейцара? - Именно. Это опять-таки интимные подробности, но позвольте вас поставить в известность, что у меня высшее образование, я знаю три языка и в швейцары не пойду даже к вам, при всей моей признательности. - Бросьте лицемерить, - все так же спокойно говорит рыжий, - я уже сказал, что не нуждаюсь в благодарности. Но апломб у вас не по рангу. - Вы упорно толкаете меня на путь исповеди. Если я стал каптенармусом, то потому, что толковый человек на такой должности может иметь доход побольше, чем какой-нибудь профессор или, скажем, директор кабаре. - Понимаю, друг мой, понимаю, - кивает хозяин. - Откровенно говоря, я сразу понял, что хотя драться вы и не умеете, зато не лишены иных талантов. Но я не могу предложить вам место, где можно воровать с большой прибылью. Не то что не хочу, а не могу. У меня таких мест просто нет. Я апатично молчу, будто не слышу, и он добродушно осведомляется: - Надеюсь, я вас не огорчил? - Вовсе нет. Но и вы вряд ли огорчены моим отказом. При нынешнем уровне безработицы место швейцара будет пустовать недолго. - Вы угадали. Если меня что-то беспокоит, то только ваша участь. Надо бы поинтересоваться, с каких пор моя скромная персона занимает такое место, мало ему других забот, что ли, но вопрос кажется мне нетактичным, и я замечаю: - Мою участь будет решать посольство. - Да, конечно, - энергично отзывается рыжий, будто он только теперь сообразил, что существует посольство. - Но я должен вас предупредить, что до него не так просто добраться... - Вы знаете адрес? - Примерно... Но это неважно. Важно другое: путь от моей конторы до вашего посольства не близкий, и на этом пути всякое может случиться с человеком, у которого нет даже паспорта... - И все-таки я готов рискнуть. Он лениво встает с кресла и отходит к столу. - Вы хорошо представляете себе размеры этого риска? - Может быть, не совсем, - признаюсь я. - Но стоит ли раньше времени дрожать от страха, если другого выхода у меня все равно нет? И поскольку аудиенция явно окончена, я тоже поднимаюсь с удобного кресла. - В таком случае ступайте в посольство, - добродушно советует хозяин. - Да-да, ступайте! И да хранит вас бог! В знак прощанья он поднимает руку, я вежливо киваю и направляюсь к двери, отмечая на ходу, что чувствую себя куда лучше. Порция виски, пара сигарет и отдых в удобном кресле заметно подняли мое настроение. Уверенным шагом я покидаю кабинет. И попадаю в лапы горилл. Наверное, они предупреждены звонком шефа, потому что поджидают меня в коридоре и подхватывают под руки. - Вниз, ребятки, вниз! - добродушно рычит шеф за моей спиной. - Чтобы на лестнице не было крови! Снова вакса, еще гуще и чернее, чем прежде. Она такая липкая, что мне уже не выплыть на поверхность. И снова боли всех разновидностей по всему телу, с головы до пят, будто меня превратили в кашу, а потом эту кашу нарезали на куски. Куски боли, сплетение боли, энциклопедия боли, - вот во что превратили меня гориллы Ал и Боб. Две гориллы, глядя на которых легко увериться в том, что, во-первых, человек произошел от обезьяны, а во-вторых, что обезьяна тоже может произойти от человека. Наверное, все было бы не так страшно, если бы я не сопротивлялся. Но я отбивался зверски и, кажется, нанес противнику немалый, хотя и частичный, урон, несмотря на его численное превосходство, и заплатил за это с лихвой. Два сломанных носа, расцарапанная щека, растоптанный живот и еще пара очков в мою пользу - отнюдь не плод увлечения спортом и не стихийная жажда мести. В моей профессии для такой жажды нет места, она исключается. Если надо, получаешь удары и наносишь удары; тут вопрос не страсти, а чисто деловых отношений. И как раз с точки зрения деловых отношений эта парочка горилл и их добродушный шеф должны понять, что имеют дело не с куском пластилина, а с довольно твердым орешком. И сделать выводы. Но твердый-то орешек, кажется, раздавили в пыль. Я так прочно увяз в ваксе, что, пожалуй, уже никогда не открою глаз и не увижу света. Единственное свидетельство того, что я еще жив, - страдание. Вообще признаки жизни, насколько они имеются, сосредоточены внутри меня. Это виды боли. Проходит время, много времени, неделя или год, пока я начинаю различать признаки жизни рядом с собой. Это голоса, раздающиеся где-то в вышине. - На этот раз не выплывет... - Выплывет, не бойся. Не сунешь гаду свинцовую пломбу - обязательно выплывет. - Не выплывет, Ал. Он готов. - Выплывет, Боб. Что гад, что собака, одинаково живучи. Через неделю - или через год? - я начинаю понимать, что второй голос был ближе к истине: кажется, я в самом деле возвращаюсь к жизни, потому что ощущения, то есть разновидности боли, становятся отчетливее. Лицо так отекло, что я не могу как следует открыть глаза, но все-таки ясно: глаза пока на месте. Наверное, я подаю признаки жизни в неподходящий момент, над моей головой тут же разгорается уже знакомый спор: выкинуть меня или дать еще немного разжиреть. А еще через несколько дней наступает следующий этап. - Это уже нахальство, сэр! - заявляет рослый Ал, появляясь в дверях. - Мы вам не лакеи! Извольте ополоснуть рожу и одеться - вас ждет шеф. Я подчиняюсь. Но на этот раз операция "подъем" затягивается. У меня так кружится голова, что я не могу встать, а когда все-таки встаю, тут же грохаюсь на пол. - Не валяйте дурака! - рычит горилла, подхватывая меня мощными лапами. - Слышите, вас требует к себе шеф! В конце концов мне каким-то образом удается встать на ноги и даже сделать несколько шагов, держась за стенку. Холодная вода освежает меня. Бросив беглый взгляд в зеркало, я вижу обезображенное лицо с потухшим взглядом и жесткой трехнедельной щетиной. Не мое лицо. Возвращаюсь к матрацу и приступаю к мучительной процедуре одевания. - Ага, значит, второе воскресение из мертвых! - почти радушно восклицает человек с огненным лицом и рыжими волосами, увидев меня на пороге уютного викторианского кабинета. Он встает из-за стола и делает ко мне несколько шагов, словно хочет удостовериться, что воскресение действительно свершилось. - Я не буду вашим швейцаром, мистер... мистер... - доносится до меня глухой голос, наверное, мой собственный. - Мистер Дрейк, - подсказывает хозяин. Но я уже сказал все, что хотел сказать, и стою, где был, в двух шагах от двери. Стою и молчу, не отрывая глаз от ковра. - М-да-а... - рычит рыжий. - Вы несколько торопитесь с деловой частью беседы. Сначала сядьте. - Я не буду вашим швейцаром, мистер Дрейк, - повторяю я, не обращая внимания на его слова. - Спешите, друг мой, спешите, - добродушно бормочет хозяин. - Если и я стану так торопиться, то, чего доброго, опять передам вас Бобу и Алу для обработки. А вы, наверное, хорошо понимаете, что новой обработки вам не пережить. - Вы можете меня изничтожить, но вашим швейцаром я не буду, - говорю я в третий раз, не повышая голоса. - Изничтожить? Верно, такая мысль у меня была. Но это всегда успеется. Препятствий к этому нет. Так что послушайте меня: не будем торопиться. Сначала сядьте, а если придется вас раздавить, то я это сделаю. В добродушном рыке появилась чуть заметная угрожающая нотка. Льва можно дразнить, но только иногда и в меру. Пожалуй, мне в самом деле лучше сесть, тем более что я еле держусь на ногах. Я опускаюсь в мягкое плюшевое кресло и жду продолжения. Наверное, мистер Дрейк успел нажать невидимую кнопку, и, наверное, Ал был заранее предупрежден, потому что дверь распахивается, и он торжественно вплывает в кабинет, катя перед собой бар на колесиках. Рыжий небрежно машет ручной горилле - мол, выметайся - и начинает возиться со стаканами и бутылками. - Знаете, в последнее время я мало пью, не больше двух пальцев в час, - поясняет он между делом. - Но вы понимаете, что когда у меня гости... Возможно, он забыл, что уже объяснял мне все это; но он не забывает вместе со стаканом предложить мне ониксовую шкатулку с сигаретами. - Курите... устравайтесь поудобнее... вообще чувствуйте себя как дома, друг мой. Здесь вам ничто не угрожает. Я закуриваю и отпиваю глоток виски. Потом все также несговорчиво заявляю: - Угрожает или нет, мне наплевать. Вашим швейцаром я не буду. Рыжий, достав из кармашка длинную сигару, медленно снимает с нее целлофановую упаковку. Потом все так же медленно обрезает кончик и закуривает. - Да-да... Это я, кажется, уже слышал... - кивает он и направляет мне в лицо густую струю дыма. Невзирая на все мои грубости, настроение у хозяина явно отличное, что заметно по голосу. Низкому и хриплому - такому хриплому, что при наличии остальных данных мистер Дрейк мог бы стать достойным преемником незабвенного Армстронга. Мы молчим и курим, рыжий наливает новую дозу виски и делает глоток для проверки - тот вкус или нет, - а потом заявляет: - Рискуя лишить вас любимого припева, должен сообщить, что место швейцара уже занято. Даже если бы вы и согласились его занять, это невозможно. Вы также знаете, что добраться до посольства не сможете - путь к нему нелегкий, особенно для человека с вашим хрупким здоровьем. Словом, ваши шансы на спасение, дорогой друг, равны нулю. - Мне это безразлично. - Лицемерите, дорогой друг, лицемерите! Ни одному человеку не все равно, будет он жить или умрет. Никогда! Это я знаю по себе. - Ничего вы не знаете, - весьма невежливо бросаю я. - Если бы вас обработали так, как меня, то вы бы поняли, что ничего не знаете. - Меня обрабатывали, мой друг, и не раз, - говорит он и хрипло смеется. - Старина Дрейк прошел огонь и воду, поверьте. Наверное, поэтому я готов войти в ваше положение и поискать какой-то выход. Мне даже кажется, я кое-что нашел. Но в конце концов, все будет зависеть от вас. Он умолкает и взглядывает на меня, чтобы посмотреть, как я реагирую на его заявление. Но моя единственная реакция - апатия. - Я мог бы предложить вам кое-что действительно серьезное, вполне отвечающее вашим изысканным вкусам. Вы могли бы стать моим секретарем или, если угодно, моим консультантом. Однако согласитесь, что такой ответственный пост нельзя доверить первому встречному, безо всяких гарантий... Я слушаю, не давая себе труда ни кивнуть, ни возразить. - Я хочу сказать, что не могу доверить вам этот пост, раз вы собираетесь вернуться на свое судно. Я не говорю, что это вам удастся, но при таких намерениях я не могу взять вас к себе. Мне нужен человек, преданный делу. Немного помолчав, я нехотя отзываюсь: - Буду я ему предан или нет, зависит от условий. - Вы - деловой человек! - рычит Дрейк. - И эта ваша черта мне уже знакома. Но даже на деловых людей иногда накатывает: привязанности, ностальгия, Родина с большой буквы и прочее... - Я плаваю пятнадцать лет, - апатично говорю я и беру новую сигарету. - И за все это время не провел на Родине с большой буквы и пятнадцати месяцев... - Да, это недурной тренинг, - соглашается Дрейк. - Но все на свете имеет оборотную сторону. Может, вы оторвались от людей... утратили связи... В сущности, какие у вас связи на родине? - В каком смысле? - интересуюсь я, глубоко затягиваясь. - Кто ваши друзья? С какими людьми вы водите знакомство? - Самыми разными: рыбаками, моряками, портовыми служащими. - Так. А есть среди них люди, на которых можно положиться? - Как бы я работал, если бы их не было? Мало сэкономить часть фонда, надо еще ее сбыть. - Вам, конечно, лучше знать, - кивает рыжий. Он выпивает остаток виски, затягивается сигарой и продолжает: - И еще один вопрос, друг мой. Третий и самый важный. Старина Дрейк привык требовать от своих подчиненных беспрекословного повиновения. - Я что, должен принести присягу? - Нет, присяги не надо. Вообще я не из тех людей, которые любят хвататься за слова и обещания. Но должен вас предупредить, поскольку чувствую в вас некоторую нервозность. Мы здесь - люди спокойные, друг мой; если кто-то имеет право нервничать, то только я! А поскольку я этим правом не пользуюсь, то все у нас идет тихо и мирно. И повышенного тона я терпеть не стану. Мой ответ звучит пренебрежительно. - Мне тоже незачем особенно волноваться. И незачем строить из себя более спокойного, чем я есть на самом деле. Дрейк бросает на меня беглый взгляд, но молчит. - Я еще не слышал другой стороны условий, материальной, - напоминаю я. - Она будет целиком зависеть от вас. - Дрейк добродушно усмехается. - Какой толк обещать вам кучи денег, если вы все равно не сумеете их истратить из-за преждевременной кончины... Стряхнув пепел с сигары, он устремляет меланхоличный взгляд на бутылку "Баллантайна", но воздерживается. - У вас будет комфортабельный номер в "Аризоне" - одном из моих небольших предприятий. Будет приличное жалованье, пятьсот фунтов. Для дебютанта вроде вас это страшно много. Чего же еще? Рыжий бросает на меня вопросительный взгляд, но я молчу. - Что касается ваших обязанностей, то первая из них - не покидать нашей улицы без разрешения. Шутники прозвали ее Дрейк-стрит. И поскольку вы работаете на Дрейка, вы должны все время находиться у меня под рукой, на Дрейк-стрит. - Значит, тюремный режим... - Будет вам! Что за некрасивые определения! Все мои люди целыми днями шляются по этой улице, хотя их никто ни в чем не ограничивает. Это же естественно! Вы моряк, и могли этого не заметить, но в сущности, жизнь большинства людей, дорогой мой, протекает на одной-единственной улице. - И что именно я должен делать? - То же, что делал бы я, будь у меня время. Будете следить, как идут дела в двух моих гостиницах; во второй половине дня будете заглядывать во все три клуба; проверять, все ли в порядке у картежников, в закусочной на углу. Вообще приучите людей к тому, что вы - глаза и уши их хозяина, Билла Дрейка. И самое главное - вы всегда должны быть у меня под рукой на тот случай, если мне понадобится ваш совет. Потому что дело консультанта - давать советы, не так ли? Он, конечно, ничуть не нуждается в моих советах, и это довольно ясно сквозит в его тоне; не нужен ему и надзиратель на Дрейк-стрит, где жизнь идет своим чередом и будет идти и дальше без моего вмешательства. Но я молчу, потому что не вижу основания для возражений. - Ну как, довольны? - интересуется рыжий, гася сигару в хрустальной пепельнице и испытующе глядя на меня холодными голубыми глазками. - Я думаю, отвечать на этот вопрос еще рано, мистер Дрейк. - Да-да, вы правы, - с готовностью кивает шеф. - Я уже говорил вам, что не люблю забегать вперед и торопиться. Но будет неплохо, если вы сразу же поймете: здесь, на Дрейк-стрит, выбор настроений невелик. Мои люди либо довольны жизнью, либо их нет в живых. Он встает, смотрит на меня сверху вниз и роняет следующее замечание: - Мне кажется, ваш костюм полностью амортизирован. Консультант Дрейка, милый мой, не может появляться в обществе в таком виде. Нужно заботиться о добром имени фирмы. Хозяин подходит к столу и нажимает невидимую кнопку. - Вызовите Линду, - велит он мгновенно появившемуся Алу. Так называемая Дрейк-стрит не длиннее сотни метров. Одним концом она упирается в улицу пошире, другим - в небольшую площадь. Узкая улочка, где с трудом могут разминуться две машины, узкие тротуары, два ряда старых двухэтажных домов; их закопченные фасады кое-где украшены яркими трубками неоновых реклам. В самом начале Дрейк-стрит находится злополучное кафе, где состоялось мое злополучное знакомство с коварной Кейт. На углу напротив помещается итальянский ресторан; его витрины украшены бутылками кьянти, колбасами и прочими деликатесами. Рядом с ним алеет вывеска клуба "Венус", который, в сущности, не что иное, как второсортное кабаре со стриптизом. Чуть подальше расположены еще два клуба, конкуренты "Венуса" - "Казанова" и "Тропик", - но конкуренция между ними чисто формальная, ибо все три заведения принадлежат мистеру Дрейку. Собственность Дрейка и гостиница "Аризона", расположенная на полпути к площади, на углу которой находится еще одна гостиница, поменьше: именно туда привела меня Кейт, чтобы показать, как умеют драться ее знакомые. Гостиница тоже принадлежит Дрейку, как и закусочная напротив, которая существует не столько за счет закусок, сколько за счет азартных игр. Что касается трех книжных магазинов, торгующих порнографической литературой, то они не являются собственностью моего нового шефа; он всего лишь поставляет им товар. Словом, кроме лавочки с галантереей и эротическим бельем да винного подвала, все торговые предприятия на Дрейк-стрит видимо или прямо принадлежат или косвенно подчиняются Дрейку. Еще во время первого, недолгого пребывания в Лондоне я успел бегло ознакомиться с этой улицей, так что обстановка отчасти мне знакома. И даже пожелай я сейчас обогатить свои впечатления, это мне не удастся, потому что сопровождающая меня леди явно спешит. Речь идет о мисс Линде Грей, которой шеф доверил деликатную миссию - провести меня по кварталу, чтобы я мог привести в порядок свой гардероб. Давать характеристику даме - нелегкая задача; существует риск сбиться с джентльменского тона или изменить жизненной правде. А применительно к мисс Грей задача еще труднее, потому что здесь слишком много неясного. Во всяком случае, она заслуживает особого внимания. Это я понял в ту минуту, как она появилась в кабинете Дрейка. Правда, с этой первой минуты я запомнил одни глаза, хотя смотрел главным образом на ноги. Часто бывает: смотришь на ноги женщины и заявляешь, что глаза у нее необыкновенной красоты, поскольку нас еще в школе учили, что именно глаза, а не ноги - зеркало души. Но у Линды действительно красивые глаза, и если бы не заученно-высокомерная маска на лице, они были бы еще выразительнее. Не могу сказать, что у этих глаз необыкновенный разрез или какой-то особый цвет; но в их голубовато-зеленой глубине угадывается нечто затаенное, недосказанное - словом, нечто такое, чего лучше не искать, - того и гляди утонешь. Может, именно поэтому я тут же переключился на ее ноги - объект куда более надежный и устойчивый; недаром люди ходят на ногах, а не на голове. Она заметила мой взгляд и машинально одернула юбку, словно предупреждая, чтобы я не совался куда не следует. Этот столь старомодный в наше время жест прямо тронул меня, напомнив годы юности, когда такой жест все еще был обычным рефлексом защиты или вызова. Не считая упомянутого движения и двух-трех беглых взглядов, мисс Грей ничем не обнаруживает, что замечает мое присутствие; все ее внимание обращено на Дрейка, но, целиком отданное Дрейку, это всего лишь холодное внимание. Не впадая в бульварный тон, должен заметить, что и во всем остальном мисс Линда Грей очень даже ничего, как говорится, все при ней, - по крайней мере, на мой элементарный вкус, - женственность форм выразительно подчеркивает летний сиреневый костюм. Словом, с чисто внешней точки зрения мисс Линда Грей вполне заслуживает положительной оценки, и я мог бы сказать ей об этом - теперь же или позднее, - но так и не собрался ни тогда, ни позднее, потому что когда у женщины столь высокое мнение о себе, она наверняка не нуждается в комплиментах для поддержания бодрости духа. Итак, мы с мисс Грей, покинув контору Дрейка - тот самый дом, откуда не так давно вытолкали Борислава, - шагаем по Дрейк-стрит к широкой улице, в широкий мир. Линда молчит. Ее быстрая походка и весь вид красноречиво говорят, что у нее нет времени на бесцельные прогулки и лишние разговоры. Мне тоже не до разговоров, и чтобы это показать, я отстаю от нее на полметра. - Идите рядом, - негромко говорит она, когда мы сворачиваем на широкую оживленную улицу. - Не волнуйтесь, я не убегу, - отвечаю я, не давая себе труда прибавить шагу. Но мисс Грей все же волнуется. И поскольку я не прибавляю шагу, она замедляет ход. Впрочем она, кажется, заранее решила, что наш маршрут кончается на следующем перекрестке. - Это придворный поставщик подчиненных Дрейка. - Она пренебрежительно указывает рукой в сиреневой перчатке на магазин по ту сторону улицы. Широкая витрина до отказа набита мужской конфекцией. Можно подумать, что хозяин магазина задался самолюбивой целью собрать под его крышей всю безвкусицу Лондона. - Боюсь, что моим поставщиком ему не быть, - отзываюсь я. - Такого разгула красок я не заслуживаю. - По вашей физиономии этого не скажешь, - холодно замечает она. - Чего же вы, в сущности, хотите? - Ничего особенного. Мне нужна пара приличных костюмов. Если вы, конечно, знаете, что это означает. Не реагируя на ехидство, Линда делает поворот кругом. Я молча следую за ней. На этот раз маршрут оказывается куда длиннее и приводит нас в большой универмаг на Риджент-стрит. Мы поднимаемся в мужской отдел, где я выбираю два серых костюма разных тонов, пять рубашек, галстуки и белье. Мисс Грей с явным нетерпением ждет, когда я кончу покупки, что не мешает ей с любопытством посматривать, что именно я беру. Расплатившись из суммы, выданной мне шефом, я беру картонные коробки и объемистые пакеты. - Пожалуй, не мешало бы взять чемодан. - Только для того, чтобы отнести вещи в гостиницу, вы собираетесь покупать чемодан? - холодно интересуется моя дама. - Чемодан всегда может пригодиться, - заявляю я. - Да, если человек куда-то ездит. А у вас такая возможность вряд ли будет. Я пропускаю мимо ушей многозначительную реплику и отправляюсь на верхний этаж, где, если верить указателю, находится отдел дорожных принадлежностей. Линда со скучающим видом следует за мной, воздерживаясь от замечаний. Она молчит всю обратную дорогу, и только на нашей родной Дрейк-стрит заявляет: - Здесь я вас покину. - Не стану вас удерживать, - отвечаю я таким тоном, будто это зависит от меня. И мы расстаемся с вполне взаимной неприязнью. - Мистер Питер? - услужливо спрашивает женщина в окошке администратора в "Аризоне". - Секретарь мистера Дрейка сказал, что вы будете жить у нас. Я вам дам номер двадцать второй, это и впрямь удобная комната. Из ее слов мне становится ясно, что, во-первых, у шефа и без меня имеется секретарь, а во-вторых, что мое болгарское имя получило английскую транскрипцию. С этого дня вся Дрейк-стрит будет называть меня "мистер Питер". Молодая женщина снимает ключ с доски и провожает меня в номер. Как и следовало ожидать, он находится на втором этаже и не представляет собой ничего особенного. Анонимная гостиничная комната со старомодной, сильно потертой мебелью, с видом на задымленные фасады Дрейк-стрит. Облик хозяйки как-то не вяжется ни с этим зданием, ни с этой улицей - не потому, что у нее массивная фигура без претензий на модную элегантность; но она излучает добродушие и очень услужлива - черты, не соответствующие здешнему образу жизни. - Вы не могли бы послать кого-нибудь в аптеку? - говорю я, опуская чемодан в специальную стойку. - А как же, мистер Питер! Я сама сбегаю, как только вернется мой брат. Вам и впрямь следует заняться своим лицом. "Если бы только лицом!" - говорю я про себя и спохватываюсь: я забыл купить пижаму. Большой пропуск, если учесть, что в ближайшие дни я собираюсь главным образом валяться в постели. - Кроме того, мне нужна пижама. Возьмите на размер больше, я не выношу тесных, как смирительные рубашки. - Конечно, мистер Питер! Вы почти одного роста с моим братом. - Я вам очень признателен, мисс... Извините, я не запомнил вашего имени... Женщина смеется. - Вы и не могли его запомнить, потому что я вам его не назвала. Здесь все называют меня Дорис. - Я вам очень признателен, мисс Дорис, - говорю я, снимая с кровати плотное покрывало и устанавливая, что белье чистое. Дорис выходит из комнаты. Только теперь я понимаю, что еле держусь на ногах. Приходится принимать меры. После многократного чередования холодного и горячего душа я оказываюсь в кровати. Удобная кровать в неудобной ситуации - не такая штука, чтобы ею можно было пренебречь. Отдых и теплые заботы Дорис дают себя знать. Благодаря примочкам и компрессам раны затягиваются, а отеки спадают до такой степени, что я могу бриться. И вот в понедельник утром я бреюсь, как всякий порядочный служащий в начале рабочей недели, надеваю белоснежную рубашку, скромный серый галстук с белым узором, облачаюсь в один из новых костюмов и как ясное солнце появляюсь на Дрейк-стрит, готовый к трудовым подвигам. Само собой разумеется, первая моя задача - завтрак и пара чашек горячего кофе в угловом кафе, у стройных ног красавицы из Реммон ревю-бара. Надо подкрепиться, пока шеф не вызвал меня к себе. Но шеф, кажется, вообще забыл о моем существовании. Я сижу в кафе до десяти часов, но никто меня не спрашивает, никто мной не интересуется. Тогда я вспоминаю, что на меня возложены известные инспекторские обязанности, а именно надзор за притоном картежников в другом конце улицы. Минуя витрины специализированных книжных магазинов и клубы стриптиза, я неторопливо прохожу всю Дрейк-стрит и вступаю в закусочную. Несмотря на сравнительно ранний час, здесь довольно людно. У столиков расположились картежники с сигаретами в зубах, выстроенные вдоль стены игральные автоматы звякают в полную силу. Я направляюсь к стоящему у кассы человеку без пиджака, в одном жилете, и скромно заявляю: - Я - секретарь мистера Дрейка. - Мистер Питер? - Именно. Чем могу быть полезен? - Спасибо, ничем, - отзывается человек за кассой. - Но, возможно, мы могли бы быть вам полезны? - Пожалуй, я выпил бы кофе. Мой кофе ставят на маленький столик возле окна, выходящего на площадь. Приятный вид на квартальный скверик со скромной зеленью позволяет мне сделать неожиданное открытие: оказывается, деревья уже распустились. Очевидно, вся Дрейк-стрит уже в курсе моих дел, но я ничем и никому не могу быть полезен. Если я и сомневался в том, что мои инспекторские обязанности - фикция, то послеобеденная прогулка по клубам открывает мне глаза на истинное положение вещей. В погоне за лишним шиллингом эти почтенные заведения открываются уже в три часа: и с трех часов у витрин с откровенными снимками стоят швейцары, они же зазывалы, вернее, приставалы; эти молодые люди хватают каждого прохожего - кого за рукав, кого за борт пиджака - и кричат ему в ухо, суля неслыханный разгул плоти за низкую до смешного входную плату в два фунта. Стоит бедняге проявить малейшее колебание, они набрасываются на него с новой энергией, провожают по улице до следующего заведения, где его перехватывает следующий приставала, и нужно иметь поистине железный характер, чтобы пройти всю Дрейк-стрит и не попасть в один из трех подвалов, исполненных красного сумрака, тромбонных стонов и голоногих официанток. В каждый из этих клубов меня пускают безо всяких формальностей, и везде меня называют "мистер Питер", и я убеждаюсь, что никому и ничем не могу быть полезен, а персонал заведений уверен, что я зашел просто так, поглядеть на программу. Если это кого и удивляет, то только потому, что программа во всех трех клубах одинаково скверная, и смотреть ее станет разве что заблудший турист. Так проходит день. Он не приносит ничего интересного, кроме одной подробности, тоже малоинтересной: за мной следят. Не очень настойчиво и не очень грубо, но следят. К вечеру, когда я, нарушив инструкцию, покидаю Дрейк-стрит и сворачиваю на широкую улицу, идущий за мной тип ускоряет шаги и даже, кажется, собирается преградить мне путь. Но я вхожу в ближайшую кондитерскую, покупаю коробку конфет и возвращаюсь на Дрейк-стрит. Мой незнакомец успокаивается. Впрочем, мы не так уж и незнакомы; если мне не изменяет память, это - тот самый Том, который так щедро угощал меня пинками в комнате Кейт. - Меня кто-нибудь спрашивал? - интересуюсь я на всякий случай, вернувшись в гостиницу. - Нет, мистер Питер, никто, - отвечает брат мисс Дорис. Это рослый добряк, очень похожий на сестру; но боже упаси наткнуться на его кулак. Сегодня его очередь стоять на вахте - Дорис убирает комнаты наверху. - Я позволил себе... говорю я и подаю ей большую коробку шоколадных конфет - самую большую, какая только нашлась в магазине. - О, вы слишком щедры, - восклицает она. - Это чересчур дорогой подарок даже для дня рождения. - На день рождения я подарю вам что-нибудь получше. - Он уже прошел, - смеется Дорис. "А к следующему дню рождения меня тут не будет", - мысленно добавляю я. Вторник проходит так же, как и понедельник. А среда - как вторник. Единственная разница в том, что, успокоенные моим примерным поведением, соглядатаи вроде Тома перестали ходить за мной по пятам. Может, именно поэтому в четверг состоится неожиданная встреча. Я стою после завтрака на углу и с тоской смотрю, как течет жизнь на широкой улице, которая по сравнению с узким желобом Дрейк-стрит кажется мне заветной дорогой в широкий мир. В этот утренний час прохожих совсем немного, потому что служилый люд уже разошелся по конторам и канцеляриям, а домашние хозяйки с большими кошелками сюда не заглядывают - им тут нечего делать. Перед рестораном итальянца стоит грузовик-рефрижератор; здоровяк в белом санитарном халате сгружает ларь с кусками говядины. По другую сторону, у зеленной лавки, я вижу еще один грузовик - с апельсинами. А чуть ближе, на тротуаре, торчит худой человек в черном костюме и черном котелке и не сводит с меня глаз. Поймав мой взгляд, он делает мне заговорщический знак, потом сворачивает на широкую улицу, снова поворачивает в первый же переулок и смотрит через плечо, иду я следом или нет. Все эти дни я умираю от скуки и поэтому решаю последовать за незнакомцем - просто так, чтобы узнать, что ему надо. Я вхожу в небольшую кондитерскую, зал которой по старой моде разделен перегородками на отсеки, и через минуту оказываюсь в последнем отделении, лицом к лицу с незнакомцем. - Два чая, пожалуйста, - заявляет этот человек официантке, даже не дав себе труда поинтересоваться, что я предпочитаю, чай или кофе. Он уже успел снять котелок и даже вытереть платком потную лысину. Покончив с заботами о собственной персоне, человек переключает все свое внимание на мою особу, испытующе и недоверчиво сверлит меня прищуренными глазами. И только после того как девушка приносит чай и покидает нас, он благоволит произнести: - Будьте добры, ваши документы! - Сначала покажите ваши, - отвечаю я. Разница между мной и им та, что у меня документов нет, а у него они есть, и его служебное удостоверение ясно свидетельствует, что мой незнакомец служит в Скотленд-ярде. - Боюсь, что не смогу удовлетворить ваше любопытство, - заявляю я. - Совсем недавно у меня украли бумажник вместе с паспортом. - Знаю, - сухо отвечает полицейский чиновник. - Я просто хотел напомнить вам об этом. Он кладет в чашку два куска сахару и принимается помешивать ложкой. Я ограничиваюсь наблюдением, потому что не питаю слабости к растительным отварам. - Следовательно, вы не в состоянии удостоверить свою личность, - с ненужным педантизмом заявляет мой собеседник, упорно продолжая вертеть ложкой. - А такие лица, разрешите поставить вас в известность, подлежат задержанию. Решив, что сахар наконец растворился, он подносит чашку к узким бескровным губам, потом опять ставит на стол и добавляет: - Я уже несколько дней наблюдаю за вами и все время колеблюсь, должен ли я вас задержать, согласно букве закона, или поступить иначе, соблюдая дух закона. - Это ваше дело, - бормочу я. - Естественно. Это моя работа, за нее мне платят. Но вот в чем вопрос: буква или смысл? Мой собеседник умолкает, чтобы отхлебнуть еще глоток чая, должно быть, он решил как следует согреться в это теплое утро, - и продолжает: - Будь я моложе, я, вероятно, ухватился бы за букву закона. Но в моем возрасте человек более склонен к поискам смысла. Что толку, если я вас задержу? Ну сделаем проверку, ну вышлем вас из страны - и только! Если же я решу закрыть глаза на кое-какие факты, это может принести куда большую пользу. Вы догадываетесь, конечно? - Вовсе нет. - И в жизни даже не слышали слова "индикатор"? - с легкой улыбкой осведомляется полицейский. - Ну и что, если слышал? - А именно то, что вы станете индикатором. Вы будете мне помогать. У меня такое чувство, что там, на вашей улочке, кое-что не вполне отвечает требованиям законопорядка. Может, не бог весть насколько, но не отвечает. От вас требуется только сигнализировать, ничего больше. - Да, после чего меня снова изобьют до полусмерти или просто пристукнут. - Британская полиция, уважаемый сэр, - заявляет он, торжественно подняв в воздух чайную ложку, - достаточно сильна, чтобы защищать тех, кто ей служит. Избить человека не так просто. Меня, например, еще никто не избил. - Вы забываете, что я - человек без паспорта. - Вы получите паспорт. Как только его заслужите. - Значит, паспорт на тот свет? - Отнюдь. Британский паспорт, - поправляет меня собеседник, который явно не ценит плоских шуток. Он отпивает еще глоток чая и поясняет: - Как служитель закона, я, разумеется, не склонен прибегать к насилию. Мы вербуем своих помощников на условиях полной добровольности. Но вы, конечно, понимаете, что в случае отказа я буду вынужден применить к вам букву закона. - Да, - соглашаюсь я, - положение у вас действительно деликатное. Он молча пьет чай. А когда молчание чересчур затягивается, напоминает: - Жду вашего ответа. - Если вы в самом деле можете гарантировать мне известную безопасность... - Полную! - заявляет он. - В таком случае я постараюсь быть вам полезным. - Это и требовалось услышать! - с важностью произносит мой собеседник. Затем мы обсуждаем технические детали того, чем и как я буду ему полезен. - Каждое утро в десять часов можете застать меня здесь, - говорит в заключение служитель Скотленд-ярда. - А в спешных случаях звоните вот по этому телефону. Нет, не берите, просто запомните. А когда я подтверждаю, что запомнил номер телефона, он приказывает: - А теперь выходите. Один. Я останусь здесь. Наверное, он решил допить и мой чай. Не успев свернуть на Дрейк-стрит, я натыкаюсь на Тома. Однако Том из чувства душевной деликатности делает вид, что его здесь нет, и, повернувшись ко мне спиной, принимается рассматривать колбасы в витрине итальянца. Я иду дальше и вступаю в святилище шефа, где на меня налетают Боб и Ал. - Назад! - приказывает Ал. - Вас никто не звал! - уточняет Боб. - Мне надо к Дрейку, - заявляю я. - Назад! - твердит свое Ал. - Вас никто не звал! - вторит ему Боб. Мне стоит немалых усилий убедить эту пару, что не мне, а им достанется, если они тут же не доложат шефу, чтобы он принял меня по срочному делу. Бросив на меня еще один враждебный взгляд, горилла пониже враскачку поднимается по лестнице. Через две минуты сверху доносится ее рев: - Поднимайтесь! Оказывается, Дрейк не один. Возле его стола стоит стройный джентльмен лет сорока, бегло знакомый мне по личным впечатлениям и более подробно - по фотоматериалам Центра. Это любитель лыжного спорта Джон Райт, недавно посетивший Болгарию. Еще одно лицо - другого пола и гораздо моложе - грациозно расположилось на диване. - А, вы еще живы! - радушно восклицает шеф. - И физиономия в порядке! Он жестом указывает на кресло, что означает "садитесь", и добавляет: - Жаль, что я уже окрестил вас Питером. Надо было назвать вас "мистер Феникс". Просто удивительно, как вы умеете воскресать из пепла! После этих теплых слов Дрейк тут же забывает о моем присутствии и погружается в документы, которые принес ему, вероятно, Райт. Райт мог бы считаться красивым мужчиной, если бы не дефицит как раз мужских черт в его облике. Я ничего не хочу этим сказать, тем более что внешность бывает обманчива. Но у него слишком белая кожа, слишком большие темные глаза, слишком длинные черные волосы. Словом, черты лица почти нежные, если не считать рта, в складках которого есть что-то болезненное, пожалуй, даже жестокое. Безупречно сшитый костюм Райта - тот самый, в котором я уже видел его мельком в кафе и в ресторане у итальянца. Он всегда одет так, будто собирается на кладбище или только что вернулся оттуда: черный костюм, черный галстук, черные ботинки и даже, кажется, черные носки. Я разглядываю красавца, пользуясь тем, что все его внимание обращено на шефа, хотя при этом рискую обидеть расположившуюся на диване красавицу. - А это что? - бормочет Дрейк и тычет коротким пухлым пальцем в лист бумаги. - Комиссионные... - подобострастно поясняет Райт. - Кто ему определил такие комиссионные? - На меньшее он не согласен... Две тонны товара из Дании задержали на таможне. Ему пришлось пойти на дополнительные расходы... - И ты поверил! - рычит шеф. - Он сам подстроил обыск на таможне, чтобы покрепче общипать нас! - Но раз мы от него зависим... - Еще посмотрим, кто от кого зависит, - бормочет Дрейк и переходит к следующему пункту. Я со своей стороны делаю то же самое, то есть перевожу взгляд со стола на диван, стоящий в простенке между окнами. Надо отметить, что оба окна в кабинете Дрейка всегда плотно задернуты бархатными шторами, и помещение освещается золотистым светом двух хрустальных люстр. Особа, грациозно расположившаяся на диване, одета как эстрадная певица категории "солнечный удар": в ярко-алую тунику и того же цвета брюки безбрежной ширины; все это для вящего эффекта посыпано золотистой пылью и гарнировано золотой мишурой. Что касается ее внешности, вернее, лица, потому что все остальное скрыто алыми волнами и золотыми блестками, оно действительно ослепительно - почти как на рекламе косметической фирмы или на киноплакате эпохи божественной Гарбо. Трудно сказать, какие именно функции выполняет эта дама в фирме Дрейка. Она похожа на роскошную пантеру, какие демонстрируют последние модели в домах высокой моды или совлекают с себя те же самые модели в дорогих кабаре. Словом, это одно из тех грациозных существ, в которых все фальшиво, от языка взглядов до выразительных жестов. Я не удивлюсь, если эта дама, вернувшись домой, вешает в шкаф рядом с алой туникой и собственную грациозность, да еще при этом говорит: "Уфф, надоело!", после чего превращается в судомойку; я даже допускаю, что тоже самое она проделывает со своим недоступным видом. Женщины, крайне доступные, нередко воображают, что грим отрешенности может взвинтить им цену. Разумеется, нельзя исключить, что моя чрезмерно строгая оценка - результат задетого самолюбия. Алая красавица держится так, будто меня здесь нет; c подчеркнутым любопытством она то рассматривает кончик своей сигареты, вставленной в длинный мундштук, то удостаивает внимания кончик туфли, видный из-под краешка шелковых брюк. - Расходы растут, доходы падают... - негромко ворчит за столом шеф. По-видимому, это заключительный аккорд беседы, потому что Дрейк лезет во внутренний карман пиджака и достает чековую книжку. Привычной рукой он проставляет сумму цифрами и прописью, ставит завитушку подписи и подает чек Райту с замечанием сугубо личного характера: - Милый мой, вы опять вылили на себя целый флакон одеколона. - Но эти духи - очень сдержанной гаммы, мистер Дрейк... У них реноме... - Не знаю, какое у них реноме, но когда вы подходите к столу, мне каждый раз хочется надеть противогаз, - кисло бормочет шеф. И это уже в самом деле заключительный аккорд, ибо рыжий делает уже знакомый мне жест, означающий "убирайся", и наконец-то поворачивается ко мне, а Райт направляется к двери, по дороге обдавая меня таким ароматом, будто я внезапно очутился в кусте цветущей сирени. - Ну-с, мистер Питер Феникс, чем могу быть полезен? - спрашивает шеф. Однако в кабинете присутствует третье лицо, и я машинально и неловко взглядываю на алую тунику. - Говорите спокойно, - заявляет Дрейк. - Бренда - моя приятельница. А я, как человек наивный, ничего не скрываю от своей приятельницы. Надо полагать, что в один прекрасный день это меня погубит. - О, Билл! - укоризненно мурлычит дама бархатным голосом. - Я просто хочу информировать вас о том, что со мной произошло сегодня утром. - И что же именно? - Один полисмен, по фамилии Хиггинс, предложил мне работать на него. - Не кощунствуйте, Питер, - отечески укоряет меня Дрейк, - Хиггинс не полисмен, а инспектор полиции. Я молчу, и Дрейк с любопытством осведомляется: - Значит, он предложил вам работать на него? Но вы уже работаете на меня. Вы сказали ему об этом? - Нет... Зато он много чего мне сказал. И пригрозил, что в любой момент может свести меня в участок, потому что у меня нет паспорта. - И вы уступили? - А что мне оставалось? - Правильно, - кивает Дрейк. - Выбор у вас был небольшой. Но поскольку вы мне обо всем рассказали, это не имеет значения. - Да, но меня в любую минуту могут забрать. - Не думаю. Особенно если вы не будете выходить за пределы Дрейк-стрит. Я вас предупреждал, чтобы вы не покидали моей улицы, Питер. - Но если я здесь задыхаюсь... - Моя улица кажется вам слишком тесной? - интересуется Дрейк, явно задетый. - Не в этом дело, сэр. Дело в том, что мне нечего делать. - Бренда, дорогая, посмотрите на этого чудака! - восклицает рыжий. - Вместо того чтобы на коленях благодарить меня за приятную жизнь, он устраивает мне сцены! После чего Дрейк снова устремляет на меня холодные голубые глаза и спокойно заявляет: - Будет вам дело, Питер, будет! Вы, должно быть, считаете меня последним дураком, если думаете, будто я вам плачу, чтобы вы прогуливали новый костюм по Дрейк-стрит. 3 Прогуливать новый костюм - такова пока моя единственная обязанность. И надо признать, что для этого ответственного дела территории Дрейк-стрит вполне хватает. Верно, моя профессия предполагает, что я должен много наблюдать, но никогда раньше мне не приходилось терять столько времени на бесплодное зеванье по сторонам. Я начинаю свыкаться с бытом улицы, распознавать отдельных ее обитателей и даже завязывать знакомства. Правда, не с приближенными шефа, а с разной мелюзгой вроде официантов в заведениях, официанток в клубах, швейцаров и книготорговцев. В жизни Дрейк-стрит, как в любой жизни, есть периоды приливов и отливов. Первый прилив - в обеденный час - недолог и сосредоточен главным образом возле кафе, итальянского ресторана и книжных магазинов. Второй прилив, куда более продолжительный, начинается в конце рабочего дня и завершается часам к трем ночи. Его высшие точки - заведения со стриптизом. Единственным исключением и оплотом постоянства в этом вечном чередовании приливов и отливов является закусочная; и если она открыта не все 24 часа в сутки, а только 22, то это потому, что персоналу надо делать уборку и приводить в порядок зал. В обеденный час, прежде чем нанести привычный визит вежливости итальянцу, я захожу в книжный магазин, который размещается рядом с первым по порядку клубом. Вдоль стен обширного помещения стоят стеллажи с грудами фотожурналов, доставленных из Дании, США и ФРГ, а у стеллажей простаивают господа в черных котелках и черных пиджаках, явившиеся сюда из ближайших контор, чтобы посвятить час обеденного перерыва самообразованию. Каждый перелистывает свой номер журнала, не обращая внимания на соседа, и лица у всех этих людей такие торжественные и сосредоточенные, будто они находятся не в порнографическом книжном магазине, а в соборе святого Павла. Пробираясь между истовыми богомольцами, я прохожу в задний отсек, где кроме хозяина, мистера Оливера, помещаются самые взрывоопасные материалы. Здесь на цветных открытках, иллюстрациях журналов и разного рода пособий представлена вся гамма извращений от гомосексуализма до садизма. Само собой разумеется, продажа этих товаров, как и литературы, находящейся в первом помещении, беспощадно преследуется законом, но что поделаешь - инспектор Хиггинс остался без индикатора и, следовательно, не может знать, что творится на Дрейк-стрит. - Добрый день, мистер Оливер! - Добрый день, мистер Питер! Хозяин доволен моим появлением: будет с кем поболтать, а к тому же собеседник предложит ему ароматную сигару, которую купил специально для него и которая, с учетом литературных интересов мистера Оливера, носит марку "Роберт Бернс". Правда, в мое отсутствие он тоже не скучает, заполняя свободное от бизнеса время чтением "Диалогов" Платона. - Чашку кофе, мистер Питер? - Благодарю, с удовольствием. Кофе он варит сам в стеклянной колбе - классическим способом, которому широко популярное "на континенте" экспрессо в подметки не годится. Вообще мистер Оливер, как истинно британский патриот, с неизменным предубеждением смотрит на все, исходящее от континента, и глубоко убежден, что не Британские острова входят в состав Европы, а наоборот, Европа является некой провинцией Британских островов. И когда на Ла-Манш ложится туман, мистер Оливер не преминет уведомить вас, что "сегодня континент отрезан от острова". Бедный континент! - Сигару, мистер Оливер? - С удовольствием, мистер Питер. - Как идет бизнес? - О, на порнографию всегда хороший спрос. Это не классика. В окошечко перегородки заглядывает анемичное лицо, увенчанное котелком. Клиенту нужен последний номер журнала "Хомо" - заглавие, не требующее комментариев. Пренебрежительным жестом мистер Оливер протягивает клиенту журнал, а деньги швыряет в ящик. Раньше мой новый знакомый выставлял в этом самом магазине тома английской беллетристики - от Смоллета до Джойса. Именно эта любовь к благородной классике привела его на порог банкротства. - Мистер Дрейк спас меня. "Выбросьте весь этот мусор, - сказал он мне, - и переходите на современность". "Какую современность?" - спросил я, как последний простачок. "Секс и насилие, - сказал он, - разве вы не знаете, на что сейчас самый высокий спрос?.." Положа руку на сердце, мистер Питер, скажу, что эти артикулы не в моем вкусе, но что делать, когда над тобой повисает угроза банкротства... Он смотрит на меня широко раскрытыми выцветшими глазами, будто в самом деле ждет ответа, но я знаю, что ответ ему не нужен и что вопросительное предложение - всего лишь литературный прием. - У мистера Дрейка девиз: "Деньги не пахнут". Это, может быть, некрасивый девиз, но, к сожалению, совершенно верный. В конце концов, мы только продаем то, что нужно этим господам, которые каждый день торчат у стеллажей. Что они требуют, то мы и поставляем, не так ли? Я успокаиваю его, заявляя, что это, пожалуй, так, хотя он не нуждается в успокоении, он давно привык вознаграждать себя за житейские разочарования духовной пищей, например "Диалогами" Платона. Мы еще немного беседуем о том о сем, причем я выступаю главным образом в роли слушателя, пока мне не приходит в голову, что пора заглянуть к итальянцу и посмотреть, что он там делает. Само собой разумеется, итальянец делает спагетти, пиццы и все прочее, что только может делать итальянец, если он держит ресторан. Что касается самого заведения, то главное его украшение - всевозможные медные сосуды, начищенные до ослепительного блеска и развешанные по стенам и под потолком вперемешку с копчеными окороками и колбасами. В начале обеденного часа дюжина мраморных столиков заведения обычно густо населена, и потому я прихожу сюда только к часу дня, когда здесь можно есть, не опасаясь, что в любую минуту тебе в бок вонзится чей-то локоть. В это же время - когда схлынет толпа проголодавшихся служащих и случайных едоков - ресторан посещают его завсегдатаи, в том числе и адъютанты Дрейка - траурный красавец Райт и болгарин Михаил Милев, или, как его тут по-свойски называют, Майк. Этот болгарский Майк - человек сравнительно молодой, хотя какой именно смысл вложен в это слово, сказать трудно. Мальчишкой я считал, что если человеку стукнуло тридцать, то он уже старик. А Милеву уже давно перевалило за тридцать, он уверенно приближается к следующему десятилетию. Помимо возраста, о нем трудно сказать что-либо определенное: особых примет он не имеет и вообще все у него слишком обыкновенное. До того обыкновенное, что нечего ни описать, ни запомнить, не считая его привычки - а она, как известно, вторая натура - держать себя с подчеркнутой важностью и самоуверенностью. Оно и понятно. Надо же чем-то возмещать нехватку собственного достоинства и уверенности в себе. Милев выступает так торжественно, будто принимает парад королевской гвардии перед Букингемским дворцом; делает заказ таким громким голосом, будто весь ресторан обязан знать, что этот господин сегодня будет есть не что иное, как бифштекс с макаронами, процесс еды сопровождает такой жестикуляцией, будто не обедает, а дает уроки хороших манер за столом. Той же претенциозностью блистает его костюм, который ясно показывает, что Майк полностью в курсе всех модных веяний на Карнеби-стрит. Впрочем, не считая ярких шейных платков, воротничков особого покроя и обуви на двойном каблуке, костюм Майка чаще всего состоит из синей хлопчатобумажной куртки и таких же брюк - традиционного рабочего костюма американских скотоводов, который неизвестно почему стал в наше время символом шика у молодежи. Отношения между ковбоем Майком и этим агентом похоронного бюро Райтом, насколько можно судить со стороны, весьма прохладны и чаще всего исчерпываются пожеланиями доброго дня. Это уже кое-что, если учесть, что мне, например, даже такое обычное приветствие не полагается, хотя оба они прекрасно знают, что их шеф - и мой шеф. А может, именно поэтому оба смотрят сквозь меня как сквозь стекло. Для них я - всего лишь неизвестно откуда взявшийся выскочка. А выскочки вызывают неприязнь во все времена и на всех меридианах. Сытный обед у итальянца навевает мечтательное настроение, и я начинаю грезить об обширных прериях, то бишь простынях обширной кровати в "Аризоне", куда и отправляюсь. Поднявшись к себе в номер приняв горизонтальное положение, я просматриваю дневной выпуск газеты. Вернее, пробегаю только заголовки, ибо по опыту знаю, что коварная дремота скоро одолеет меня. А содержание газеты подождет до вечера. Как известно, вечер - самая тягостная часть дня в скучной гостинице и в чужой стране. Часа в четыре я отправляюсь в закусочную и, чтобы приободриться, выпиваю чашку кофе. Затем произвожу очередное нарушение закона - покидаю Дрейк-стрит и располагаюсь на скамейке в сквере. Мои наблюдатели давно свыклись с этими нарушениями и смотрят на них сквозь пальцы, потому что спокойно могут следить за мной через окно закусочной и между делом сыграть партию в покер. Вытянув ноги, я сижу на скамейке и веду наблюдение, объект которого не имеет ничего общего с моими профессиональными интересами. Это - дети квартала. Они играют в классики или катаются на велосипедах по дорожке. После прокопченного желоба Дрейк-стрит эта картина в самом деле навевает душевный покой. Затем, если мне уже окончательно нечего делать и окончательно надоело торчать в кафе с красоткой из Реммон-бара, я одолеваю несколько метров тротуара до ближайшего клуба и спускаюсь в розовый полумрак, чтобы выпить дозу виски под звуки очередной стрип-мелодии. Что касается солистки, исполняющей вечный номер программы, она так же неинтересна, как и глазеющие на нее из зала самцы. Вечный номер обнажения плоти... А плоть жалка, как утверждают французы. Особенно та, которую предлагает своим клиентам Дрейк-стрит. В ее клубы нанимаются либо впавшие в лютую нужду студентки, привлеченный возможностью заработать лишний фунт, либо труженицы тротуара, они двигаются, как автоматы, и раздеваются, как автоматы, в ритме неизменного бурлеска. Потом - опять захожу к итальянцу. Потом - опять "Аризона". Если Дорис не дежурит внизу, я приглашаю ее в номер, угощаю стаканчиком виски и завожу разговор. По вопросам быта Дрейк-стрит Дорис - куда более полный и надежный источник информации, чем годовая подшивка "Таймса". - Вы - замечательная женщина, Дорис, - говорю я, чтобы расположить ее к себе. - Здоровый дух в здоровом теле - вот что вы такое. - О, вы ужасный льстец, мистер Питер, - отвечает Дорис и слегка розовеет. - Ничего подобного. Я говорю сущую правду. Стоит только посмотреть на вас, а потом на некоторых других... - О, если вы сравниваете меня с уличными женщинами... Но что делать, надо же людям как-то жить... Эта фраза, впрочем, как и любая другая, для меня - удобный повод для того, чтобы небрежно поинтересоваться, как, в сущности, живет тот или иной обитатель Дрейк-стрит, или за счет чего живет, или как жил раньше, - словом, наметить Дорис исходные позиции, после чего начинаются непринужденные и обильные словоизлияния. Ими она вознаграждает себя за целый день принудительного молчания во время уборки комнат или дежурства. - Мисс Бренда Нельсон? О, она сначала выступала в "Еве", самом большом кабаре мистера Дрейка, вы там, конечно, были. Всего пять лет назад "Ева" была единственным предприятием, а теперь видите, как все изменилось, кто оказался на пороге разорения, кто решил закрыть заведение, а мистер Дрейк давал собственнику ссуду или выкупал предприятие; так наша улица и превратилась в Дрейк-стрит. Со мной и братом было то же самое, мы уже собирались закрыть гостиницу, так что мы в самом деле должны быть благодарны ему за то, что он выкупил "Аризону" и оставил нас здесь работать за проценты... - Да, действительно, - перебиваю я. - А Бренда? - О, мисс Бренда - стреляная птица. Она так закрутила голову старику своими позами и своим недоступным видом и так вошла к нему в доверие, что теперь он без нее ни шагу. Она страшно хитрая, мистер Питер, уж вы поверьте. Раз я говорю, то так оно и есть. - А эта другая, Линда Грей? - Ее я плохо знаю. А раз не знаю, не стану говорить. Она поет в "Еве", говорят, божественно. Кое-кто считает, что она достойна лучшей участи, чем сцена кабаре, но я, как вы понимаете, не из тех, кто может ходить в "Еву" и слушать Линду Грей или кого там еще... - Говорят, она ходит с этим, с болгарином, - делаю я выстрел наугад. - Не может быть, - энергично мотает головой Дорис. - Линда с таким не пойдет, уж можете мне поверить. Она метит повыше. Очень ей нужен какой-то болгарин!.. О, мистер Питер, извините, я забыла, что вы тоже болгарин... Только вы - совсем другое дело, это я не ради комплимента, вы - совсем другое дело... Я готов поинтересоваться, в каком смысле, но молчу, чтобы не ставить бедняжку в неудобное положение. Другое дело? Чепуха. На Дрейк-стрит и в окружении Дрейка все - одного поля ягоды. - Вы - серьезный человек, - продолжает Дорис свою хвалебную песню. - Я серьезного человека за версту вижу. А этот Майк и года здесь не пробыл, а уже торгует наркотиками на перекрестке... - Зачем же ему торговать наркотиками? Он ведь работает на Дрейка? - Ну и что, если работает? Вы думаете, он в золоте купается? Когда человек не может без карт и без проституток, как Майк, ему надо много денег. - Значит, мистер Дрейк торгует и наркотиками? - неосторожно интересуюсь я. - О-о-о, этого я не сказала! - предостерегающе поднимает руку Дорис. Потом нагибается ко мне поближе и негромко предупреждает: - Здесь, на этой улице, мистер Питер, есть вещи, о которых не говорят. Или в эту минуту, или позже - словом, в самый разгар беседы, на лестнице слышен зов: - Дорис, где ты? - Брат зовет, - поясняет моя собеседница, чтобы я не подумал, что ее ищет любовник. - Пойду сменю его, а то ему потом сидеть на дежурстве всю ночь. И, одним духом опорожнив стакан, чтоб виски не пропадало зря, Дорис желает мне спокойной ночи и выбегает из комнаты. Спокойной ночи. В комнате с ободранной мебелью, навевающей безграничную тоску. На улице, где много такого, о чем не говорят. Перед лицом неизвестности, таящей такое, чего пока угадать нельзя. Спокойной ночи. Уже две недели я прогуливаю новый костюм по Дрейк-стрит. Раз утром в закусочную, где я допиваю свой кофе, врывается слегка запыхавшийся Боб и сообщает, что шеф немедленно требует меня к себе. Немедленно значит немедленно, и коренастая горилла стоит и ждет, чтобы я поднялся со стула, после чего ведет меня в генеральный штаб. Кабинет Дрейка и вправду похож на штаб: кроме шефа, здесь находятся Бренда, Райт, Милев и еще какой-то тип, которому далеко за сорок и которого все присутствующие называют мистером Ларкиным. На этот раз Дрейк обходит мое умение воскресать. Он просто указывает на кресло и поясняет: - Садитесь и слушайте, Питер. Слушайте внимательно, потому что вам, возможно, придется взять слово. Я сажусь, закуриваю сигарету - собственную, а не из ониксовой шкатулки - и превращаюсь в слух. Говорит Майк Милев. По-видимому, он только начал свое выступление, и я вряд ли упустил что-нибудь важное. - Мистер Дрейк совершенно прав: поездка Райта не принесла успеха, но я же не мог знать, что мои приятели, все трое (значит, был и третий, отмечаю я) окажутся такими трусами, что поделаешь, с годами люди меняются, и с этими тремя у меня уже давно нет контактов, но, как я уже неоднократно вас информировал, связи у меня там весьма широкие, исключительно широкие, да что делать, если большинство моих людей не знает английского, а те, кто знает, оказались непригодны для дела... Вышеприведенный абзац - весьма сокращенная версия его монолога. Милев говорит с излишней горячностью, и поскольку торопится - делает ошибки, а сделав ошибку, старается ее исправить, а поскольку по-английски говорит плохо, то и поправки не помогают, так что слушать его утомительно, и Дрейк наконец замечает: - Покороче, Майк. И не увлекайтесь пояснениями, потому что вы забываете главное. - Я хочу сказать, что теперь, когда я установил два действительно надежных канала через Мюнхен и вообще связи с надежными людьми, все можно построить на прочной основе, и моя комбинация вступит в действие в ближайшее время... Чтобы выразить эту несложную мысль, ему требуется немало времени, и Дрейк снова его перебивает: - А как вы себе представляете эту комбинацию? - Очень просто. Я уже вам сказал, что у моих людей собственные машины. - Ну и что же? - спрашивает шеф. - Это решает проблему переброски товара от турецкой границы до югославской. - Конечно. Но ведь сначала товар нужно переправить через саму границу. - Здесь, в Лондоне, я не могу ответить на этот вопрос в подробностях, - отвечает Милев. - Подробности мы обдумаем, когда мои люди установят контакт с надежными людьми в пограничных селах. - Дело не в подробностях, а в самом общем решении, - терпеливо разъясняет Дрейк. - В двух словах: как вы представляете себе переброску через границу? - Есть разные возможности. В некоторых местах приграничная полоса совсем узкая или очень удобная - скалистый хребет или каменная осыпь. Можно просто перетащить товар волоком с турецкой стороны на канате. Или зашвырнуть при помощи соответствующего приспособления. Или переправить на воздушном шаре. Это может сказать только специалист. - А вы что скажете? - Я могу снабдить вас топографией нескольких подходящих мест на обеих границах и организовать перевозку товара через страну. Если иметь в виду его количество, это немало. - Да, конечно, - соглашается Дрейк. - Однако недостаточно. Нам нужно не много и не мало; нам нужно, чтобы товар попал из Турции в Югославию целым и невредимым. Милев молчит, пытаясь выжать из себя удовлетворительный ответ. Остальные тоже молчат, но эта тишина, кажется, не помогает мыслителю, а только сковывает его. - Могу предложить и другой вариант, - заявляет он наконец. - Если ваши люди сумеют ввезти товар в страну, я беру на себя его переброску в Югославию при помощи моих людей. Та граница, знаете ли, куда доступнее. Там бывают празднества, на которые съезжаются жители сел по обе стороны границы, и всякое другое... Дрейк задумчиво смотрит на оратора и качает головой: - Видите ли, Майк, если наши люди сумеют ввезти товар, они сумеют его и вывезти. Вы знаете, что подобные операции уже проводились и без вашей помощи. К сожалению, чаще всего они кончаются полными убытками. Несколько месяцев назад вы предложили мне проект, на который мы потратили много времени и средств. Он звучал по-другому. - Я и сейчас считаю, что этот проект осуществим, - заявляет Майк и с достоинством выпрямляется. - И если вы разрешите прощупать почву, я гарантирую, что в самое непродолжительное время мои люди дадут точные сведения об удобных местах и даже найдут подходящий способ переброски. А дальше пусть решают специалисты. - Это уже другое дело, - кивает шеф. - Именно это я и хотел от вас услышать: существует ли реальная возможность преодолеть границу и способны ли двое ваших людей снабдить вас точной информацией по этому вопросу, а потом, естественно, и организовать переброску? - За это я ручаюсь, - напыщенно заявляет Милев. - А вы, Ларкин, что скажете? - оборачивается Дрейк к незнакомцу. Минуту-другую Ларкин не издает ни звука. Если судить по выражению его лица, можно подумать, будто он вообще поклялся никогда в жизни не открывать рта: тяжелый, неподвижный взгляд, плотно сжатые челюсти и скобки отвесных морщин в углах рта отнюдь не свидетельствуют о словоохотливости. - Можно, - говорит наконец он. - То есть? - поднимает брови Дрейк. - Можно, повторяет незнакомец. - Если существуют реальные возможности и если Майк обеспечит точную информацию, мы дадим технику. - Надеюсь, не воздушные шары, - ворчит шеф. - Мы дадим технику, - тяжело произносит Ларкин, не давая себе труда уточнить, включает ли он в это понятие воздушные шары или нет. - Чудесно, - кивает шеф. - А что вы думаете, Райт? - Я думаю, как организовать связь. - Какую именно? - интересуется Дрейк. Длинными нервными пальцами музыканта Райт проводит по еще более длинным волосам и поясняет: - Как организовать связь с теми двумя в Болгарии... - Переписка тайнописью, - торопливо подсказывает ему Милев. - Это хорошо, пока нет подозрений, - сухо замечает красавец. - Но мы должны быть готовы и к такой возможности. - Каким же образом? - любопытствует шеф. - Если придется, пошлем человека на место. - Но ведь вы уже были там? - Нужен местный человек. Майк... или этот новый... - Зачем тогда и нужен этот новый, если не сможет сделать такого простого дела, - не выдерживает Милев. - А почему бы тебе самому его не сделать? - рычит Дрейк. После секундного молчания Милев бормочет: - Мое возвращение сопряжено с большим риском... но если вы решите, что оно необходимо... - Бренда, вы сегодня очень молчаливы, дорогая, - обращается шеф к своей приятельнице. Алая дама - впрочем, сегодня она изумрудно-зеленая - затягивается сигаретой в длинном мундштуке и бархатным голосом мурлычет: - Я играю роль публики, Билл. А дело публики - молчать. Следующая очередь - явно моя. Но мне приходится подождать. - От ваших рассуждений у меня высохли мозги, - жалуется Дрейк, поднимаясь из-за письменного стола. - А о горле и говорить нечего. С этими словами он, наверное, нажал невидимую кнопку, потому что через минуту в кабинет вступает Ал, катя перед собой с подобающей случаю торжественностью передвижной бар с бутылками и стаканами. В обширном кабинете, освещенном хрустальными люстрами и отгороженном от мира плотными шторами, наступает известное оживление, потому что присутствующие пользуются случаем не только промочить горло, но и размять ноги. Однако оживление это царит недолго. Шеф берет стакан и снова садится за стол, что заставляет всех остальных тоже занять свои места. - Ну, Питер? Удалось вам поймать нить нашей беседы? - обращается Дрейк ко мне. - Да, я слушал внимательно. - И каковы ваши впечатления? - Трудно сказать в двух словах, сэр. - Зачем же в двух? Скажите в двустах. Сделайте подробный анализ. Ведь вы знаете эту страну, а не я. - Но я не знаю, о каком товаре речь. - Товар есть товар. Что там знать? - Лично меня не интересует, что это такое, - поясняю я. - Но когда речь идет о контрабанде, вес и объем - самое главное. - Считайте, что мы хотим перебросить груз солидного веса и объема. Например, тонну голландского сыра. Если это много, так скажите, что много. Я молчу, занятый размышлениями, и Дрейк добавляет: - Вы слышали проект Майка? А теперь я хочу услышать ваши соображения по этому проекту. - Проект интересный, - говорю я. - Интересный для романа. Ни на что другое он не годится. - То есть болтовня на ветер? - рычит шеф. - Грубо говоря, да. - А почему? Да говорите же! И без громких фраз. Мне нужен анализ, а не фразы. - Во-первых, по вопросу о границе. Не знаю, когда мистер Майк в последний раз видел границу и видел ли ее вообще, кроме как из окна поезда, но положение на ней уже много лет совсем не такое, чтобы баловаться контрабандой. - Но это все же довольно длинная граница, - замечает Дрейк. - Вы не допускаете, что на ней могут быть удобные для нас места? - Удобные места лучше всего и охраняются, поскольку пограничники не хуже нас понимают, что они удобные. Не знаю, представляете ли вы себе вообще, какое там положение... - А вы представляете? - перебивает Майк. - Или просто импровизируете? - Мне не нужно ничего представлять. Я знаю. И если вам описать отдельные приграничные зоны, сигнальные установки и прочие методы охраны, вы и сами поймете, что проекты мистера Майка - фантастика чистой воды. - Я сказал, что считаю самым уместным организовать переброску по воздуху, а не через ваши установки, - напоминает Милев. - Помолчите, - прерывает его Дрейк, правда не повышая тона. - Будете говорить, когда вас спросят. - По воздуху - дело другое, - признаю я. - То есть другой роман, не менее фантастический. Я уже сказал, что вдоль границы существуют зоны, каждую из которых тем или иным образом надо преодолеть. Только никто вас туда не пустит. Население все время начеку, не хуже пограничников. Конечно, если "по воздуху" означает пролететь над страной, тогда дело другое. В таком случае придется проанализировать состояние ее военно-воздушных сил. - Значит, по-вашему, реального решения нет? - спрашивает Дрейк. - Этого я не говорил, сэр. Я только говорю, что проект, который мы сейчас обсуждаем, - фантастический проект. - Не уклоняйтесь от моего вопроса, Питер! - рычит шеф. - Я не уклоняюсь. Просто сейчас я не готов дать ответ. - Хорошо. Что вы еще скажете? - Ничего, разве что на второй границе нас ждут те же трудности. И от всех этих приграничных праздников с точки зрения контрабанды мало толку. - Если хотите возразить, Майк, сейчас самое время. Но Милев уже овладел собой. - Какие там возражения! Это просто болтовня. - Которую можно проверить, - уточняю я. - И которую может подтвердить любой человек, знакомый с системой пограничного контроля в Болгарии. - Это болтовня! - повторяет Милев. - Я уже сказал, что берусь осуществить свой проект. А раз я обещаю... - Кто еще выскажется? - спрашивает шеф. - Вы, Райт? Красавчик проводит длинными пальцами по длинным волосам и замечает: - Мне кажется, что мы вынуждены выбирать между одними голыми заверениями и другими голыми заверениями. А это нелегко. - Только что вы говорили не об уверениях, а о реальности, - напоминает Дрейк. - Я не имел в виду связи Майка в Мюнхене, а не положение на границе. - Ларкин? Ларкин молчит, будто не слышит. Проходит немало времени, прежде чем он открывает рот. - Когда мистер Питер будет готов ответить на вопрос, тогда я выскажусь. - Значит, вы считаете, что проект Майка вообще не стоит обсуждать? Ларкин снова устремляет в пространство тяжелый взгляд, и когда ему надоедает рассматривать обои на стене, роняет: - Товар, о котором мы говорим, стоит крупных денег, Дрейк. Я наблюдаю за ним украдкой и все время спрашиваю себя, уж не обманываюсь ли я. Но нет, я не обманываюсь. То есть я действительно буду страшно удивлен, если окажется, что я обманулся. Это непроницаемое лицо, эта недоверчивость, которая запрятана где-то глубоко, но которая есть вторая натура, выдают в нем полицейского. И этот взгляд, который избегает вашего взгляда, но внимательно изучает вас, если вы смотрите в другую сторону; и привычка говорить как можно меньше и только самое необходимое; и хорошо скрытое напряженное внимание, с которым он ловит каждое чужое слово, - все это выдает в нем полицейского. - Ну ладно, - вздыхает Дрейк и встает, бросая тоскливый взгляд на тележку с бутылками. - Пока хватит! Мы тоже встаем. Я направляюсь к двери и жду, что вслед мне прозвучит естественная в данном случае фраза: "Питер, вы останьтесь". И она действительно звучит, но касается не меня: - Ларкин, я попросил бы вас остаться. Уже второй час, и ресторан почти пуст. Я сажусь у самого окна, чтобы оттуда понаблюдать за кафе по ту сторону улицы, которое я так часто изучаю изнутри. Я только что заказал телячью отбивную, заказ принял Джованни, бакенбарды которого напоминают пару отбивных, как вдруг за спиной раздается знакомый голос: - Можно сесть с вами? Когда человек в чужой стране слышит родную речь, ему положено умилиться или прослезиться. Но я почему-то ничего такого не чувствую. - Конечно, пожалуйста, садитесь. Майк садится напротив меня, берет меню и начинает изучать его с таким сосредоточенным видом, будто это не меню, а Хартия прав человека. Это меню он давно знает наизусть, и всем заранее известно, что он закажет бифштекс с макаронами, по-болонски или по-милански, но ритуал есть ритуал. - Джованни, будьте добры, бифштекс по-милански! И кьянти, как всегда. Обед проходит в полном молчании, и я уже решаю, что Майк отказался от намерения разговаривать со мной, но он отодвигает тарелку, облокачивается на мраморный столик и заявляет: - Ну и глупо же получилось, а? - Что именно вы имеете в виду? - Да вот, недавно. Двое болгар сцепились на потеху этих англичан... - Да, в самом деле... - ...вместо того, чтобы заранее сесть, поговорить по-человечески и все уточнить. - В самом деле, - снова соглашаюсь я. - Но откуда мне было знать, что Дрейк именно сегодня соберет военный совет! А что касается вас, то я думал, что вас просто хотят использовать там, на месте... И согласитесь, что всякие пограничные зоны и сигнальные установки - совсем не мое дело. - Да-да, естественно. Мы пьем кофе, Милев продолжает пространно рассуждать о том, как все могло бы получиться по-другому, если бы мы заранее могли договориться; но ничего нового не прибавляет. Я же ограничиваюсь тем, что время от времени киваю в знак согласия, чтобы не слишком повторяться. Мы расплачиваемся и направляемся в сторону "Аризоны", но на полпути Майк останавливается и предлагает: - Пожалуй, лучше всего зайти сейчас ко мне и все как следует обдумать. - Куда нам спешить. Откровенно говоря, сейчас я предпочел бы вздремнуть. Он взглядывает на меня, будто проверяя, не шучу ли я, и внезапно меняет тон, переходя на "ты": - Вздремнуть? Да ты в своем уме? Да ведь пока мы тут с тобой прохлаждаемся, Дрейк, может быть, уже решает нашу судьбу? - Так уж и судьбу... - Слушай, ты или валяешь дурака, или слишком наивен. Да ты вообще имеешь понятие о том, что за человек Дрейк? Для него пустить в человека пулю - все равно что поздороваться. Я осматриваю улицу, почти пустую в это время, потом кидаю беглый взгляд на парадное, у которого остановил меня Милев, - неприглядное и полутемное, не внушающее никакого доверия. - Хорошо, - уступаю я. - Раз вы считаете, что нельзя терять времени... Следом за Майком я иду по неопрятной лестнице с полустертыми ступеньками. На втором этаже он открывает своим ключом дверь квартиры и вводит меня в гостиную. Обстановка здесь напоминает мою собственную, гостиничную, с той разницей, что мебели побольше и сама она поновее, а окно выходит в задний двор, загроможденный ржавым железом. - Не хотите выпить? - спрашивает меня хозяин, который снова перешел на "вы". - Нет, спасибо. Не хочется. - Мне тоже. Серьезный разговор лучше вести на трезвую голову. Мы усаживаемся в кресла по бокам небольшого столика. Милев спрашивает: - Ведь вас, кажется, именно выпивка привела в этот квартал? - Да, пожалуй. - Судьба, - уныло качает головой Майк. - Вас - спиртное, меня - юбки... - Причем тут юбки? - спрашиваю я, чтобы не молчать. - А притом, что они не бесплатны, - поясняет хозяин. - И чтобы заработать побольше, я взялся продавать гашиш, а гашиш привел меня к Дрейку... Он замолкает - наверное, решив, что не стоит перегружать меня информацией. Потом вместо обобщения замечает: - А теперь нам обоим надо думать, как убраться отсюда. - Зачем? Здесь не так уж плохо. - Да, конечно! - с издевкой улыбается Майк. - Особенно если вам и дальше будут платить за шлянье по порнографическим магазинам и по закусочным. Но вы не знаете шефа. Он денег на ветер не бросает. И с самого нчала подсчитал до последнего пенса, сколько на вас потратить и сколько на вас заработать, прежде чем отправить вас в морг. - У меня от ваших прогнозов испортилось настроение, - бормочу я. - Вам не кажется, что если кто-то под угрозой, то это, скорее всего, вы? - Верно, вы разнесли мой план в пух и прах, - отвечает Милев. - И Дрейк теперь, наверное, уверен, что я его вожу за нос, хотя у меня такого намерения и не было. Но я ему все еще нужен, хотя бы для того, чтобы высказать мнение о плане, который ему предложите вы. А когда вы это сделаете, ничто не помешает мне разнести его в пух и прах, как вы разнесли мой план. - У меня нет плана, - успокаиваю я его. - Если у вас нет плана, вам прямая дорога на кладбище. Если нет, придумайте хоть какой-нибудь. Вы уже знаете слишком много. Дрейк не оставит вас в живых, если решит, что вы ему больше не нужны. Он молчит, давая мне время вникнуть в то, что сказал, потом переходит к сути дела: - Будет верхом глупости, если мы, болгары, разрешим этому англичанину расправиться с нами... - Раз вы ставите вопрос на национальную основу... - Наше единственное спасение - выработать общий план, для осуществления которого и я, и вы будем одинаково необходимы. Нужно, чтобы это было нечто солидное, в противном случае шеф не одобрит. - Да, это было бы идеально, - соглашаюсь я, рассеянно глядя на клочок задымленного неба над грядой прокопченных крыш за немытым окном. - Так что не держите этот ваш план за пазухой, давайте обсудим его спокойно, - заключает Майк. В эту минуту я улавливаю легкий шум в соседней комнате, что дает мне основание переменить тему: - Там, кажется, кто-то есть... - Это мой соквартирант. Не беспокойтесь. Он ни слова не понимает по-болгарски. - А, ну хорошо. - Предлагаю обсудить ваш план без проволочек, неизвестно, когда Дрейку вздумается снова вызвать нас. - У меня нет никакого плана. - Слушайте, - говорит Милев, стараясь сохранить спокойствие. - Вы не дурак, но и я не так глуп, как вы думаете. Я знаю, что у вас есть план. И еще знаю: вы поэтому разгромили мой план, чтобы подсунуть шефу свой. Но я могу поступить с вами точно так же, как вы со мной. Существует тысяча способов посеять недоверие. Поэтому говорю вам еще раз, не хитрите. Лучше откройте карты, пока не поздно. - Кажется, мы говорим по-болгарски, а не понимаем друг друга, - сокрушенно говорю я. - Неужели вам непонятно, что это значит: нет у меня никакого плана. Понимаете, нет! - Вы действительно считаете меня дураком, - повышает тон Майк Милев. - Смотрите, как бы сами не оказались в дураках! Думаете, мне не ясно, что вы изо всех сил стараетесь спихнуть меня и сесть на мое место! Я знал, что вы этого захотите, как только увидел вас на Дрейк-стрит. Это известная наша слабость подставлять друг другу ножку. Только здесь не Болгария. И законы на Дрейк-стрит другие. И прежде чем вы на меня замахнетесь, вас не будет на свете. Так что я спрашиваю в последний раз: будете вы действовать со мной заодно или... - Почему бы и нет, - я пожимаю плечами. - Но если вы ждете, что я вытащу из кармана план, которого нет, то... В эту минуту он что-то достает из кармана. И это что-то, конечно, пистолет, который он самым непринужденным образом направляет мне в грудь. - Некогда торговаться, голубчик, - несколько театрально заявляет Майк (должно быть, чтобы объяснить появление пистолета). - Застрелю и глазом не моргну. Здесь, на Дрейк-стрит, никто меня за это не упрекнет. Законная оборона при нападении. Ну? Я не уверен, что он выстрелит. Возможно, это тоже поза - ведь у него слабость к позам. Но никогда нельзя знать наверняка, куда эта слабость заведет человека. И потому я внезапно поднимаю столик и обрушиваю его на Милева. Тот падает в кресло, я бросаюсь к нему и вырываю пистолет. После чего швыряю оружие как можно дальше - в окно, вернее, в стекло, потому что окно закрыто. Я готов удалиться, но в комнату вдруг врывается сосед Майка должно быть, привлеченный шумом схватки. В знак сочувствия он подпирает меня кулаком и кидает на Майка, который делает то же самое. Словом, англо-болгарская дружба, кажется, будет продемонстрирована на моем горбу. Но эти двое - совсем иного калибра, чем Ал и Боб. Но я стараюсь внушить им, что за любую шалость приходится расплачиваться. Наконец, повалив их друг на друга в угол дивана, я покидаю квартиру Майка. - О мистер Питер! Вам, кажется, опять досталось! - сочувственно заявляет Дорис. - Как только брат вернется, я сбегаю в аптеку. - Не беспокойтесь, - говорю я. - Не стоит обращать внимание на такие пустяки. Беглый осмотр в зеркале убеждает меня, что отделался я в самом деле пустяками: синяк под левым глазом и царапина над правой бровью. Нет, этой паре далеко до дрейковых горилл! Не тот размах. И мускулатура не та. Позже, уже умывшись и заняв любимое - горизонтальное - положение на кровати, я начинаю размышлять и прихожу к выводу, что в какой-то мере недооценил своего противника. Майк вполне способен выпустить в меня целую обойму из темного подъезда. Для этого не нужны ни мускулы, ни бицепсы. А главная цель его жизни сейчас - убрать меня с дороги. И если дорога называется Дрейк-стрит, убрать человека не так уж трудно. Пожалуй, было бы умнее конфисковать пистолет, вместо того чтобы выбрасывать его во двор, откуда Майк в любую минуту может его забрать. Ну конфисковал бы я этот пистолет, а дальше что? Ясно как белый день, что ничего; он найдет себе другой. Это не так уж трудно в этом квартале, на этой улице. Взвешивая ситуацию, я, должно быть, засыпаю, потому что мне вдруг начинает казаться, будто кто-то настойчиво трясет меня за голову, и я не сразу соображаю, что трясут не голову, а дверь. Наверное, я довольно долго предавался рассуждениям о Майке и прочем: в комнате уже темно, за окном - ночь. - Кто там? В чем дело? - спросонья спрашиваю я. - А, вы здесь! Почему не открываете? - слышен за дверью рев одной из горилл, непонятно, какой именно. Я встаю и открываю дверь. Передо мной - массивный шкаф по кличке Ал. - Вы что, померли? - Пока еще нет, - невозмутимо говорю я. - В чем дело? Пожар, что ли? - Вас зовет шеф. - Ладно. Убирайтесь. Сейчас приду. В ответ Ал демонстративно усаживается в кресло и красноречиво смотрит на часы. - Я же сказал, что приду сам. Не потеряюсь, знаю дорогу. - Ничего вы не знаете, - рычит Ал. - Шеф в другом месте. Даю вам пять минут. Через пять минут мы уже шагаем по Дрейк-стрит, а немного позже, к моему удивлению, выходим на широкую улицу. Потом сворачиваем раз, другой и подходим к ярко освещенному зданию, на фасаде которого алеет неоновая надпись: "ЕВА". Машинально следую за своим провожатым в обильно освещенный, но еще пустой вестибюль, полный показной и фальшивой роскоши. Здесь и позолоченная гипсовая лепнина на стенах, и красный бобрик на полу и множество зеркал. Да, это не скудные подвальчики Дрейк-стрит! Мы минуем транзитом вход в зал, задрапированный бархатными занавесками, и, проследовав по узкому коридору, через дверь с надписью "Офис" попадаем в другой коридор, кончающийся другой дверью. Горилла нажимает кнопку звонка. Над дверью вспыхивает зеленая лампочка. Он делает мне знак: мол, входи! - А, вот наконец и вы! - восклицает шеф, небрежно расположившийся за письменным столом. - Неужели вас до сих пор били? - Кто бил? - с невинным видом осведомляюсь я, усаживаясь в кресло. - Об этом вы сейчас расскажете, Питер. Мои личные сведения исчерпываются скромной информацией, начертанной на вашей физиономии. - Надеюсь, ее неполнота вас не расстраивает, - замечаю я. - Конечно, нет. Мне это безразлично. В конце концов, не меня же били. Но все-таки вы должны поделиться. Я нерешительно осматриваюсь, словно колеблюсь, выполнять распоряжение или не стоит. Это помещение значительно меньше кабинета Дрейка на Дрейк-стрит, но зато обставлено сверхмодно: гармония фиолетовых и серебристо-серых тонов, обилие стекла и полированных плоскостей, шелковые драпри, - словом, экстравагантность, не поддающаяся описанию. - На меня набросился Майк, да не один, а с приятелем, - сообщаю я, преодолев колебания. - Как это произошло? Я описываю, как это произошло, не вдаваясь в подробности. Шеф молчит и наконец заявляет: - М-да-а... Этого я не люблю. Но на вашем месте я бы ему отомстил. - По-моему, это лишнее. - Нет, не лишнее, потому что теперь он везде начнет похваляться, что задал вам трепку. А это окончательно уронит ваш престиж среди моего персонала. Того и гляди, пойдет молва, что вас слишком часто бьют. - Я не претендую на репутацию гориллы. - Но вы мой секретарь, Питер. А секретарь Дрейка должен быть сильной личностью. Отвечать на это замечание я не считаю нужным, и шеф переходит к другой теме: - Что же теперь? Вы дрожите, как бы Майк не подверг ваш план полному уничтожению? - Чтобы дрожать, его нужно сначала иметь, этот план. - А у вас его нет? - Пока нет. - И вы не в состоянии его составить? - Я не настолько беспомощный. Но и не могу составлять планы на голом месте. - Что вы имеете в виду? С ответом приходится подождать, потому что в эту минуту вторая дверь кабинета - та, что позади письменного стола, - открывается, и в помещении становится светлее. Когда на небосклоне всходит звезда первой величины, на земле всегда становится светлее. На звезде платье из серебристого люрекса, такое длинное и такое узкое, что будь она не звезда, а смертная женщина, она не могла бы двигаться в такой упаковке. Бедра и бюст вызывающе блестят в этой роскошной обертке, но лично меня этот вызов оставляет холодным, потому что когда женское тело кажется отлитым из металла, то него тянет леденящим холодом. Бренда - дама эта не кто иной, как мисс Бренда Нельсон, - плавно скользит по серому бобрику пола в своем серебристом коконе, грациозно помахивая рукой в длинной серебристой перчатке, в руке у нее длинный мундштук. Ей удается благополучно добраться до фиолетового дивана и расположиться на нем в претенциозно-элегантной позе. Подозреваю, что от этой позы у нее очень скоро заболит спина. - Я вам не мешаю, дорогой? - спрашивает она, не давая себе труда взглянуть на меня. - Конечно, нет, дорогая, - отзывается Дрейк, который, в свою очередь, не дает себе труда взглянуть на нее, он сверлит меня своими голубыми глазками. - Так что же вы имеете в виду? - Мне нужно знать хотя бы две вещи; во-первых, данные о товаре... - Товар - наркотики, раз это вас так интересует. - Меня не интересует, что это за товар, наркотики или женские бюстгальтеры. Мне нужно знать, как я уже говорил, вес и объем. - Серьезный вес и большой объем, я вам уже сказал. Я молчу, давая ему понять, что такие общие сведения никакой ценности не представляют и мне от них никакого проку. Но он рычит свое: - А во-вторых? Вы сказали, что вам нужно знать две вещи? - Ну, это проще простого. Вы сами понимаете, что я не стану потеть за горсть медяков. - Пока что я вам не обещал и этого. - А еще удивляетесь, что я вам не предлагаю никакого плана. - Слушайте, Питер! - заявляет Дрейк с чуть заметной угрозой в голосе. - Я вам плачу не за то, чтобы вы позволяли себе разговаривать таким тоном. Я ввел в своей фирме стиль работы, нарушать который не позволю. Я киваю. - Мне это известно. И я не сомневаюсь, что, если понадобится, вы мне продемонстрируете этот ваш стиль. Вы можете меня бить до полусмерти, мистер Дрейк, но в таком случае раз и навсегда проститесь с мыслью, что я вас посвящу в свой план. - Это покажет будущее. - Зачем же заглядывать в будущее? Не разумнее ли теперь же понять, что если вы - человек крайне бесцеремонный, то я - человек страшно упрямый. Упрямый до самоубийства, уверяю вас. - Это покажет будущее, - повторяет Дрейк, не повышая голоса, но с мрачной интонацией. - Чудесно, - заключаю я и встаю с кресла. - Раз вы не способны на большее, зовите ваших горилл. Мне нечего больше сказать. - Я не разрешил вам идти, Питер, - бурчит шеф. - Я просто не хочу отнимать у вас время зря. Разговор окончен. Зовите ваших подручных. - На этот раз вас ждут не подручные, Питер! На этот раз вас ждет наш общий друг, чрезвычайный и полномочный посол смерти. Вообще же я склонен проявить милосердие, которого вы не заслуживаете, и пошлю вас на тот свет без проволочек. Если Дрейк ожидал услышать слова горячей благодарности, то он ошибся, я просто киваю и иду к двери. Если этот тип и на этот раз выдержит, значит, нервы у него стальные. Он выдерживает. Только чуть громче обычного рычит: - Идите сюда, Питер! И не злоупотребляйте моим терпением! - Мне нет смысла возвращаться из-за горсти медяков, сэр, - говорю я, но все же останавливаюсь посреди кабинета. - Я свою жизнь превратил в азартную игру и спокойно могу ее проиграть, но не буду ни вашим швейцаром, на вашим слугой, ни вашей половой тряпкой. Понятно? - Слушайте, ослиная вы голова! Предлагать вам что бы то ни было или не предлагать - это позвольте решать мне. И вопрос о том, ликвидировать вас или нет, тоже буду решать я. Но сначала я должен вас выслушать. Так что садитесь и говорите, а потом увидим. Я колеблюсь, но в эту минуту ловлю знак, который делает мне Бренда; чуть заметное движение ресниц говорит мне: "Садитесь", - она дает понять, что я довел Дрейка до крайних пределов терпения. Что ж, ей лучше знать, она достаточно близко знакома с этим самым Дрейком, и мне лучше послушаться ее. Я возвращаюсь на место и снова погружаюсь в шелковое кресло. - Если я ставлю вопрос о вознаграждении, сэр, то не из нахальства, а из элементарного чувства справедливости. План, который я мог бы вам предложить, - не дурацкие фантазии, а реальная возможность заработать миллионы. И если дело дойдет до его выполнения, я готов все взять в свои руки и провести операцию до мельчайших подробностей. А это значит, что меня ждет известный риск. Ведь обеспечить умелое проведение операции - значит рисковать собственной шкурой. - Довольно хвастать. Говорите по существу. - Сначала говорите вы. - Наоборот, друг мой, наоборот! Я молчу, бессмысленно обводя комнату взглядом, и мне кажется, что металлическая дама снова делает мне знак ресницами. - Хорошо, - уступаю я. - Будь по-вашему. В конце концов, то, что вы услышите, никакой пользы вам не принесет, пока не превратится из проекта в дело. В дело же вам его без меня не превратить. Вам потребуется моя помощь, а не Милева и прочих мелких мошенников. - Вашу честность тоже еще надо доказать, Питер. - Вот вы и заставьте меня доказать ее. Чем больше человек экономически заинтересован жить честно, тем он честнее. - Пока что все ваши претензии - в области общих фраз, - напоминает мне Дрейк. - Перейдем к конкретным фактам. Во-первых, если вы собираетесь перебрасывать гашиш, то это глупость, о которой и говорить не стоит. - Мне лучше знать, глупость это или нет, - хладнокровно возражает шеф. - Потому что на этом деле зарабатываю я, а не вы. - Сэр, мы с вами смотрим на вещи с разных точек зрения. Гашиш - штука объемистая, а цена на него не бог весть какая. Переправлять его трудно, а толку мало. Стоит ли возиться? - Что же вы предлагаете? Бриллианты в двадцать каратов? - Героин. - Героин, мой друг, производят здесь, на Западе. С Востока привозят опиум и делают из него героин. - Значит, надо действовать по-другому. Делать героин на Востоке и везти на Запад в готовом виде. Стоит миллионы, объем невелик - вот это товар. - Вам легко фантазировать. А сделать это гораздо труднее. - Я не фантазирую, а говорю серьезно. Если вы хотите одним ударом сорвать хороший куш, это - единственная возможность. Систематическая переброска объемистых пакетов исключается. И если вы остановились на гашише, то лучше возите его на машинах, как и раньше, и пусть девяносто процентов товара у вас забирают на границе. Шеф погружается в размышления. Потом лезет в кармашек смокинга, достает длинную сигару и начинает аккуратно разворачивать ее целлофановое одеяние, чтобы перейти к следующей операции - отрезанию кончика. А потом, само собой, закуривает. - Хорошо. Этот вопрос мы сейчас обсуждать не станем. Валяйте дальше, - велит Дрейк, направляя на меня струю дыма, чтобы я мог оценить аромат его сигары. - Если вы сможете подготовить пакет героина весом в пять, даже в десять килограммов... - Десять килограммов героина? - Дрейк поднимает брови. - А вы знаете, что это такое в денежном выражении? - Приблизительно. Но когда у вас есть надежный канал, десять килограммов лучше, чем пять или два... - Этот канал должен быть абсолютно надежным, Питер! - перебивает меня рыжий. Надо сказать, что уголек на его физиономии в эту минуту раскален до предела, и это кажется странным, потому что ни перед ним, ни рядом я не вижу ничего похожего на горючее. - Надежный на девяносто восемь процентов, - уточняю я. - Я оставляю два процента на всякие неожиданности. - Бросьте, мы сейчас не говорим о процентах. - У нас в Болгарии, если хотите сказать, что все идет гладко, говорят: как по воде. Я моряк, сэр, можете мне поверить: по воде действительно лучше всего. Не так трясет, как на суше. Я ненадолго умолкаю, чтобы закурить и посильнее разжечь любопытство шефа. - От ваших людей требуется, чтобы они как следует упаковали героин и соответствующим способом прикрепили его к подводной части определенного судна, идущего из Босфора в Варну или Бургас, как решите. И все. Всю остальную часть операции обеспечу я и мои люди. Единственная ваша забота - забрать товар в Вене. Вас это устраивает? - Точнее, если можете! - призывает меня Дрейк. - Можно и точнее: мой человек забирает товар с корабля и перевозит его в соответствующий порт на Дунае, где таким же образом прикрепляет к днищу какой-нибудь баржи. А вы забираете его в Австрии. Чего же еще? Дрейк молчит, наполняя комнату клубами дыма. - В общих чертах ваш план искусителен, - констатирует он наконец. - Но чтобы воплотить его в жизнь, понадобится немало уточнений. - Я готов и к уточнениям. - Например, формы связи. Вы знаете, что это - вопрос очень деликатный. - Связь должна быть очень простой и очень надежной. Когда мы узнаем название судна и время его прибытия в Болгарию, я пошлю моим людям несколько почтовых открыток с самым невинным текстом. А когда героин будет переброшен на баржу, на ваш адрес в Австрии придут другие открытки, такие же невинные. Баржа - тихоходное судно, и хотя бы часть открыток обязательно дойдет. Надо только подумать, где указывать название баржи: на самой открытке, или на марке, или, если угодно, под маркой. Для этого существует сто способов. - А люди? - спрашивает шеф, щурясь от дыма, который сам же и напустил в комнату. - Вопрос с людьми еще деликатнее, Питер! - Людей я вам не дам. Дюжину, две, три дюжины надежных людей, за скромное вознаграждение готовых на все. Но лично я предпочел бы группу в четыре-пять человек; один из них будет всем руководить и за все передо мной отвечать. - Чем меньше помощников, тем лучше, - кивает Дрейк. - И расходов меньше, и шансы на успех выше. Но много их или мало, этих людей надо завербовать. Да еще и контролировать их действия. - Это - мое дело, - заявляю я. - Весь участок от Варны до Вены я беру на себя. Вам остается только считать денежки. - Я сказал, не хвастайте, - бурчит шеф. - Все это еще надо проверить. Тщательно проверить, Питер, прежде чем приступить к операции. - Чтобы приступить к операции, нужно еще одно, - вспоминаю я. - Как вы себе представляете это "одно"? - В виде десяти процентов. - Вы с ума сошли, - заявляет Дрейк без пафоса, но совершенно категорически. - Вы знаете, что это такое - скажем, десять килограммов героина? - В Америке это не меньше десяти миллионов. - По американским ценам работают только американцы, - поспешно объясняет шеф. - Но даже по европейским ценам это - пять миллионов. И у вас хватает наивности верить, что я вам дам пятьсот тысяч, даже если все будет идти как по маслу? - Почему бы и нет? Вам останется не меньше двух миллионов. - Питер, я взял вас в секретари, а не в бухгалтеры, - напоминает Дрейк. - Но раз вы берете на себя и эту обязанность, учтите, что я не один провожу операцию. У меня есть партнер, аппетит у которого побольше вашего. - Ваш партнер возьмет свое на разнице между европейскими и американскими ценами, раз там товар вдвое дороже, как вы говорите. Ваш партнер получит сто процентов прибыли, сэр. А я прошу у вас мизерные десять процентов. - Вы сошли с ума, - качает головой Дрейк и уныло горбится, сокрушенный этим диагнозом. Потом заявляет: - Один процент! Чтобы вы могли оценить мое великодушие! - Я ждал, что вы срежете процент, другой, - вздыхаю я. - Но не думал, что у вас хватит бесцеремонности предложить мне один процент. - Один процент плюс жизнь, Питер! А жизнь дороже всяких процентов. Особенно в вашем возрасте. Он молчит, погруженный в светлую скорбь, потом произносит со вздохом: - Чего бы я только не дал, чтобы быть в вашем возрасте, друг мой! 4 В интимном полумраке "Евы", пропитанном запахами дорогих сигар и дорогих духов, зажигается зеленый луч прожектора. Он выхватывает из темноты глянцевый круг дансинга. На этом круге, в перламутровом конусе света, начинается смертельная схватка женщины с огромной зеленой змеей. Борьба идет под протяжные завывания оркестра. Зрелище в целом довольно противное; я ничего не имею против змеи - безобидной игрушки из зеленого плюша; но смертельная схватка оказывается, в сущности, страстным объятием, а такая картина может служить духовной пищей только психопату. Наш столик находится возле самого дансинга, я попал сюда благодаря неслыханному благоволению шефа, который решил отпраздновать перемирие со своим верным секретарем. Это перемирие - результат долгих и напряженных дискуссий; мне все-таки удалось выторговать два процента в качестве комиссионных за операцию с героином. Честно говоря, меня этот лишний процент мало волнует, даже если он когда-нибудь и обратится в деньги; но Дрейк должен твердо усвоить, что я жизненно заинтересован в нашем совместном мероприятии, и движущая сила этого интереса - денежные знаки. Я отстаивал свои жизненные интересы с таким тупым упорством, что легко мог схлопотать вместо лишнего процента пулю, и уступил только тогда, когда Бренда подала мне очередной знак: "Довольно, хватит!" Особых иллюзий по поводу мимических советов мисс Нельсон у меня нет. Я прекрасно понимаю, что ее симпатии обращены не на меня, а на канал переброски героина, который может принести кучу денег Дрейку, а значит, и ей. И, будучи женщиной разумной, она старается контролировать действия двух представителей сильного пола, слепое упрямство которых может привести к столкновению и ликвидации одного из партнеров; и тогда - прощай, канал переброски, прощай, операция с героином. Словом, я слишком уважаю Бренду, чтобы считать ее способной на иные чувства, кроме алчности. Мулатке, танцующей в лучах прожектора, - женщине, борющейся со змеей, - надоело обвивать плюшевое чудовище вокруг своего тела; она швыряет его на дансинг, вопли тромбона смолкают, начинается бешеная румба; под звуки этой румбы мулатка неистово трясется, так что из связки бананов, составляющей весь ее наряд, во все стороны летят желтые тропические плоды. Один банан падает рядом с моим ботинком, но я небрежно отбрасываю его, - я не любитель бананов, особенно пластмассовых. Конец номера ознаменован аплодисментами правда, довольно вялыми, если учесть, сколько пота бедняжка пролила на дансинге. - Извините, дорогой, мне кажется, эта мулатка слишком вульгарна для заведения такого ранга, - замечает Бренда, протягивая длинную ухоженную руку к бокалу шампанского. Дама пьет шампанское, в то время как мы с Дрейком - люди непритязательные - прихлебываем виски. - Верно, - кивает рыжий; уголек его носа уже сильно воспламенен. - Особенно если учесть, что здесь, на этой самой сцене, вы начинали свою блестящую карьеру. - Не стоит напоминать мне об этом, - сухо замечает дама. - Я не забыла. Но таких вульгарных номеров у меня не было. - Экзотика всегда вульгарна, - бурчит Дрейк. - Примитив, атавизм, грубые страсти... Без вульгарности нет экзотики. - В таком случае замените ее кем-нибудь другим, мой друг. - Я бы заменил, но что делать, если вы больше не желаете раздеваться публично, - дружелюбно отзывается Дрейк. - Я разделась бы сию секунду, если бы это могло вывести вас из равновесия, - говорит Бренда. - Но вас, к сожалению, невозможно разозлить. Дрейк поднимает брови, изображая удивление. - Почему же? Питеру это почти удалось только что. Еще немного, и я познакомил бы его с Марком. Я не знаю, кто этот Марк, но догадываюсь, что речь идет о том самом чрезвычайном и полномочном посланце смерти, о котором шеф уже упоминал однажды. Но Дрейку явно не до погребальных историй; настроение у него поднялось после победного завершения переговоров и дозы горючего. - Ну как, дорогой? Неужели вас не интересует стриптиз в исполнении мисс Бренды? - обращается он ко мне. - Мало вам того, что вы меня сегодня побили по всем статьям; вы еще хотите вовлечь меня в свои семейные недоразумения, - апатично отзываюсь я. - Побил вас? Неблагодарный! Вы выжали из меня столько, сколько еще никому не удавалось выжать из старины Дрейка. Шеф готов сказать еще кое-что по поводу моих успехов, но тут оркестр снова вступает в действие, и на сцене появляется новая солистка, сочетающая в себе женщину и змею. Гибкая самка в золотистом платье покачивается в свете прожектора, на сей раз красном. Сначала она покачивается и извивается просто так, бесцельно, будто для разминки, давая зрителям возможность оценить пропорции ее тела; потом начинает медленно расстегивать молнию на своем одеянии. Молния находится спереди, она прикрыта блестящим воланом, усыпанном алмазами (фальшивыми, конечно), но солистка справляется со своим делом очень медленно, будто совершает невесть какой трудовой подвиг. Потому что цель ее номера - играть на нервах публики. - Кажется, она позаимствовала ваш аттракцион, - замечает по этому поводу Дрейк достаточно громко, чтобы его услышали вокруг. - Вы могли бы отдать ее за это под суд. Бренда не удостаивает его слова вниманием. В ее взгляде, устремленном на дансинг, смесь профессионального любопытства и холодного пренебрежения. Наконец молния расстегнута и золотистую тряпку, прошу прощения, - платье можно сбросить одним жестом. Но актриса предпочитает сложные решения и обходные маневры. Все так же убийственно медленно она начинает освобождать одно плечо; на эту операцию уходит целая вечность; еще одна вечность уходит на то, чтобы высвободить второе плечо. Прижав платье к телу, она начинает медленно стаскивать его вниз, из чего публика делает вывод, что теперь предстоит освобождение от целого вороха белья. Публика при всем при этом не скучает; напротив, она скорее заинтригована; к тому же ей давно известно, что вся соль - в раздевании, и как только с ним будет покончено, труженица искусства, вильнув на прощанье бедрами, покинет дансинг. Так оно и происходит по истечении еще одной вечности. - Ну как, Питер, понравился вам номер? - не без нотки гордости интересуется Дрейк. - Если да, то и Бренда вам понравится. - Оставьте ваши намеки, сэр, - с досадой отзываюсь я. - У меня нет никакого желания знакомиться с вашим Марком. - Я тоже не спешу с этим делом, - признается Дрейк. - Я еще не видел, на что вы способны. Но если Бренда начнет слишком нравиться вам, то ваше долголетие не гарантировано. - Перестаньте, Билл, - неохотно замечает дама. - Вам никак не идет роль ревнивца. - Не забывайте, дорогая, что кроме чувства ревности - конечно, дурацкого чувства - у человека есть еще и чувство собственного достоинства. Правда, Питер? - Я ничего не смыслю в чувствах. - Тем лучше для вас. Стоит отдаться на волю чувств, того и гляди попадешь к Марку. - Вы что-то слишком часто стали упоминать это имя, - замечаю я. - Еще немного, и я начну бояться. - Пока вам бояться нечего. Пока следует бояться другим. Конечно, если вы наступите старине Дрейку на какую-нибудь мозоль - например, пройдетесь по его интересам, или, скажем, по достоинству, - это будет означать, что жизнь вам надоела. Но это пока не так, правда, Питер? Мой ответ заглушает предупреждающий грохот оркестра, вслед за которым раздается голос ведущего: - А теперь - мисс Линда Грей! Мисс Линда Грей появляется во всем своем величии. На ней подчеркнуто строгий туалет: длинная черная юбка и белая блузка в пене кружев. И что за посадка головы! Что за прическа! Она делает несколько шагов вперед, к середине дансинга, где уже установлен микрофон. Значит, на этот раз не будет стриптиза. Или же мы увидим сейчас стриптиз чужой души. Актриса скромно кланяется в ответ на аплодисменты, кое-где прозвучавшие в зале, берет со стойки микрофон, обводит рассеянным взглядом ближайшие столики и останавливает его на моей несчастной физиономии. Жертва найдена. Может быть, не идеальный случай (все-таки синяки, царапины и прочее), но что же делать, когда за соседними столиками одни женщины да старые хрычи. Мисс Линда делает еще два-три шага, уже в моем направлении, погружается взглядом в мой взгляд, и в зале звучит задушевный мелодичный голос: Не говори, я знаю: жизнь течет. Ночь умирает, новый день наступит, Будильник зазвонит, метро пойдет, И грохот будней город потрясет, Но нас с тобой, быть может, уж не будет. Конечно, ничто не мешает мне повернуться к певице спиной и тем самым посадить ее в лужу словом, показать, что я плевать хотел на ее меланхолию. Но я прикован к месту силой двух доз виски или силой взгляда сине-зеленых глаз; она заглядывает мне в глаза и даже кладет мне руку на плечо. Не говори: увидимся мы завтра. Не говори: с тобой я буду завтра И завтра поцелую я тебя. Быть может, это завтра, завтра, завтра, Наступит без меня и без тебя. Естественно, я могу встать и сказать ей: "Успокойтесь", или "Подсаживайтесь к нам, выпьем", или хотя бы убрать эту нежную ладонь со своего нового костюма, но я весь во власти виски или во власти этих сине-зеленых глаз, я позволяю ей принимать меня за исчезнувшего любимого и держать руку на моем плече. Вскоре она сама снимает руку, отступает к центру дансинга и продолжает: И буду ль я и ты ли будешь? Разлука на день - одиночества провал. Не говори мне о любви, что будет. Ведь нас с тобою, может, уж не будет. Жить надо днем, который уж настал. После чего, как и следовало ожидать, наступает очередь припева, и певица смотрит уже не на меня, а куда-то в глубину зала, в ту даль, где таится, может быть, ее судьба, а может, гибель одного из кельнеров, словом, нечто таинственное и неразгаданное, и над столиками настойчиво звучит голос с нотками отчаяния: Быть может, это завтра, завтра, завтра Наступит без меня и без тебя... Следует взрыв рукоплесканий. В подобных случаях и в подобных местах люди охотно аплодируют, чтобы показать, что им не чуждо искусство чистое и возвышенное, словом, Искусство с большой буквы. - Ну, Питер, как спали? - вежливо осведомляется Дрейк, когда я по зову Ала появляюсь в кабинете с задернутыми шторами. Я бормочу нечто вроде "спасибо, хорошо" и жду, стоя посреди кабинета, потому что прекрасно понимаю: шеф вызвал меня не для того, чтобы поинтересоваться, выспался я или нет. Однако Дрейк не торопится начинать деловую часть разговора. Он встает, подходит к тележке с бутылками, установленной между двух кресел. - Надеюсь, мисс Линда не тревожила ваших снов? - осведомляется рыжий, схватив за горло бутылку "Баллантайна". - Ничуть, - заявляю я. - Я не любитель вокала. Дрейк наливает себе на два пальца виски, бросает в стакан пару кубиков льда, который с присущей ему непринужденностью вытащил пальцами из ведерка. Потом делает глоток - проверить, что у него получилось, - и бурчит: - Вокал... Дело не в вокале, а в исполнительнице. Хотя и эта ее песня тоже... как там она поет... напрасно ты думаешь, что проснешься, - завтра угодишь в морг... такая песня не может не впечатлить... Он внезапно спохватывается, что пренебрег обязанностями хозяина, и указывает на бар: - Наливайте, не стойте, как памятник! - Не рано ли, нерешительно произношу я, подходя к бутылкам. - Рано? Это невоспитанно с вашей стороны. Вы так говорите, будто я - алкоголик. Шеф отпивает еще глоток, потом возвращается к прежней теме: - Действительно странно... Мне казалось, что вы с Линдой понравитесь друг другу. Вы - убеждены в том, что вы - великий герой, а Линда убеждена, что она - великая певица... Я думал, вы подойдете друг другу... - Наверное, потому, что она подходит вам, - замечаю я. - О нет! - качает головой Дрейк. - Я предпочитаю Бренду. Хотя, между нами говоря, - ведь у нас мужской разговор? - с меня и Бренды многовато. Не знаю, Питер, замечали вы или нет, что женщины - как кошки. Человек не может испытывать особой необходимости в кошке, но у его соседа она есть, вот он и считает нужным тоже обзавестись кошкой. Поскольку разговор идет мужской, я позволяю себе заметить: - Но вы обзавелись не кошкой, а пантерой. - Пантерой? Все это позы, мой друг, и больше ничего. Каждая кошка хочет, чтобы ее считали тигром, но это поза. А все-таки Бренда - умная кошка. Помолчав, он говорит как бы про себя: - Будем надеяться, что она такой и останется. Только допив свой стакан, шеф вспоминает, зачем вызвал своего верного секретаря: - Ваш проект, Питер, придется еще раз подробно обсудить. Вместе с Ларкиным. - Почему именно с Ларкиным? - А почему бы и нет? - довольно резко бросает шеф. Я апатично пожимаю плечами. - Дело ваше. Но, по-моему, от этого Ларкина за версту несет полицаем. На красной физиономии Дрейка появляется нечто вроде улыбки. - Это потому, что он в самом деле полицейский. Правда, бывший. Отставлен от службы за коррупцию и мелкие человеческие прегрешения. Но это не мешает ему поддерживать связи с полицией по ту сторону океана. И быть специалистом своего дела. В двух словах, Ларкин примет здесь готовый товар, да и на Востоке поможет. Так что операция невозможна без его участия. И без его одобрения. Помолчав, шеф внезапно восклицает: - Значит, "полицай"! Да вы, чего доброго, окажетесь умнее, чем я думал! Он снова усаживается за письменный стол. - Поскольку Ларкин появится только к полудню, у вас есть время справиться еще с одним делом. Выйдете отсюда, пройдете два перекрестка. Запомните: дом номер тридцать шесть, второй этаж. Вам нужна та дверь, на которой есть вывеска "Холлис. Фото". Вот вам ключ. Если человек еще не пришел, сядете и подождете. - Какой человек? - Человек, который передаст вам для меня письмо. Не подумайте, что я хочу использовать вас вместо почтальона или что-нибудь вроде этого. Письмо секретное. Кроме того, вам и дальше придется поддерживать связи с этим человеком. Так что берите письмо, заприте контору и возвращайтесь сюда. - Вы же говорили, что мне опасно выходить за пределы вашей улицы, - напоминаю я. - Верно, у вас нет паспорта, - бурчит Дрейк. - Я мог бы его иметь, пожелай вы сунуть руку в ящик вашего стола и достать его оттуда, - замечаю я. - Нет, вы в самом деле умнее, чем нужно, - вздыхает Дрейк. - Хотя насчет ящика не угадали. Он ленивым жестом тянется к несгораемому шкафу в стене за письменным столом, поворачивает ключ, отпирает стальную дверцу и достает мой паспорт. - Виза, наверное, давно истекла... - замечаю я. - Да, конечно, - кивает рыжий и бросает паспорт на стол. - Впрочем, ее, кажется, кто-то продлил. Дом N_36 - мрачное здание весьма запущенного вида. Часть окон заколочена досками, остальные зияют выбитыми стеклами. Дом этот явно обречен на снос. Одна из дверей на втором этаже в самом деле украшена медной табличкой "Холлис. Фото". Отпираю дверь и вхожу в темную прихожую, а оттуда в такое же темное помещение - окна заколочены досками. Нащупав выключатель, зажигаю свет. Прямо передо мной - дверь с темными шторами, должно быть, вход в само фотоателье. Правда, на этой подробности я задерживаюсь ненадолго. Потому что мое внимание првлекает тело человека, лежащего ничком на полу в луже крови. Я подхожу, нагибаюсь и осматриваю пол возле трупа в надежде обнаружить какое-нибудь письмо или бумажку. Ничего. Если письмо и существует, оно, должно быть, в карманне убитого. Но он лежит так, что доступ в карманы закрыт: в этих синих доспехах американских скотоводов карманы обычно помещаются на груди и на животе. Я нагибаюсь пониже. Нет, я не ошибся: убитый - не кто иной, как Майк. В эту минуту за черной шторой слышится какой-то шорох. Так это или нет, не имеет значения: надо поскорее исчезать отсюда. Когда в квартале убит болгарский эмигрант, полиция обратится за разъяснениями в первую очередь ко второму имеющемуся налицо болгарскому эмигранту. Покидаю негостеприимное фотоателье, по дороге вытерев носовым платком выключатель и дверные ручки. Через пять минут я уже шагаю по оживленной улице к Дрейк-стрит и чуть не налетаю на худощавого джентльмена в черном костюме и и черном котелке. - Мистер Хиггинс! Инспектор пристально смотрит на меня, в глазах его - море укоризны: - Вы мне кое-что обещали, - напоминает он, поняв, что одним взглядом меня не прошибешь. - Да, но у меня не было паспорта. А теперь он у меня есть. - Вас не затруднит, если я попрошу показать его? - Конечно, нет! - охотно говорю я и лезу в карман. Мистер Хиггинс рассматривает паспорт внимательно, я бы даже сказал придирчиво, но там все в полном порядке, он вынужден спасовать перед очевидностью и вернуть мне документ. - Жаль, - замечает он. - Я опять остался без помощника. И словно про себя замечает: - Трудно, очень трудно работать в этом районе... Дрейк все еще сидит за письменным столом в кабинете и все еще в полном одиночестве. - А, вы уже вернулись? - приветствует он меня. - Где письмо? - Какое письмо? Там только Майк. Да и тот мертвый. - Значит, я вас послал по моему делу, а вы ухитрились обделать свои делишки! Да вы ловчила, Питер! - Рыжий шутливо грозит мне пальцем. - Не понимаю, что вы хотите сказать. - Может, вы не понимаете и того, что Майк - жертва вашей мести? - Разве вы... - Что я? - перебивает Дрейк. - Я действительно намекнул вам, что не мешало бы расквитаться с Майком за побои; но я совсем не допускал, что ваша расплата будет такой... м-м-м... категоричной. Вы погорячились, Питер! - Я не имею никакого отношения к его убийству! - Факты свидетельствуют о другом, - возражает рыжий, - он достает из ящика стола фотографию и протягивает ее мне. Снимок красноречивый. И наверное, совсем недавно вынут из поляроидного аппарата. Ярко освещенная комната, труп Майка, над ним склонился я, Питер, и всматриваюсь в лицо покойного. Подавив чувство неприятного удивления, я заявляю: - Фальшивка как фальшивка. В качестве улики не годится. Вам хорошо известно, что у меня даже пистолета нет. - Пистолет можно найти, - успокаивает меня шеф. - Тот самый пистолет, да еще украшенный отпечатками ваших пальцев. Не понимаю, откуда вы взяли привычку швырять пистолеты за окно, где они попадают в руки посторонних. Не волнуйтесь, оружие убрано в надежное место. - Прекрасно, - вздыхаю я и разваливаюсь в кресле. - Допустим, что инсценировку вы организовали по всем правилам. Но зачем? - Пока - незачем, Питер. На всякий случай. Легче доверяться человеку, против которого имеешь известные улики. Доверие - прекрасная вещь, но оно не должно быть слепым. Он переводит свои голубые глазки с меня на хрустальную люстру. - Если я не ошибаюсь, у вас опять была краткая беседа с Хиггинсом. - Он потребовал мой паспорт для проверки... - И больше ничего? - Вы просто забавляетесь, сэр. Будто Хиггинс - не из ваших людей. - Хиггинс действительно из моих людей, - отзывается шеф и принимается рассматривать свои короткие пухлые пальцы, которые в это время выбивают легкую дробь по столу. - Но он служит и в полиции. А любой слуга двух господ... В дверь стучат, и на пороге появляется Ларкин. - А! - восклицает Дрейк. - Вы как раз вовремя: мы тут говорим о полицейских, которые служат двум хозяевам сразу. Очень увлекательная тема. - Эта тема весьма банальна, дорогой, - возражает смуглый гость, устремляя на хозяина свой тяжелый неподвижный взгляд. - И давно исчерпана. - Однако она нередко возобновляется в новых вариантах, - не унимается Дрейк. - Надеюсь, вы меня пригласили не затем, чтобы слушать варианты старой песни, - хладнокровно отзывается гость. - Садитесь и слушайте, - Дрейк меняет тон и, выждав, пока гость расположится поудобнее, заявляет: - Речь идет о новом проекте. Проекте Питера. Питер, вам слово. Я кратко и исчерпывающе излагаю свой проект. Выслушав меня, Ларкин сухо замечает, что это уже нечто более реальное, и переходит к вопросам. Кратким и цепким вопросам профессионала, прощупывающим операцию по всем швам. - Да, это уже нечто более реальное, - подытоживает бывший полицейский, покончив с вопросами. - После проверки по всем каналам, пожалуй, можно будет приступить к подготовке. - Смотрите, чтобы ваши проверки не затянулись, - роняет Дрейк. - Проверка отнимет ровно столько времени, сколько будет необходимо. Кроме ледяной улыбки Ларкина, я вижу знак, который подает мне шеф: "Мотай отсюда!"; я прощаюсь и ухожу - пускай звери рычат друг на друга без свидетелей. - Вы ужасно аппетитная женщина, Дорис. Здоровый дух в здоровом теле - вот что вы такое. - А вы, мистер Питер, - ужасный льстец, - произносит Дорис по своему обыкновению. Я застал ее в номере за сменой белья. Она работает, а я сижу в потертом кресле, выжидая, когда можно будет занять любимое горизонтальное положение. - Вы, конечно, уже знаете новость? - выпрямляясь, спрашивает Дорис. - Ничего не знаю. Какую новость? - Ну как же! Вашего соотечественника пристукнули. - Это невозможно! - Абсолютный факт! - говорит хозяйка гостиницы. - Его труп нашли в каком-то заброшенном доме, через две улицы отсюда. Вот чем кончается дело, когда человек собьется с правильной дорожки, - нравоучительно добавляет она. - Сначала гашиш, а потом - пуля. - Полиции придется повозиться... - И не надейтесь! Для полиции такое происшествие - мелочь, мистер Питер. Если хотите знать, она даже рада, когда такие типы убивают друг друга. Это облегчает ей работу. - Глоток виски, Дорис? Совсем маленький! - Вечером я воспользуюсь вашим приглашением, мистер Питер, а сейчас не могу. Не то еще сопьюсь. - И Дорис с улыбкой исчезает. Не знаю, приходилось ли вам замечать, с каким особым удовольствием ложишься одетый на только что застланную постель. Конечно, не в обуви. Ноги можно положить на спинку кровати. Вы ложитесь, прикрываете глаза и начинаете размышлять, расплетать узел своих забот, пока не увидите, куда привела ниточка. В самом деле, полиция вряд ли станет возиться и проводить сложные анкеты по поводу убийства некоего торговца наркотиками, да еще эмигранта. Убийству уделят строчек пять в "черной хронике", после чего оно будет предано забвению. Дело сдадут в архив, откуда при надобности его нетрудно будет извлечь. А возникнет такая надобность, и будет ли оно извлечено на белый свет, - это зависит только от моего шефа. Больше ни от кого. У бедняги Майка была привычка торопиться в разговоре. И поскольку он торопился, то допускал ошибки, а поскольку допускал ошибки, ему приходилось их поправлять. Очевидно, так же он действовал и в жизни. Но в жизни исправлять ошибку можно не всегда. Поправки наносят другие люди. И обязательно не в твою пользу. В эти места его занесло волей случая. Благодаря торговле гашишем в розницу и связям с другими такими же мелкими торговцами ему удалось добраться до шефа. В его пылающей физиономии Майк увидел восходящее солнце своей большой удачи. И предложил ему план, в который, наверное, и сам поверил, - план быстрого обогащения. Ему хотелось блеснуть и стать доверенным лицом шефа. Момент был весьма подходящий: самому Дрейку уже тесно здесь, на глухой улочке, которую он превратил в свою империю. Он уже задыхается здесь, с его-то размахом. Жажду новых завоеваний породила идея пересылки мизерного пакетика с гашишем через Балканы, потому что путь по Средиземноморью день ото дня становится все сложнее и труднее. А потом огонек идеи разгорелся в пожар мечты о постоянном солидном канале переброски наркотиков в огромных количествах. Однако в один прекрасный день выяснилось, что эта мечта - мираж, и виновник разочарования поплатился за легкомыслие. Приговор над ним приведен в исполнение, а его место занял другой человек. Этот человек - я, и я должен нести двойное бремя: ответственность за убийство, которого не совершал, и ответственность за операцию, проводить которую должны были другие. Перспектива блестящая, ничего не скажешь. Как это выразилась Дорис? Сначала - гашиш, а потом - пуля. Некоторое время я колеблюсь, какую позицию занять при таком положении вещей: позицию пессимиста ("дела плохи") или позицию оптимиста ("могло быть и хуже"); потом замечаю, что посередине между этими двумя непримиримыми позициями возник силуэт молодого человека с бледным лицом, в черном плаще и черной шляпе; ни дать ни взять "погребальный" Райт, с той разницей, что от него веет не цветущей сиренью, а холодным дуновением смерти. Я заметил его в один из первых дней моего шатания по Дрейк-стрит. Он стоял у книжной витрины, лениво жевал жвачку и рассматривал журналы с видом человека, которому нечем заняться. Он посмотрел в мою сторону, но не проявил ко мне никакого внимания, а повернулся и вошел в магазин. Наверное, просто не узнал меня. Но я его узнал, правда видел я его не дольше минуты - в вагоне поезда; он стоял напротив меня и стрелял в Борислава. Я подозревал, что это и есть наемный убийца шефа, а от Дрейка узнал, что его зовут Марк. Ни из какого другого источника я не мог бы узнать его имя; никто никогда к нему не обращался; никто о нем не говорил. Люди не любят говорить о смерти, а Марк на этой улице был олицетворением смерти. Или, если угодно, он был ее чрезвычайным и полномочным послом. Иногда я видел, как в час обеденного наплыва публики он стоит в магазине мистера Оливера и лениво листает какой-то журнал, пережевывая вечную жвачку. Я встречал его в кафе, где он стоял у медной стойки и лениво тянул кока-колу, один-одинешенек, будто между ним и словоохотливыми потребителями гиннес пролегли целые километры. Или замечал, как он бесцельно слоняется по Дрейк-стрит. Кажется, это и было его главным занятием - шататься по улице и зевать по сторонам; даже профессиональный убийца не может заниматься убийствами по восемь часов в день, а страстей у него, кажется, не было никаких, даже самых распространенных. Жвачка заменяла ему спиртное, а картинки в журналах - женщин. Лет ему, пожалуй, около тридцати, но у него лицо без возраста, худое и бледное; это зеленоватая нездоровая бледность азартных игроков и людей, ведущих ночной образ жизни впрочем, профессиональные убийцы не обязательно относятся к этой последней категории. Лицо, покрытое маской непроницаемости, хотя это, наверное, даже не маска; лицо, выражающее полное бесстрастие и полную пустоту; такие выражения лиц бывают только у людей, не обремененных представлениями о добре и зле. Нет, это не горилла из зверинца Дрейка. У него утонченные, деликатные жесты ювелира или скрипача - словом, человека, привыкшего обращаться с тонкими и сложными инструментами. Хотя его инструмент не отличается особой изысканностью и требует всего лишь меткого глаза. Помещается же этот инструмент, вероятно, в особом внутреннем кармане под мышкой; может, именно поэтому он никогда, даже в жаркие дни, не расстается со своим поплиновым плащем: опасается, как бы не был заменен этот самый карман. Темный силуэт. И темная личность. До того темная, что чем больше я о ней думаю, тем сильнее у меня темнеет в глазах. И я засыпаю. В течение следующих дней шеф еще раза два или три вызывает меня для уточнения операции. А потом забывает обо мне. Наверное, ждет, чем кончится проверка Ларкина. Надо полагать, что вместе с паспортом мне дано негласное разрешение покидать пределы Дрейк-стрит, потому что когда я начинаю всерьез нарушать ее границы, никто ничего мне не говорит. То ли за мной следят на расстоянии, то ли рыжий решил, что я у него в руках, но так или иначе, я наконец-то могу дышать свежим воздухом. Если он имеется в Сохо. Сохо - один из городов, составляющих метрополию-лабиринт британской столицы. Сохо - это переплетение улиц вроде Дрейк-стрит; иные из них веселее нашей улочки, другие - еще мрачнее; вереницы ресторанов - французских, испанских, итальянских, греческих, китайских и даже английских; клубы и бары, предлагающие эротические зрелища; дорогие увеселительные заведения для изысканной публики; грязные притоны алкоголиков и наркоманов. Сохо - это толпы, стекающиеся сюда в полуденные и вечерние часы и поджидающие их туземные жители; это проститутки, караулящие добычу с сумочками под мышкой и сигаретами в зубах; это крикливые завывалы кабаре; гомосексуалисты в вызывающих нарядах; уличные торговцы порнографическими сувенирами и марихуаной; уличные фотографы и сутенеры. Сохо. После роскоши Парк-лейн и Бонд-стрит, после импозантных фасадов Риджент-стрит и Оксфорд-стрит, после Трафальгарской площади и ансамбля Букингемского дворца этот город покажется вам тесным, мрачным и душным. Но если вы до этого целые недели провели в сыром желобе Дрейк-стрит, вам не до придирок. У меня, например, такое чувство, что я много часов провел в засевшем между этажами лифте и теперь наконец могу всей грудью вздохнуть на лестничной клетке. И я пользуюсь свободой, чтобы потягивать кофе то в одном, то в другом баре, стоя на углу, рассматривать толпу, разглядывать витрины или читать небольшие объявления, вывешенные дамами, которые предлагают свои услуги в качестве натурщиц, или джентльменами, нуждающимися в таковых. Иногда, особенно под вечер, потому что самое тягостное время дня - это вечер, я иду на Пикадилли поглазеть на другую жизнь и другой мир, вход куда мне заказан; полюбоваться игрой новых реклам на фасадах, которая начинается еще днем. Названия напитков и жвачек вспыхивают и гаснут, и вспыхивают снова, синие, красные, зеленые, золотистые знаки неутомимо настойчиво бегут по фасадам, доказывая, что в прозаичном ремесле торговли есть и поэтическая сторона. А по тротуарам движется лондонская толпа, люди идут группами и парами, направляясь в театры, кино и рестораны. Изредка попадаются в толпе одиночки вроде меня. Все-таки утешение: я не один такой. Посреди площади над потемневшей бронзой фонтана возвышается статуя. Каждый день тысячи людей проходят по Пикадилли, не замечая этой статуи и даже не зная о ее существовании, - они спешат, им не до скульптуры. Но мне спешить некуда, и потому я сумел обнаружить статую, что было нелегко: фигурка небольшая и совсем теряется среди высоких зданий, в многоцветном пожаре неона и потоках машин, среди которых упрямо прокладывают себе путь красные лондонские автобусы в два этажа. Это не адмирал Нельсон - он стоит на Трафальгарской площади. И не королева Анна - она в Вестминстере. Это небольшое изваяние античного Эроса, неожиданный и милый каприз чудовищного города, выросшего на войнах и грабежах. Небольшое изваяние, как и подобает мелкому капризу. Легко догадаться, что малютка Эрос, стоящий на одной ноге и целящийся из лука в поток машин, вряд ли сумеет поразить кого-нибудь своей стрелой. И от этого он кажется еще трогательнее. Раз уж речь зашла о святом чувстве любви, должен упомянуть, что однажды во время своих скитаний я встретил Линду. Дрейку ужасно хочется, чтобы между Линдой и мной возникла симпатия и чувство взаимного притяжения. Не знаю, зачем ему это надо; вряд ли он мечтает соединить нас священными узами брака для долгой и счастливой совместной жизни с множеством отпрысков. Но каковы бы ни были его мотивы, все попытки сблизить нас наталкиваются на спонтанную и вполне взаимную антипатию. А встретил я ее у входа в "Еву", куда она шла, вероятно, на репетицию, потому что час был утренний. Проще всего было бы притвориться, что я ее не замечаю, но это дало бы ей понять, что все же она мне не безразлична. Линда, вероятно, того же мнения, и мы бросаем друг на друга безучастные взгляды, холодно киваем, и каждый идет своей дорогой. О такой встрече и упоминать не стоило бы, если бы за ней не последовали другие события. Эти другие события стали разворачиваться, когда шеф наконец вспомнил обо мне и вызвал в кабинет - уютный викторианский кабинет с плотно зашторенными окнами. - Ну, нагулялись? - приветствует меня Дрейк, и я понимаю, что он полностью в курсе моих скитаний. - А что мне делать. Вы даже забыли, что у вас есть секретарь. - Не бойтесь, Питер, я вас не забуду. И даже если это случится, тут же вспомню о вас, когда придется платить вам жалованье. Он медленно встает из-за стола - конечно, не затем, чтобы пожать мне руку, а чтобы взяться за бутылку. - Виски? - спрашивает он, приближаясь к тележке с напитками. - Пожалуй, еще рановато... - Рановато? Когда вы прекратите наконец эти намеки! Я вовсе не такой алкоголик, каким вы меня считаете. Чтобы не обидеть начальство, я наливаю себе на два пальца горючего и опускаюсь в кресло. Дрейк делает глоток, потом второй, чтобы сравнить, какой из них доставляет ему большее удовольствие, и ставит стакан на стол. Достав из кармашка традиционную сигару, приступает к традиционным манипуляциям. И только выпустив густую струю дыма, переходит к существу дела. - За эти дни, дорогой Питер, я понял, что вы любите бродить по городу. Ваше хобби - не женщины, не покер и даже не поражение в драке, а шатание. И я готов дать вам возможность удовлетворить вашу страсть в более широких масштабах. Дальше Сити, дальше Лондона, дальше Острова, на земле той самой балканской страны, которая вам хорошо известна. - Значит, Ларкин закончил свою проверку? - осведомляюсь я, игнорируя великодушное внимание к моему хобби. - Почти. Во всяком случае, пришло время, когда ваш план - действительно чудесный план, но теории - следует наконец превратить в реальную операцию. - Не забывайте, сэр, что та самая балканская страна, о которой вы упомянули, - моя родина, и меня там многие знают. - Я не забыл, Питер, я ничего не забыл, - успокаивает меня Дрейк и вдыхает как можно больше дыма, чтобы потом обдать меня густой струей. - К путешествию вас немножко переделают. - Я слышал, что грим не особенно помогает... - Смотря какой, дружок. Я не говорю о разных глупостях вроде фальшивой бороды и искусственного носа. Но если сделать, например, хорошую пластическую операцию... - Операций я боюсь с раннего детства, сэр. С тех пор, как мне вырезали аппендикс. - Хорошо, хорошо, я не настаиваю. Я человек добродушный, и насилие отталкивает меня. Значит, перейдем к самым легким и, по-моему, самым простым средствам преображения. Он тянется к своему стакану, допивает виски, а чтобы лед зря не пропал, наливает еще на два пальца горючего и поясняет: - Вы не представляете себе, какой эффект дает сочетание двух-трех невинных элементов: отпускаете бороду, меняете цвет волос (и бороды тоже), приобретаете смуглый цвет лица и надеваете очки. Не с темными стеклами, которые со ста метров вызывают подозрение, а самые обыкновенные очки с обычными стеклами. - Будем надеяться... - бормочу я скептически. - Нечего надеяться. Можете быть уверены. Вот увидите, что после такой подготовки вы и сами себя не узнаете. Он вспоминает о сигаре и несколько раз затягивается, чтобы огонь не погас. - Кроме того, у вас будет не так уж много возможностей видеться с друзьями и близкими. Контроль в аэропорту. Отель для иностранцев на взморье. Пляж, купание и прочее. А потом - обратно. Где же тут риск нежелательных встреч? - Верно, если все как следует продумать... такой риск можно свести до минимума... - Вот и продумайте, это ваша обязанность! Я обеспечу вас всем необходимым: британским паспортом, броней на номер в отеле, билетами на самолет, чеками и даже... Он делает короткую паузу, чтобы одарить меня добродушной улыбкой: - ...и даже очаровательной молодой спутницей. Питер, вам повезло! Вас будет сопровождать мисс Линда Грей. - Излишняя щедрость, сэр! Это везенье вы могли бы оставить при себе. - Я бы так и сделал, милый мой, если бы не интересы операции. Поверьте, старина Дрейк не из тех, кто готов вышвырнуть деньги в окно, как вы швыряете пистолеты. Но расходы на поездку Линды необходимы. Она поможет вашей маскировке больше, чем грим и борода, вместе взятые. Молодая пара - молодожены - проводит медовый месяц на берегу моря. Лучшего прикрытия не придумаешь. Отпив еще глоток виски, он продолжает: - Конечно, такое прикрытие поможет, если вы не будете все время ссориться, как кошка с собакой. Вы в самом деле недопустимо холодны с ней, Питер. Какая женщина! И какой голос! Чего стоит только эта ее песня, помните? Засыпаешь с мечтой о новом дне, а вместо него - похороны. Я рассеянно смотрю на кончик сигареты, не обращая внимания на поэтические реминесценции шефа, потому что думаю о другом. Потом смотрю на Дрейка и говорю: - А вдруг я сбегу? Уж не думаете ли вы, сэр, что ваша Линда сможет мне помешать? - Нет, Питер, я не настолько наивен. Правда, мисс Линда обладает внушительными формами, до которых нашей худышке Бренде, скажем, далеко. Но все же она - дама и не сможет заменить Боба или Ала, не говоря уже об обоих вместе. Вы в самом деле можете сбежать. Ну хорошо, сбежите. А дальше что? Он умолкает, чтобы я мог сам ответить на вопрос. Потом поясняет: - У этой проблемы, как у любой проблемы человеческих отношений, есть две стороны: ваша точка зрения и моя точка зрения. Начну со второй. Если вы склонны меня покинуть, сделайте это сейчас же, не вовлекая меня в крупные расходы и риск. Я предпочитаю закрыть дело о Питере вовремя, как закрыл дело о Майке, пока не дошло до глубоких осложнений, которые могут возникнуть при переброске товара в больших количествах. Так? Я машинально киваю и снова углубляюсь в рассматривание кончика сигареты. - Теперь ваша точка зрения: что вы выиграете, если сбежите? Вы не получите ни свободы, ни материальной выгоды, словом - ничего. Зато потеряете возможность получения крупных сумм, которые будут возрастать по мере работы канала. Эти суммы в свое время позволят вам удалиться в какой-нибудь тихий уголок и начать безбедное существование. Вместо всего этого вы окажетесь в тюрьме, и, наверное, надолго, потому что самовольно сбежали с судна и не явились на него, когда оно стояло здесь при обратном рейсе. Я забыл вам сказать: пока вы бродили по улицам Сохо, ваш корабль пришел и ушел без вас. Но это еще не все. Старина Дрейк не забывает своих должников. Всплывет на белый свет убийство Майка, чему очень обрадуется здешняя пресса: как же, болгарский агент ликвидировал болгарского эмигранта. Правительство ее величества пошлет ноту, вас будут заочно судить за убийство, и вообще поднимется такой шум, что вам он обойдется недешево там, на месте, где вы и будете за все расплачиваться. Дрейк умолкает, чтобы смочить пересохшее горло. Потом заявляет: - Да, у вас есть полная возможность сбежать. Ну и что, если сбежите? По-моему, вы не так глупы, Питер, чтобы пойти на это. - Я думал, что наконец-то заслужил ваше доверие, - неохотно бормочу я. - А оказывается, это не доверие, а голый расчет. Рыжий удивленно поднимает брови. - Доверие? Это слово употребляют довольно часто, но я уверен, что никто не понимает его смысла. Дорогой Питер, доверие можно питать только к одному человеку: к тому, кого вы крепко держите за горло. - На какой день вы намечаете мой отъезд? - О, у вас будет время все хорошенько обдумать, подготовиться. И отпустить красивую бородку. Говорят, за каждой бородой скрывается подлец. Но я уверен, что эта поговорка не относится ни к вам, Питер, ни к покойному Георгу Пятому. 5 В зеркало на меня смотрит лицо, которое мало напоминает физиономию Эмиля Боева. Правда, оно изменилось не так сильно, как после второй обработки у Боба и Ала; хорошо, что Дрейку не взбрело в голову использовать эту пару в качестве гримеров. Они могли бы так меня разукрасить, что ни Борислав, ни генерал не узнали бы. И все же этот смуглый черноволосый господин с небольшой бородкой, в дорогих роговых очках - не я. Это подданный Великобритании торговец Дональд Стентон, который через несколько минут отправляется в свадебное путешествие со своей очаровательной супругой Линдой Стентон. Я закрываю чемодан, беру его в руку и выхожу из комнаты, ощущая легкое злорадство: Линда ошиблась, чемодан мне все-таки пригодился. - О мистер Питер, вы уже едете! - восклицает Дорис; сегодня ее очередь дежурить внизу. Дорис в курсе всех моих приготовлений, потому что иначе и быть не может - нельзя отпустить бороду незаметно для окружающих. Однако добрая женщина не задает никаких вопросов. Она прекрасно знает, что на нашей улице много такого, о чем не говорят. - Милая Дорис, я уезжаю с грустью и с надеждой, что когда вернусь, вы наконец обратите внимание на вашего верного поклонника. - О мистер Питер, у вас всегда шутки на уме. Сначала постарайтесь вернуться... Она не договаривает, но молчание ее выразительно. Наверное, из этой гостиницы и раньше уезжали люди, и не все они возвращались к Дорис и к жизни. На улице, перед крупнокалиберным темно-зеленым "ягуаром" меня ждет шофер Дрейка. Непонятно, как эта машина умудрилась втиснуться в Дрейк-стрит. До сих пор мне не приходилось видеть ни машины шефа, ни его шофера, потому что маршруты мистера Дрейка по Сохо до смешного коротки и он не нуждается в средствах транспорта. Человек в темно-синей фуражке молча кивает в знак приветствия, берет у меня чемодан, укладывает его в багажник, открывает передо мной заднюю дверцу машины, затем садится за руль и включает мотор, так и не сказав ни слова. Едем мы, конечно, за Линдой Грей, то есть моей супругой. Оказывается, она живет недалеко - по ту сторону Черинг-кросс, возле Ковент-Гарден, в довольно приличном с виду доме, - вероятно, здесь предлагают уютные меблированные квартиры по сносным ценам. Пожалуй, правила хорошего тона требуют, чтобы я вышел из машины и встретил даму у дверей, но я не собираюсь это делать и не хочу приучать ее к излишним нежностям. Шофер помогает ей устроиться рядом со мной на сиденье, а я ограничиваюсь пожеланием доброго дня. После чего мы все трое замолкаем до самого аэропорта. - Насколько я помню напутствия Дрейка, вам незачем изображать глухонемого, - замечает Линда, когда мы выходим из машины: шофер уже ушел вперед с чемоданами. - Возможно, - хладнокровно отзываюсь я. - Но я никак не могу найти тему для разговора. Если хотите, чтобы у нас завязалась оживленная беседа, задавайте вопросы. Поинтересуйтесь, например, не кажется ли мне, что погода скоро испортится, и я вам отвечу: "Нет, дорогая, пожалуй, вы не правы" и прочее в этом роде. - Я с первого раза поняла, что вы плохо воспитаны, - замечает моя супруга. - Но не знала, что вы еще и тупы. - Это правда, я человек туповатый. Но все имеет свою положительную сторону: это помогает мне терпеть ваше присутствие. Обмениваясь подобными супружескими нежностями, мы подходим к стойке паспортного контроля. Полицейский чин бегло перелистывает паспорт Линды и тут же ставит штамп выезда, а мою физиономию изучает очень внимательно. Я уже было решил, что дело швах, но он все же делает отметку о выезде. Вечная мнительность по отношению к бородатым людям! Очевидно, персонал, обслуживающий границу, полностью верит поговорке о бородах и подлецах. Полет проходит при полном молчании обеих сторон. Линда игнорирует мои указания и не считает нужным задавать вопросы; я тоже игнорирую ее замечание и по-прежнему изображаю глухонемого. Не для того, чтобы ее позлить; просто у меня хватает своих забот. Я уступил ей место у окна и дал возможность наслаждаться видом облачных равнин - чего же еще. Заботы мои - чисто профессионального характера. В моей профессии связь с Центром имеет жизненно важное значение, такая связь мне обеспечена, но воспользоваться ей я могу только в самом крайнем случае. А при конкретных обстоятельствах моего житья-бытья на Дрейк-стрит воспользоваться связью означало бы обречь ее - и себя - на полный провал. Я все еще нахожусь под наблюдением и не могу действовать по собственному усмотрению. Следовательно, не могу предупредить Центр о своем прибытии. Значит, надо обдумать, каким образом дать сигнал о своем прибытии, не вызывая подозрений у молодой интересной дамы в сером костюме, скучающей рядом со мной. Единственная моя забота - сигнал. Все остальное можно будет обдумать, проанализировать и решить с людьми из Центра, так что нечего заранее ломать себе голову над разными вопросами. Главное - это сигнал. Дрейк, конечно, прав в том, что Линде не под силу остановить меня, если я решу улизнуть. Зато у нее полная возможность прилипнуть ко мне, не оставляя меня ни на минуту, полностью застраховав от тоски одиночества. Поэтому я намечаю несколько вариантов подачи сигнала, чтобы установить связь как можно быстрее и безопаснее. Времени у меня мало. Дрейк приказал мне как можно скорее приступать к действиям, я же могу перейти к действиям только с одобрения Центра. Размышлял я не очень долго, но, наверное, очень напряженно, потому что мной одолела дремота, и я проснулся только тогда, когда стюардесса призвала нас застегнуть ремни и приготовиться к посадке. На трапе, ведущем к твердой земле, Линда успевает шепнуть мне: - Если вы и дальше будете вести себя как чурбан, я скажу Дрейку. Тем самым она кладет начало весьма досадной традиции: в дальнейшем, стоит раздражению одного из нас подняться до определенного градуса, он неизменно угрожает пожаловаться Дрейку. А к такой угрозе не следует относиться легкомысленно. Мне везет. В окошке паспортного контроля позади пограничника я вижу коллегу по службе. Сначала он не узнает меня в гриме, но пока Линда убирает в сумочку паспорт и разные квитанции, я успеваю бросить на него такой настойчивый и красноречивый взгляд, что он тут же наматывает все на ус. Мы получаем багаж, берем такси и едем в гостиницу. Конец июля, разгар летнего сезона. По шоссе движется сплошной поток машин. Я полной грудью вдыхаю морской воздух, любуюсь зеленой ширью и думаю о том, как давно я не бывал в этих местах, пусть даже по служебным делам. Такси движется медленно, и я не особенно удивляюсь, когда в вестибюле гостиницы вместо администратора нас встречает тот же самый коллега. Конечно, я не могу обратиться к нему на родном языке; английским он, кажется, не владеет, но даже если и владеет, что толку: изящная дама в сером костюме обладает тонким слухом. Она не жалуется на зрение, но в отличие от меня, не может прочесть того, что пишет администратор гостиницы на служебной квитанции. "Сообщили. Ждите" - вот что значится под моим именем в графе "семейное положение". Значит, с семейным положением у меня все в порядке. Центр позаботится о своем блудном сыне. Нам отводят солнечный номер с балконом и видом на море. Обслуживают в ресторане без проволочек. После обеда мы снова поднимаемся в номер, чтобы передохнуть с дороги. Кроме двух кроватей, поставленных рядом, в комнате стоит диван цвета голубой лазури; он длиннее половины человеческого роста, лежать на нем можно только свернувшись калачиком. Несмотря на всю очевидность этого, Линда замечает: - Мне кажется, вам будет удобнее на диване. - Раз на нем так удобно, устраивайтесь там сами, - равнодушно говорю я, снимая рубашку, чтобы сменить ее на пижаму. - Но у вас все-таки не хватит наглости лечь на мою кровать, - повысив тон, возмущается моя супруга. - Конечно, нет. Я собираюсь спать в своей кровати, не нарушая демаркационной линии. - В таком случае я их раздвину. - Раздвигайте на здоровье. Хотя Дрейку вряд ли понравится такое расконспирирование в первый же день. В гостиницах все сразу становится известно прислуге. - Но поймите, я не привыкла спать рядом с чужим человеком, - не унимается Линда. - Я тоже, но вынужден мириться. Кроме того, могу вас успокоить: вы меня совершенно не интересуете, и чем скорее вам это станет ясно, тем лучше. При этих словах я расстегиваю ремень брюк, и Линда вынуждена упорхнуть в ванную. Упрямство моей псевдосупруги не уступает моему собственному; открыв глаза после сна, я устанавливаю, что она, прихватив простыни, устроилась на диване. Не стану лицемерить и утверждать, будто меня это огорчает. Я, как и Линда, не привык спать с чужими людьми, хотя, между нами говоря, не раз был вынужден это делать в силу необходимости. Чтобы освежиться, принимаю душ, после чего уступаю ванную даме. Когда она оттуда выходит, я уже одет. - Пожалуй, хорошо бы пойти на пляж, - предлагает Линда, не глядя на меня, будто обращается к висящей на стене гравюре. Оттуда на нее смотрят юноша и девушка, которые идут куда-то, взявшись за руки, веселые и счастливые - словом, идеальная пара, не то что мы. - Конечно, идите, - великодушно соглашаюсь я. - Пока вы будете загорать, я пройдусь и выпью кофе. - Дрейк говорил, что мы все время должны быть вместе, - сухо напоминает она. - В таком случае приглашаю вас на чашку кофе. - Но я хочу на пляж, - заявляет моя супруга капризным тоном, я жду, что она вот-вот топнет ножкой. - Ну хорошо, - со вздохом говорю я. - Вы пойдете со мной пить кофе, а потом я схожу с вами на пляж. Так мы и делаем. Но компромисс не в состоянии растопить лед наших семейных отношений. Линда с отсутствующим видом пьет колу в кондитерской; я умираю от скуки под пляжным зонтом и не скрываю этого. Я даже не даю себе труда поинтересоваться, как выглядит моя супруга в купальном костюме. И даже если бы я захотел это узнать, то не смог бы, потому что сижу к ней спиной, а на спине у меня глаз нет. Мы молчим, сидя спиной друг к другу. Единственное, что меня интересует, - когда и как будет установлена связь, ведь если я и завтра буду слоняться по гостинице и около, Линда может что-то заподозрить. Мои волнения кончаются в тот же вечер, когда мы с супругой ужинаем в саду отеля, под открытым небом. Вечером здесь играет оркестр, есть и дансинг, и совсем не удивительно, что мою спутницу приглашает танцевать воспитанный молодой человек, говорящий по-немецки. И безукоризненно сдержанная Линда - то ли от скуки, то ли из желания уязвить меня, тут же встает с места и идет танцевать с безукоризненным молодым человеком. - Когда вернетесь в гостиницу, вас будут ждать, - слышу я за спиной тихий голос. - Соседний номер слева. Можно пройти по балкону. Мне не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто говорит; по голосу я узнаю Бояна. - А если она не уснет? - так же тихо спрашиваю я. - Она уснет. Вот и все. Линда в сопровождении кавалера возвращается за столик, не обнаруживая признаков оживления. Больше того, к концу ужина, когда мы доедаем десерт, она совсем сникает. Не знаю, во что именно ей положили снотворное - в еду или питье, но средство явно действует, медленно и верно. Она то и дело подавляет зевки, наконец я слышу долгожданные слова: - Кажется, пора спать. - Пожалуй, - говорю я с непривычной уступчивостью. И мы удаляемся к себе в номер. Наконец-то! Первый вечер медового месяца и все прочее. - Вам не кажется, что воспитанный человек на вашем месте все-таки перебрался бы на диван, - говорит Линда, снимая легкий жакет. - Наоборот. Воспитанный супруг должен постоянно находиться около супруги. - Вы прекрасно знаете, что наш брак - фикция, - напоминает моя супруга, доставая из-под подушки ночную рубашку. - Да, но это не значит, что и отдых у меня должен быть фикцией, - заявляю я. Она собирается возразить и поворачивается к двери в ванную, но у нее нет сил ни дойти до ванной, ни продолжать спор. Линда присаживается на кровать, потом ложится - просто так, на минутку - и скоро погружается в здоровый, освежающий сон. На всякий случай я выкуриваю целую сигарету, причем хожу по комнате и время от времени натыкаюсь на мебель. Никакой реакции. Потушив свет, я выхожу на балкон. В сущности, это терраса, которая тянется вдоль всего фасада гостиницы, и от балкона соседнего номера меня отделяет стеклянная плита-перегородка. Не нужно быть акробатом, чтобы, встав на парапет, спрыгнуть к соседям. Оглядевшись по сторонам - не смотрит ли кто, - я так и делаю. Как я и ожидал, в соседнем номере меня ждет Борислав. После обычных в таких случаях объятий и похлопываний по спине я говорю: - Как бы она не догадалась, что ее усыпили. - Не догадается, - успокаивает меня Борислав. - Это тебе не прежние препараты, от которых потом целый день ходишь, как пьяный. - Ну? Ты все еще не куришь? - интересуюсь я, глядя на идеально чистую пепельницу на столике. - Да нет... курю... когда угостят... - смущенно бормочет Борислав. - Надеюсь, ты не оставил сигареты в номере. Мы закуриваем и тут же приступаем к обсуждению вопросов, стоящих на повестке дня. Я коротко объясняю, что сумел узнать и с какой миссией прибыл на родную землю. - Да, Эмиль, достанется тебе, - говорит мой друг. - Но что делать, раз я засвечен. - Не стоит об этом, - говорю я. - Не все ли равно, кто - ты или я... - Все-таки на этот раз была моя очередь лезть в мясорубку... Мой друг явно сокрушен тем, что переложил на меня неприятную обязанность лезть в мясорубку, и я не сомневаюсь, что он готов хоть сейчас заменить меня, но в нашем деле не приходится уповать ни на очередность, ни на личные желания. - Не стоит об этом, - повторяю я. - Давай обдумаем, что делать. - Что ты предлагаешь? - Предлагаю больше не давать ей снотворного. - Думаю, такой необходимости больше не будет. Пришлем к тебе на пляж Бояна. - Боян уже был в ресторане. - Он появился только на минутку, когда она танцевала. - Все равно. Не надо рисковать. - Можно подослать лейтенанта. - Отлично! Лейтенант - парень толковый. Завтра я пошлю по почте открытки. Значит, пускай приходит послезавтра. - От него ты получишь инструкции генерала, - говорит Борислав и, взяв из пачки новую сигарету, добавляет: - А теперь, браток, садись и пиши. Вот уж чего терпеть не могу, так это писанины. Но никуда не денешься. В нашем деле без письменной работы нельзя. И я сажусь и пишу, пока не отнимается рука, потом собираю исписанные страницы и кладу в большой конверт. - Ну и как, по-твоему, - интересуется Борислав, принимая пакет, - там одна контрабанда или что-нибудь еще? - Откуда я знаю! Пока налицо контрабанда, но не исключено, что выплывет и другое. - Но что именно? - Откуда я знаю! Небо за окном начинает светлеть. Значит, я и правда много написал или же отвык от письменной работы и долго возился. - Ну, всего, - говорю я. - Боюсь, что теперь увидимся не скоро. - Главное - увидеться, а скоро или нет... Ты смотри, будь осторожнее... Он хочет добавить какой-то совет, но, видно, спохватывается, что это будет лишнее, как и предупреждение об осторожности, и только обещает: - Завтра утром твой доклад будет на столе у генерала. Линда спит непробудным сном, свернувшись в клубок от холода; укрыться она не может, потому что легла прямо на одеяло. "Надо бы оставить тебя продрожать всю ночь", - думаю я. Но, будучи человеком отзывчивым, снимаю с нее туфли, расстегиваю молнию, стягиваю юбку, не без труда вытаскиваю из-под Линды одеяло и укрываю ее до подбородка. Мне кажется, что я закрыл глаза только на минутку, но когда я их открываю, в окно льется яркий солнечный свет, соседняя кровать пуста, а из ванной слышен плеск воды. Не вставая, я протягиваю руку к телефону и сонным голосом заказываю завтрак в номер. Завтрак появляется почти одновременно с Линдой, нельзя не признать, что Линда выглядит гораздо аппетитнее. Но я не собираюсь сообщать ей об этом. Кроме того, она первая начинает разговор. - Кто вам разрешил раздевать меня? - интересуется ледяным голосом моя супруга, располагаясь на диване и кутаясь в махровый халат. - Раздевать? Вас? Я? Может, вы обвините меня еще в чем-нибудь? - Вчера я легла одетой, - настаивает на своем Линда. - Мне так хотелось спать, что я легла не раздеваясь. - Кажется, я нарвался на мифоманку, - бормочу я. - Или же вы разделись во сне, не сознавая, что делаете. Она умолкает, понимая, что спорить так же бесполезно, как и надеяться, что я налью ей кофе, берет кофейник, чашку и принимается за завтрак. Через полчаса мы спускаемся в холл гостиницы, и я замечаю: - Сегодня я должен отправить открытки. - Вы могли бы сделать это еще вчера, - сухо замечает Линда, - вместо того чтобы сидеть в номере. - Нет, не мог, - заявляю я. - Вчера нужно было проверить, не следят ли за нами. Я покупаю три открытки и выхожу в скверик перед отелем, чтобы там, в тихом, спокойном месте написать свои послания. Я адресую открытки Бориславу, хотя с таким же успехом мог бы адресовать их покойной королеве Виктории, - они все равно не играют никакой роли. Но вести игру нужно до конца, и мы с Линдой делаем круг, чтобы опустить открытки в почтовый ящик подальше от гостиницы, после чего отправляемся на пляж. Не знаю, что за удовольствие находят люди в торчании на пляже. Для меня это такая же скука, как лущить семечки, чтобы сплевывать шелуху. Люди разумные играют на пляже в карты или рассказывают анекдоты, но мне не с кем поболтать, не с кем перекинуться в белот, я даже не могу прочесть болгарскую газету, потому что изображаю англичанина. И я умираю от скуки под пляжным зонтом, в то время как моя супруга, полная решимости вернуться с особого задания, прихватив с собой как можно больше солнца, лежит на песке. - Если вы пробудете на солнце до обеда, то превратитесь в ростбиф, - замечаю я. - Это вам не анемичное солнышко Брайтона. - Не волнуйтесь, я запаслась кремом, - отзывается моя строптивая половина. И продолжает лежать на солнце. Потом встает, входит в воду и, поплавав, опять ложится на песок. Порядочный супруг на моем месте давно бы употребил свою власть и влияние, чтобы уберечь жену от ожогов. Но я - супруг фиктивный и предоставляю ей полную свободу действий. От скуки я наблюдаю за тем, как она принимает солнечные ванны, и попутно устанавливаю, что моя супруга обладает формами, способными взволновать самое непритязательное воображение. Жаль, что это тело с перламутрово-белой кожей превратится в головешку: белая кожа - слабая защита от черноморского солнца. Но то ли помогли косметические кремы, то ли упрямство, Линда проводит ночь спокойно и на следующее утро снова растягивается на песке. - Это вам не Брайтон, - снова объясняю я. - Сгорите. - Спасибо, - отзывается Линда, - но вас самого, кажется, хватил солнечный удар: вы проявляете заботу о людях. Не считаю нужным отвечать, потому что ответ она получит и без меня в самом скором времени и еще потому, что к нашему зонтику направляется лейтенант. Не в форменной одежде, а в плавках. У лейтенанта прекрасный загар и вид бывалого морского волка или заговорщика - так уверенно-небрежно он опускается на песок рядом со мной и так осторожно бросает испытующие взгляды по сторонам. - Ваше сообщение получено, - вполголоса говорит он. - При первой возможности шеф встретится с вами лично. - Как можно чаще употребляй слова "риск", "контракт", "контрабанда" и тому подобные, - предупреждаю я, потому что Линда направляется к зонту под тем предлогом, что ей хочется посидеть в тени. - Вообще как можно больше иностранных слов. Пускай воображает, что может догадаться, о чем идет речь. - Известный риск существует, но ваш план по графику принят, и контрабанда пойдет именно по тому каналу, который вы указали. После этого я начинаю давать совершенно не нужные ему и мне объяснения. Рассчитанные на то, чтобы усыпить бдительность моей супруги, они изобилуют иностранными словами, а также красноречивыми жестами, понятными любому среднеинтеллигентному человеку. - Мне нужно пять человек, - говорю я и показываю для большей ясности растопыренную ладонь. - А теперь подумайте и напишите на песке десять тысяч. Лейтенант сосредоточенно молчит, потом, почесав в затылке, пишет на песке число десять; взглянув на меня, он добавляет к нему еще три нуля, после чего стирает цифры ладонью. Я качаю головой и посмеиваясь говорю: - Шесть тысяч, дорогой мой. Ни стотинки больше. И мы начинаем торговаться всерьез; теперь можно не прибегать к выразительной жестикуляции, на каком бы языке вы ни торговались, даже слепому ясно, о чем идет спор. В заключение я замечаю: - Завтра можно будет поговорить подробнее. - Моя красавица проведет день в постели. - Она готова, это точно, - кивает лейтенант, глядя на бесконечную морскую ширь. Линда в самом деле готова, причем не надо ждать и до завтра. Как только мы поднимаемся в номер после обеда, ее начинает знобить, у нее повышается температура, и она вынуждена лечь в постель. Мне ничего не остается, как вызвать врача. Приходит врач и устанавливает диагноз, ясный и без медицинского осмотра. Врач немного говорит по-французски, и я объясняюсь с ним на этом языке, хотя по-болгарски мы могли бы понять друг друга скорее и легче, но с моей супругой приходится держать ухо востро. Ко всему прочему, мне приходится взять на себя обязанности прилежной сиделки. Не ожидая, пока принесут выписанные врачом лекарства, я применяю испытанное народное средство - простоквашу. Простоквашу из кухни гостиницы мне доставляет коллега, встретивший нас в аэропорту. Провожая его к двери, я успеваю шепнуть: - Передайте, что ночью я могу быть в распоряжении шефа. Через пятнадцать минут вместе с присланными из аптеки лекарствами приходит ответ: - В полночь генерал будет ждать вас в соседней комнате. На всякий случай дайте ей выпить эту ампулу. Я снова превращаюсь в сестру милосердия. Линда горит, как в огне, я с трудом заставляю ее принять таблетки. Приходится опять прибегнуть к простокваше, потому что специльные кремы мало помогают. Да, милая, это тебе не Брайтон. Хорошо еще, что и я - не Дрейк, не то мы могли бы расстаться, причем навеки. Линда то беспокойно вертится в кровати и вздыхает, то снова замирает, погруженная в забытье, которого не знаю почему все мы боимся, как дети - темноты. Не жалея сырья, я продолжаю лечение простоквашей, особенно щедро нанося ее на спину и бедра, где ожоги сильнее всего. Какое тело! И как жестоко оно пострадало от ласк солнца! Время от времени Линда ненадолго приходит в себя. Она смотрит на меня сине-зелеными глазами, затуманенными жаром, и снова закрывает их. Судя по внешним признакам, температура еще держится. Только поздно вечером Линде становится легче, она через силу шепчет: "Это вы, Питер?", и я торопливо уверяю ее, что это я самый, и подношу стакан воды, в которую вылито содержимое ампулы. Она покорно выпивает воду и вновь бессильно опускает голову на подушку. Ей явно очень плохо - так она послушна, - и мне даже становится неловко за снотворное, но я тут же успокаиваю себя тем, что в создавшейся ситуации оно только принесет ей пользу. Полночь. Но этот раз мне не нужно лезть через балкон. Я смело стучусь в соседний номер и смело вхожу в дверь, за которой меня ждут генерал и Борислав. Шеф жмет мне руку и даже собирается что-то сказать, но он не любитель прочувствованных речей, и вместо приветствия просто смотрит мне в глаза своими синими глазами - неприлично синими для человека в генеральском звании. - Как больная? - Спит глубоким сном. - Тогда садись и перейдем к вопросам. Я выполняю приказ, а он, верный своей привычке, начинает мерять комнату шагами. - Ты считаешь, что надо пропустить посылочку-другую. Это действительно необходимо, чтобы дать тебе время для дальнейшего расследования. А вдруг в посылке окажется десять-пятнадцать килограммов героина? Ведь у нас есть обязательства перед другими странами. - Этого они не сделают. По крайней мере на первых порах. Пока не проверят, надежен ли канал. - А как мы сообщим тебе, какое количество поступило? И о том, пропустили мы его или задержали? Это один из тех вопросов, на которые я сам еще не нашел ответа. И я молчу. - Твоя работа уже на том этапе, когда просто невозможно действовать без связи. Мы могли бы установить связь в самом квартале, но это опасно. - Очень опасно, - соглашаюсь я. - В таком случае связь остается прежней. А ты должен сделать все необходимое, чтобы укрепить доверие к себе. Тогда ты спокойно сможешь ею воспользоваться. - Понял. - А как будешь извещать о контрабанде? - Нужен такой способ, в который легче всего поверит тип вроде Дрейка: в случае необходимости я буду посылать из Лондона открытки на указанный вами адрес. Под маркой я буду наносить бесцветными чернилами дату и название судна. Из Варны открытки будут посылаться в Вену по адресу, который я указал: дату и название баржи следует проставить под маркой. - Решение не безупречное, - размышляет генерал. - Однако для этого твоего типа, наверное, пройдет. - Небезупречное, но пройдет наверняка, раз проект не вызывает сомнений, - заявляет Борислав. Генерал, не обращая внимания на его слова, меняет тему разговора: - А что ты можешь сказать о Ларкине? - Ларкин - это ЦРУ, - вставляет Борислав. - Я не тебя спрашиваю, - хмурится генерал. - И вообще ты что-то нервничаешь. - Да нет... просто бросил курить... - А-а-а... Ну, раз бросил курить, дай ему сигарету, Боев, пусть успокоится. Мы закуриваем, и я выкладываю с подробностями, что уже сообщил в более сжатой форме в своем докладе. Ничего другого я пока сказать не могу. - Ларкин - это ЦРУ или в крайнем случае Интерпол, - снова вмешивается Борислав. - Но для нас не все равно, какую именно организацию представляет этот господин. Генерал говорит медленно, будто рассуждает вслух. Я возражаю: - По-моему, он не может быть сотрудником Интерпола. Это исключено. Возможно, Дрейк не разбирается в методах тайнописи, но зато прекрасно разбирается в служащих "Наркотик-бюро", и в свою банду такого служащего ни за что не возьмет. Ларкин - или представитель американских коллег Дрейка, который берет на себя переброску товара за океан и его продажу, или агент ЦРУ. Третьей возможности я не допускаю. - Хорошо, - соглашается генерал. - Если он - контрабандист, мы можем утешаться тем, что помогаем в работе коллегам из соседнего управления. А если он из разведки, какие у него могут быть цели? - Воспользоваться каналом и сетью сообщников в собственных целях, - говорит Борислав. - Ты так думаешь? На языке генерала это значит, что догадка кажется ему неубедительной. - Или использовать их для политической провокации, - не сдается Борислав. - Да, одно из двух. Но нам не все равно, что именно. Если он хочет попользоваться каналом, на здоровье: канал наш, и мы ему поможем. Но если он готовит провокацию, ее следует раскрыть как можно скорее, как бы не получилось, что провокация против нас проводится с нашей же помощью. Он умолкает, отходит к балкону, возвращается и говорит: - Это и будет твоей главной задачей на данном этапе, Эмиль: разберись в намерениях Ларкина. Для нас сейчас главная фигура - Ларкин, а не Дрейк. Разобраться надо поточнее и сообщить как можно быстрее. Генерал задумчиво смотрит на меня и добавляет: - По существу, если он собирается использовать нашу сеть по первому варианту, это скоро выяснится. Без тебя канал действовать не может, следовательно, Ларкин должен пойти на сближение с тобой, сделать тебя своим сотрудником. Если же здесь провокация, то ты ему не нужен, и связь он будет поддерживать с Дрейком. Так что поведение Ларкина будет тебе самым надежным индикатором. Дело в том, что ты не можешь бесконечно ждать и ограничиваться пассивным наблюдением. Поэтому я предлагаю следующее... И мы принимаемся обсуждать это "следующее". Со всеми подробностями, придирчиво взвешивая все "если" и "а вдруг". Обсуждение заканчивается, когда темная синева неба начинает бледнеть. - И не рискуй без нужды, риска и без того хватает, - предупреждает в заключение генерал. - Вы с Бориславом иногда слишком рьяно стремитесь попасть в графу героев. То есть павших при исполнении служебного долга. Он протягивает мне руку и минуту смотрит в глаза, чтобы сказать то, что люди обычно выражают избитыми фразами, до которых шеф не охотник. - И чтобы к осени вернулся, - предупреждает на прощанье Борислав. - День моего рождения тебе известен. Я возвращаюсь к себе в номер. Линда спит, уткнувшись лицом в подушку. Пользуюсь случаем, чтобы еще раз намазать ее простоквашей. - Это вы, Питер? - сонно бормочет Линда. - Да, дорогая, это я. Ей уже стало гораздо легче. Температура немного спала, дыхание спокойное и равномерное. Здоровый организм превозмог болезнь. А еще через два дня Линда возвращается в строй, живая и здоровая, если не считать обширных ярко-розовых пятен от ожогов. Но это мелочи, а на мелкие, преходящие недостатки женщины не следует обращать внимания, особенно если эта женщина - твоя супруга. - В сущности, я уже почти покончил с делами, - объявляю я за завтраком, на шестой день нашего пребывания на взморье. - Вы невозможный человек! - восклицает Линда, к которой вместе со здоровьем вернулась строптивость. - Я только приготовилась возобновить солнечные ванны... - Это вы Дрейку объясняйте. Я выполняю распоряжения шефа. Остается только проверить, как обстоит дело с билетами. Линде повезло: положение с билетами сложное, улететь мы сможем только через пять дней. Лично для меня, как и для дела, это безразлично: до тех пор пока мы здесь, в Болгарии, ни Дрейк, ни Ларкин ничего поделать с нами не могут. И если кто-то где-то предусматривает добавочную операцию, то она начнется только после благополучного исхода нашей экспедиции. Вторая половина свадебного путешествия проходит куда спокойнее первой. Линда принимает солнечные ванны, соблюдая необходимую осторожность, болезнь в известной степени смягчила ее характер. Не знаю почему, но в жизни часто бывает, что пережитые неприятности сглаживают крутой нрав. - Мне казалось, что я качаюсь на волнах, - вспоминает Линда о злополучных днях своей болезни, - между жизнью и смертью. Но, пожалуй, я была ближе к смерти. - Это каждому случается пережить. - Да, но умереть от прозаических ожогов... - Какая разница, от чего умирать? Гораздо важнее, для чего живешь, - отзываюсь я. Моя банальная реплика вызывает интересную реакцию. - Неужели вам приходилось задумываться, зачем вы живете? - Кто же об этом не думает... - И вы уверены, что идете к цели? Что вы на правильном пути? - Ничего подобного. Я знаю, что двигаюсь по течению. Так же, как плыли по течению вы, когда вас качало на волнах между жизнью и смертью. - Не понимаю... - вполголоса произносит моя спутница. - Чего вы не понимаете? Что среди множества жизненных целей бывают и такие, достичь которых невозможно? Что каждому случается пережить крушение надежд, провал каких-то планов... - О, это я понимаю. - Ну вот, значит, мы поняли друг друга. Она молчит и что-то чертит на песке - как раз в том месте, где несколько дней назад мой лейтенант выписывал цифры. Потом замечает: - Значит, мы с вами - одного поля ягода. - В каком смысле? - В смысле рухнувших надежд. Не знаю, какие именно цели были у вас в жизни, но оказывается, что мы с вами - оба неудачники. - Не слишком ли рано причислять себя к потерпевшим крушение... Вы еще так молоды. - Молода? Для чего? Чтобы стать супругой и матерью? Или чтобы стать певицей? - Но вы и так певица. - Да. Солистка в кабаре мистера Дрейка. А вы представьте себе, что я мечтала о чем-то большем... жила надеждами на большую эстраду... Что выступать перед полупьяными самцами в "Еве" для меня - не предел мечтаний... - Мечтала о мировой славе... - добавляю я в тон. - Может, и не о мировой славе... хотя кто о ней не мечтает в глубине души... но о чистой, осмысленной жизни... осмысленной благодаря искусству, а не чеку в конце месяца... - А почему вы считаете, что все другие двери перед вами закрыты? - Что тут считать... Я это знаю. Убедилась на опыте. И не раз. И руками, и кулаками, и головой стучала в закрытые двери театров, мюзик-холлов, к разным импрессарио... - Упорствовать надо до конца, - замечаю я. - А упорства у вас, по-моему, хватает. - У вас тоже. Но ведь и вы от чего-то отказались, от какой-то мечты, от какой-то цели. Не знаю какой, но отказались! А что же делать мне? Всюду слышишь одно и то же: "В наше время, милочка, становятся звездами в семнадцать лет, вы поздно спохватились!" А мне было семнадцать лет ровно десять лет назад; и девять из них я потратила на хождение по приемным и стучание в двери... И даже когда начала работать в разных заведениях в Сохо, все равно ходила и стучала, именно потому, что, как вы заметили, упрямства у меня хватает... - Может, нужен собственный репертуар... - говорю я, чтобы что-нибудь сказать. - У меня есть репертуар! - заявляет Линда с той же горячностью, с какой недавно говорила: "Хочу на пляж!" - Вы слышали мои песни. Все это - мой репертуар. - И та песня, для которой вы избрали своей жертвой меня? - Вы ее не заслуживаете. Но что мне было делать, если в зале сидели одни старики. Она умолкает, словно забыв, что хотела сказать дальше. Потом продолжает все так же горячо: - Да, и та песня - тоже! И все они написаны специально для меня! Очень талантливым композитором. Исключительно талантливым. Линда делает новую паузу и уже усталым тоном договаривает: - Но этот мой репертуар устарел. Сейчас поют другие песни. - Заставьте вашего композитора написать новые песни. Он в вас, наверное, безумно влюблен. - Был влюблен... хотя и не безумно... Любовь не может быть безумной... если это - не любовь к наркотикам... как это было у него... - Значит, он сможет писать в современном стиле. Сейчас в моде музыка наркоманов, знаете, эта самая... психоделистическая... - Да, конечно... Но он отправился писать ее на тот свет. Кажется, разговор пора кончать. Что я и предлагаю. Мы встаем и идем к морю, чтобы еще раз окунуться перед обедом. Уже за столом Линда вскользь замечает: - Наверное, я вам ужасно надоела своими излияниями... - Нет. Но вы заставили меня отказаться от одного решения. - Какого? - Я твердо решил хорошенько вздуть вас, как только мы вернемся в Лондон. - Только попробуйте! - воинственно заявляет она. - Нет, я в самом деле собирался это сделать. За ваше высокомерие и прочее. Но теперь я вас, кажется, понимаю. - Не надо рыдать над моей разбитой жизнью. - Я и не собираюсь, потому что вы, с вашим характером, неспособны вызвать у человека сострадание или умиление. Мне просто кажется, что я начинаю вас понимать. Конечно, толку вам от этого мало. Несостоявшаяся взбучка - не в счет. - Что толку мало, это и так ясно, - замечает она. - Чем может помочь один потерпевший крушение другому! - Разве что банальной мудростью - уделом побежденного. Жизнь состоит из умения переносить удары. - Я стараюсь этому учиться, как могу. - Значит, все в порядке. Если вы покончили с десертом, мы можем идти. Но она не трогается с места и невидящим взглядом смотрит на недоеденное пирожное. - Вы говорите, что понимаете меня. А вот я перестала понимать вас, Питер. - Мне это очень лестно. Разве плохо быть загадочной личностью! - Нет, серьезно. Сначала я думала, что вы такой же простак и грубиян, как все остальные в Сохо. Потом, когда началось наше путешествие, я поняла, что вы не такой, как они, хотя ничем не лучше... просто другой... А теперь, когда я заболела... эти ваши заботы обо мне... вы меня совсем сбили с толку, чтобы не сказать - тронули. Поднявшись в номер, Линда принимает душ и переодевается в ванной в целомудренно закрытую до ворота ночную рубашку. Затем в комнате подходит к зеркалу и поднимает подол - правда, в границах допустимого. - Кажется, я все-таки неплохо загорела... Я что-то бормочу в знак согласия и поспешно отвожу взгляд к окну, за которым синеет родное Черное море. У моей супруги, как я уже говорил, исключительные физические данные. - Надеюсь, у вас хватит такта - не говорить Дрейку о том, что я несколько дней пролежала в постели. - Зачем отнимать время у занятого человека? - Для вас это, может быть, и мелочи, но для него - нет. Скажу по секрету, Питер, он велел мне следить за каждым вашим шагом. - Я об этом догадываюсь. Дрейк - очень мнительный человек и, наверное, считает, что доверять можно только мертвецу, и то если он глубоко зарыт. - Оставьте эти кладбищенские сравнения! - Я не знал, что вы так чувствительны. - Это кажется вам странным? Почему? Потому что я зарабатываю на жизнь в том же квартале, что и вы? Потому что окружена известными вам типами? Потому что мой шеф - такой человек, как Дрейк? - В общем и целом... - А вы сами? Вам-то что нужно в этом квартале? И какому шефу вы подчиняетесь? - Тс-с-с, - вполголоса говорю я, потому что ее, наверное, слышно на улице. - У меня нет другого выхода. Понимаете? А такая женщина, как вы, наверное, могла бы найти себе место почище. Мое замечание вызывает у Линды взрыв смеха. - Место почище? Чистые места - для привилегированных, дорогой мой. Чистые места - там, по другую сторону закрытых дверей. - Хорошо, хорошо, согласен. Только успокойтесь. Но она уже овладела собой и заявляет хорошо знакомым мне тоном: - Не волнуйтесь, я совершенно спокойна. Единственное, что меня беспокоило, - это ожоги, но теперь и они прошли. Линда снова поворачивается к зеркалу и приподнимает подол - в пределах допустимого. - Все в порядке, правда? Я подхожу к ней против собственной воли и, уже совсем того не желая, говорю: - Да, все в порядке. У моей супруги исключительные физические данные... - Вы не щедры на комплименты, - замечает она, и я вспоминаю, что поклялся не говорить ей комплиментов. - Какое значение имеют слова... - Никакого. Но они что-то выражают. - Когда придет время что-то выражать, я сумею это сделать. - Каким образом, Питер? - Скажу в другой раз. - Когда? Завтра? Но завтра нас уже здесь не будет, Питер. Она, конечно, права. Сегодня - последний день нашего свадебного путешествия. - Эта ваша песня... - бормочу я, изо все сил стараясь смотреть на родное море и чувствуя, как властно притягивает меня другая синева - зеленоватая синева ее глаз. - Моя песня? А вы уверены, что она - только моя? А может, и ваша? Так ли вы уверены в своем "завтра", Питер? Она наконец-то нащупала мое слабое место, эта сирена с бархатным голосом и железным характером. Потому что если я в чем-то не уверен, то именно в завтрашнем дне. Не говоря уже о послезавтрашнем. Что ж, дружелюбно настроенное существо в зверинце Дрейк-стрит - совсем не лишнее дело, говорю я себе в качестве оправдания. - О чем вы так глубоко задумались, Питер? О своем "завтра"? - Именно. - И что же? - Ничего, - признаюсь я. - Эти ваши глаза просто не дают мне сосредоточиться. И с отчаянием утопающего, который хватается за соломинку, я обнимаю ее стан, который, между нами говоря, под это сравнение не подходит. Прервав поцелуй, чтобы перевести дух, Линда дает волю своему удивлению: - Как вы можете позволять себе такие вольности с незнакомой, отвратительно упрямой и высокомерной женщиной? - Мне кажется, я имею право на внимание собственной супруги, - говорю я и снова обнимаю ее. 6 Обратный путь проходит без происшествий. - Странная была поездка, - как бы про себя говорит Линда, когда мы, покинув самолет, направляемся к барьеру пограничного контроля. - Почему странная? - Все началось плохо, а потом стало еще хуже. Зато дальше все получилось как в сказке. - Сказки бывают разные, - замечаю я. - Эта сказка была хорошей. И - увы! - очень короткой. А когда мы становимся в очередь к окошечку, Линда добавляет: - Вот и конец сказки. Да, сказке пришел конец. И мы окончательно это понимаем, когда садимся в "ягуар" шефа. Шофер молчит, и мы молчим, потому что в его присутствии не поговоришь и еще потому, что холодная атмосфера города начинает действовать на нас и что впереди нас ждет знакомый квартал и знакомый человек, перед которым нам придется отчитаться. - Ну, как себя чувствуют молодожены? - ухмыляется Дрейк, встречая нас в кабинете с зашторенными окнами. - Скучают, сэр, - вяло отзываюсь я. - Законный брак и романтическое приключение - разные вещи. - Да, слыхал об этом, но сам я о браке судить не могу, - признается шеф, поднимаясь из-за стола и направляясь к известному предмету мебелировки, уставленному бутылками. - Мне, Питер, не довелось вкусить семейного счастья. Работа, работа и еще раз работа - такой удел выпал старине Дрейку. С этими словами он наливает себе четверть стакана виски, для декорации бросает пару кубиков льда. Потом вспоминает, что в кабинете присутствует дама. - Вам, Линда? - Благодарю, предпочитаю воздержаться. - Ох уж эти певицы с их режимами! - вздыхает шеф. - Ну а вам, Питер? Вы-то не певица. Или вы тоже выучились петь там, на Балканах, под воздействием молодой жены? Я вынужден подтвердить, что я действительно не певица, и принять предложенный стакан. - Ну, я жду! - уже деловитым тоном заявляет шеф, отведав виски. - Все прошло нормально, - рапортую я. - Все благополучно, - подтверждает мисс Грей. - Это и желательно было услышать, - говорит рыжий и поворачивается к Линде. - Вы, наверное, устали с дороги. Мне просто неудобно вас задерживать. Идите отдыхать. Линда, видно, только и ждала этого разрешения, чтобы невозмутимо кивнуть нам обоим и покинуть кабинет. - Ну, Питер, я слушаю. Со всеми подробностями. - Можно и с подробностями. Но мне кажется, сэр, что в операцию посвящено слишком много людей. Их становится все больше. Сначала Ларкин, теперь Линда... - Линде ничего не известно, кроме кое-каких мелочей по части торговли гашишем. Будьте уверены, что даже эта информация, которой она располагает, - дезинформация. Считайте, что в ваш проект посвящено только трое: я, вы и Ларкин. - Один египетский правитель несколько тысяч лет назад сказал, что, если в заговоре участвуют трое, среди них обязательно присутствует доносчик. Дрейк не обращает внимания на мою попытку блеснуть эрудицией. - Надеюсь, Питер, этот доносчик - не вы. - Нет, и не вы. Но кроме нас есть третий. - Знаю. Пока что этот янки не дает оснований подозревать его. А там... там увидим. Он на минуту задумывается, потом отпивает глоток и напоминает: - А теперь - подробности! - Я установил контакт со своими людьми. Отобрал пятерых по принципу: лучше меньше, да понадежнее. Могу сообщить вам их имена, адреса и прочие данные. - После! - С человеком, которого я назначил шефом группы, обсудил конкретные подробности операции. Он считает, что она не доставит особых затруднений, и берется осуществить переброску столько раз, сколько будет нужно. - Вы полагаете, что это надежный человек? - Абсолютно. Могу подробно рассказать, что он собой представляет, и вы сами убедитесь, что... - После! - Мы договорились и о том, как будем поддерживать связь. Сообщения придется посылать по почте, другого выхода нет. Но чтобы мои помощники были твердо уверены, что сообщения исходят от меня, я буду их писать собственноручно. И я передаю ему все детали будущей связи вплоть до бесцветных чернил, надписей под марками и прочих подробностей. Кажется, такое решение его удовлетворяет. Потом перехожу к вопросу об оплате, что ничуть не понижает настроения Дрейка. Оно и понятно: гонорар, потребованный техническими исполнителями операции, - мелочь, пылинка по сравнению с прибылью, на которую он рассчитывает. - А эти ваши надежные ребята, Питер, не могут подставить нам ножку? - Каким образом? - Самым простым: получат товар и оставят его себе. - Зачем им такой товар, сэр? Это же Болгария, а не Лондон. - А разве в Болгарии нет наркоманов? - Где их нет! Наберется на всю страну душ двести-триста. Что возьмешь с такой клиентуры? - Гроши. - Хорошо, допустим. Вам лучше знать. - Они могут нас надуть только в том случае, если мы надуем их с деньгами. И сделают это не для того, чтобы завладеть товаром, а чтобы утереть нам нос. - Мда-а-а... - произносит шеф вместо ответа и достает из кармашка неизменную сигару, появления которой я жду уже давно. Он приступает к священнодействию распаковки и обрезания. Я терпеливо жду, пока он раскурит сигару до нужного градуса. - Да-а-а... - повторяет Дрейк. - У меня такое чувство, что вы со своей задачей справились. Я сразу это понял, как только вы вошли. Если бы ваша поездка закончилась неудачей, у вас хватило бы ума не показываться мне на глаза. Он допивает свою дозу виски и приказывает: - А теперь, Питер, садитесь сюда, вот за этот стол, и аккуратно, точно, ничего не упуская, пишите доклад обо всем, что вы сделали. Опять письменная работа! - А вы не считаете, сэр, что оставлять письменные свидетельства вот так, черным по белому, не совсем разумно? - Не волнуйтесь, приятель, в сейфе старины Дрейка ваш доклад будет в полной безопасности. - Но он может попасть в руки Ларкина... - Ларкина? Вы напрасно считаете меня дураком. Ларкин будет знать ровно столько, сколько требуется для дела. Дрейк смотрит на часы. - Мне нужно в "Еву". А вы садитесь и начинайте. Чтобы вы не скучали, я пришлю вам Райта. Опять письменная работа. Да еще под надзором этого кладбищенского типа. Я исписал девять или десять страниц - хорошо, что у меня крупный почерк, и доклад кажется длиннее, чем он есть на самом деле. На десятой странице начинаю чувствовать ломоту не только в кисти руки, но и в висках: что касается последней, то ее причина, по всей вероятности, - густой аромат сирени, наполняющий кабинет. Райт благоухает, как куст сирени или целая сиреневая заросль: честно говоря, я никогда не бывал в сиреневых зарослях и представляю их себе в виде нескольких деревьев вроде Джона Райта; я иду по дорожке между этими деревьями, и с каждым шагом у меня все сильнее кружится голова... Пока я потею над домашним заданием, Райт вовсю наслаждается бездельем, расхаживает по кабинету, заглядывает за шторы, оправляет свои длинные волосы длинными пальцами и насыщает воздух кабинета табачным дымом и благоуханием сирени. Он одет с полным пренебрежением к времени года, то есть на нем безукоризненный черный костюм. Я подозреваю, что у него несколько одинаковых костюмов, потому что трудно поддерживать единственный костюм в столь безукоризненном состоянии. Как всегда, на нем черный галстук и черная обувь. У него даже носки черные; я их вижу, когда Райт усаживается в кресло напротив меня и кладет ногу на ногу. С той минуты, как он появился в кабинете по приказанию Дрейка, Райт не удосужился произнести ни слова и вообще ведет себя как надзиратель, которому поручили стеречь жалкого арестанта. Но мне кажется, что непринужденность его напускная и что на душе у этого агента похоронного бюро кошки скребут: а вдруг он, Райт, - уже не правая рука шефа, вдруг его оттеснил на задний план этот самый арестант, неизвестно откуда взявшийся хитрец и наглец Питер? Должен признаться, что у него есть все основания для сомнений. Все мои встречи с Дрейком происходят без его участия; проект операции в его последнем действующем варианте для Райта полная тайна. Неизвестна ему и тема моего доклада, в который красавчик Джон старается не заглядыать из вполне понятной осторожности. Словом, если мы оба - секретари Дрейка, и если даже он - шеф кабинета и главный секретарь, то совершенно ясно, что именно я занимаюсь тайными и важными вопросами, в то время как ему предоставлена проза жизни - порнография, картежная закусочная и подвальчики со стриптизом. Другой человек на его месте не стал бы портить себе настроение из-за такой ерунды. В конце концов, чем меньше ответственности, тем меньше неприятностей. Но Райт явно обеспокоен. И не только потому, что участие в любой операции - это доля в дележе. Но и потому, что раз Дрейк держит его, свою правую руку, в неведении, значит, он больше не доверяет или же никогда не доверял этой самой правой руке. В кабинете уже давно нечем дышать, и труд мой давно закончен, и мы с Райтом уже давно делаем вид, что вовсе не замечаем друг друга, - занятие довольно утомительное, - когда дверь наконец открывается и входит шеф. Дрейк явно в приподнятом настроении: уголек его носа горит ярким пламенем. Он весело осведомляется: - Ну как, все готово? Вместо ответа я подаю ему свой скромный труд. Рыжий берет доклад, идет к сейфу и убирает мое домашнее задание в надежное место. - Вы свободны, Райт, - холодным тоном говорит он, гораздо более холодным, чем осведомляется у меня о докладе. Агент похоронного бюро торопливо исчезает, пожелав начальству доброго вечера, потому что за плотно задернутыми шторами кабинета уже давно наступил вечер. - Что вы скажете, Питер, если я предложу вам скромный ужин на французский манер? Я, конечно, польщен вниманием шефа - что еще я могу сказать. - В сущности, я должен был зайти за Брендой. Но мы увидимся прямо в "Еве". Если бы вы знали, приятель, как это иногда обременительно - возиться с домашней кошкой. Предоставив дрейковским гориллам приятную обязанность проветрить кабинет, мы выходим на улицу. До ресторана, куда пригласил меня шеф, недалеко, метров пятьсот. Это заведение совсем иной категории, чем харчевня нашего общего знакомого итальянца: хрусталь, фарфор, серебряные приборы, белоснежные скатерти и цветы на столах, к счастью - не сирень. Сирень давным-давно отцвела во всем городе, и ее благоуханием можно упиваться, только находясь в обществе Райта. - Выбирайте, не глядя на цены, - с царственной щедростью заявляет Дрейк, когда метрдотель кладет перед каждым из нас меню в переплете из натуральной кожи. Пропустив его заявление мимо ушей, я скромно выбираю салат по-ниццки и банальный бифштекс с черным перцем. - Что будут пить мсье? - с неподдельным интересом спрашивает метрдотель, поскольку решающий удар по клиенту наносят именно напитки. Рискуя разочаровать его, я заявляю: - Мне все равно. - Придется заняться вашим светским воспитанием, - добродушно ворчит Дрейк. - Разве можно, придя во французский ресторан, заявить, будто вам все равно, что вы будете пить! Воодушевленный его замечанием официант предлагает белое бургундское неизвестно какого года, от которого Дрейк, невзирая на охвативший его прилив щедрости, отказывается, потому что оно сильно горчит с точки зрения цены. После этого у них завязывается увлекательная беседа о французких винах, в итоге которой Дрйек останавливается опять-таки на бургундском, более приемлемом в эти прискорбные времена финансовой нестабильности, как изволил выразиться шеф. Этот ресторан с его бледно-розовыми обоями, белоснежными скатертями, хрустальными люстрами, серебряными приборами - сущий оазис утонченности в грязном городе, имя которому Сохо; но в Сохо контрасты не редкость, и не стоит удивляться, если вы обнаружите здесь такой оазис рядом с квартальной пивнушкой, как не стоит удивляться и в том случае, если вы видите рядом со столом мистера Дрейка членов Палаты лордов британского парламента. Название этого оазиса не то "Золотой петух", не то "Золотой лев", а может, "Золотая рыбка" или "Золотой бочонок"; в этом городе на вывесках такого рода заведений золота больше, чем на витринах ювелирных фирм. Данную тему можно было бы продолжить, но я не специалист по такого рода материям; тут бы пригодилось мнение мистера Оливера, всесторонне осведомленного мистера Оливера, который умеет со вкусом порассуждать, почему, например, автобусы в Лондоне - красные, а в Париже - зеленые, и всегда готов предложить по каждому вопросу собственную, хорошо обоснованную концепцию. Ужин проходит без особых проволочек, и я подозреваю, что Дрейку не терпится как можно скорее с ним покончить, чтобы добраться наконец до своего любимого напитка, потому что все французские вина вместе взятые ничего ему не говорят. Может быть, именно поэтому, когда я заказываю кофе и рюмочку коньяка, он просит принести двойную дозу виски и от мелких вопросов, связанных с утряской будущей операции, переходит к высоким обобщениям о смысле жизни и прочем. И если я до сих пор не усвоил, что философия моего шефа - это философия альтруиста, то теперь пришла пора окончательно убедиться в этом. - Не знаю, Питер, замечали вы или нет, но если абстрагироваться от дурацких предрассудков, моя жизненная цель высокоблагородна. Оспаривать это мог бы только какой-нибудь въедливый лицемер. Ибо моя цель... у меня нет иной цели кроме как доставлять людям радость. Радость другим и, конечно же, радость себе самому, я ведь тоже человек. Вот моя цель. При этом скромном заявлении Дрейк делает солидный глоток и посматривает на меня в ожидании сочувствия своим словам и поощрения к дальнейшей откровенности. - Я не берусь судить, что есть добро и что есть зло, - продолжает он. - Это дело пасторов. Но я знаю кое-что, не известное пасторам, знаю, что доставляет человеку радость и что - нет. И по мере своих сил ограничиваю себя рамками первого. Если же порой в виде исключения я вынужден прибегать ко второму, то только потому, что меня к этому принуждают, потому, что на свете есть люди, неспособные оценить мое главное стремление - доставлять людям радость. - Люди бывают разные, - соглашаюсь я, чтобы доставить удовольствие шефу. - Именно, - говорит Дрейк. - Но вернемся к моей главной мысли. Взрослые люди ничем не отличаются от детей. Они больше всего радуются играм и игрушкам, бесстыдным картинкам, живым куклам, по возможности голым, им подавай азартные игры, гашиш... И я даю им все это. Питер, я приношу им радость. Пусть меня судит всевышний на том свете за то, что я приносил радость людям... - А себе? - нескромно интересуюсь я. - О, мои радости весьма прозаичны, милый мой. Я человек скромный. Иметь под рукой стакан любимого напитка. Пользоваться услугами хорошего повара, приличного портного и, конечно, рассчитывать на малую толику уважения со стороны окружающих. А для всего этого, особенно для уважения, нужно... вы сами понимаете, что нужно. - Это каждый понимает. - Иногда мне, конечно, приходится наказывать за непослушание. Я стараюсь делать это как можно реже, но бывает, что без этого не обойтись - не то все пойдет прахом. Но даже в наказании я стараюсь избегать лишней жестокости. Вы знаете, какие истязания придумали китайцы, святая инквизиция, гестаповские садисты и тому подобные изверги. У меня, Питер, ничего подобного нет. Зачем истязать человека, зачем его мучить, делать из него пожизненного инвалида? Лучше послать к нему Марка - и довольно. Одна пуля - и точка. Просто и гуманно, как и водится у воспитанных людей. - Не знаю, как воспитан Марк, но если судить по вашим двум гориллам... - Вы ошибаетесь, дорогой, - добродушно протестует Дрейк. - Вы проявляете понятное пристрастие человека, занимающего определенную сторону в споре. Боб и Ал - просто дети. Невинные дети, которые любят пускать в ход невинные хитрости и проделки. Вам, наверное, известен коронный номер Боба: он делает резкий удар головой по носу, что при его росте нетрудно, а потом подает человеку носовой платок, чтобы тот вытер кровь. Ну как? Ал же показывает правый кулак и говорит: "Видал", а сам пускает в ход левый кулак. Детские шалости, не больше. - Возможно, - иду на уступки я. - Хотя мои личные воспоминания говорят о другом. - Пристрастие, дорогой мой, в вас говорит пристрастие! Если прибегать к сильным выражениям, то Марк - это ад, или бесспорный конец, а Боб и Ал - чистилище. И я послал вас в чистилище именно затем, чтобы в вашей голове восцарил разум и вы пришли к единственно правильному и мудрому решению. Не знаю, поняли вы это или нет, но вы, Питер, стали правой рукой человека, единственная цель которого - доставлять людям радость! Вы имеете все основания гордиться собой! Дрейк делает еще глоток и покровительственно заявляет: - Гордитесь, Питер! Гордитесь! Следует гордиться, раз для этого есть основания! Не знаю, то ли женское общество на него подействовало, то ли он перебрал за ужином, но в "Еве" Дрейк быстро скис, его повышенное настроение испарилось, и он впал в апатию. Явившись в "Еву", мы застали там Бренду, которая вместо приветствия кислым тоном заявила: - Я жду уже больше часа, Билл... - Всем нам приходится ждать, - философски отозвался Дрейк. - Если бы вы знали, сколько приходится ждать мне... - Да, но я сижу совсем одна, и некоторые думают, что я жду чего-то другого... начинают навязываться... - Вы могли бы обратить подобные недоразумения себе на пользу, дорогая, - невозмутимо заявляет Дрейк. - Лишние банкноты вам не повредили бы. Это заявление достаточно красноречиво говорит о настроении шефа. Бренда взглядывает на него с глубокой укоризной, но Дрейк в это время смотрит в другую сторону, и она воздерживается от замечания. Зато начинает греметь оркестр, и на сцене появляется уже знакомая мне самка в золотистом платье. Видимо, программа в "Еве" одна и та же. - Ваша конкурентка, - не утерпев, указывает Дрейк Бренде. - Перестаньте, Билл. Вы в самом деле заставите меня выйти на дансинг и раздеться перед всеми этими чужими мужчинами! - восклицает Бренда так громко, что перекрикивает оркестр. - Я не удивлюсь, если узнаю, что вы это уже делаете, хотя и не перед такой многочисленной аудиторией, - говорит Дрейк. Бренда, прикусив губу, молчит. Подходит черед очаровательной мисс Линды Грей. Певица выходит все в том же скромном туалете, ее встречают, как и раньше, дружелюбными аплодисментами, на которые она отвечает милым поклоном. Вообще в "Еве", кажется, уважают традиции. Да и какой смысл менять программу, если меняется публика, а раз так, значит, программа все время остается свежей. Мисс Линда берет в руку микрофон и делает несколько шагов по залу - очевидно, в поисках жертвы. Жертвой на этот раз оказывается некий молодой человек в очках с несколько ошеломленным выражением лица. Он похож на библиотекаря или учителя латинского языка. Певица устремляет на него пристальный взгляд, стараясь преодолеть стеклянную преграду очков и проникнуть в его ошеломленную душу. Зал оглашает ее мягкий, мелодичный голос: Не говори, я знаю: жизнь течет. Ночь умирает, новый день наступит... На сей раз я могу спокойно слушать этот мелодичный голос, не чувствуя себя экспонатом с рекламной витрины. Но радость моя недолговечна. Пропев первый куплет, Линда делает поворот кругом, быстрыми шагами пересекает дансинг и, положив мне руку на плечо, переходит к припеву: Не говори: увидимся мы завтра. Не говори: с тобой я буду завтра, И снова поцелую я тебя. Быть может, это завтра, завтра, завтра Наступит без меня и без тебя. Я, само собой, стараюсь укорить ее взглядом, стараюсь дать ей понять, чтобы она отошла от меня, но меланхоличный голос и колдовские сине-зеленые глаза так ясно говорят, что она поет для меня, именно для меня и только для меня, что я совсем обескуражен. Когда песня кончается, Дрейк лениво замечает: - Сегодня она пела для вас, Питер! - Она и тогда пела для меня. - Нет. Тогда - нет. Но сейчас она действительно пела для вас. Хорошо, что не вам платить по счету. Я бы заставил вас заплатить и за песню. Линда поет еще четыре песни. Это ее песни - гвоздь программы и в то же время некий водораздел между двумя порциями стриптиза, которые предлагает своим посетителям "Ева" и из которых вторая порция, ближе к полуночи, гораздо откровеннее первой. Но певица определенно бьет всех чемпионок раздевания с точки зрения успеха. Возможно, ей помогает то несложное обстоятельство, что люди, явившиеся сюда пощекотать нервы бесстыдными картинами, не прочь показать себя приличными людьми, поклонниками чистой лирики. - Пригласите ее за столик, Питер! Хорошее воспитание обязывает отблагодарить даму за жест! И я иду за кулисы - не столько затем, чтобы показать себя воспитанным человеком, сколько затем, чтобы продемонстрировать послушание начальству, а может, и по какой-то другой причине. Линда встречает меня с недоверием. - Вас послал Дрейк? - тут же спрашивает она. - А кто же еще? Но, если учесть веление сердца, то приглашение исходит от меня. - "Веление сердца"? Кажется, это не ваши слова, Питер! Она принимает приглашение, и мы подходим к столику очень своевременно: реплики Дрейка и Бренды свидетельствуют о приближении грозы. - Да, дорогая, я знаю, что вы - сущая богородица, - лениво цедит шеф, рассеянно поворачивая в руке стакан с кубиками льда, - но что делать, не всякому дано оценить ваше целомудрие. Иные типы даже готовы на вольности по отношению к вам... - Перестаньте, Билл! - Уверяю вас, ваша логика мне понятна: вы боитесь, что я совсем перестану обращать на вас внимание, и потому позволяете себе известные капризы... и правильно боитесь... Тут Дрейк спохватывается и восклицает: - Линда! Вы всегда безупречны, но сегодня превзошли самое себя. Надеюсь, Питер это заметил? - Боюсь, что Питер не в состоянии оценить песню. - Но он не может не оценить взгляда - не настолько же он слеп! Какой это был взгляд! Когда-то, в годы моей невинности, Бренда сразила меня таким же взглядом... - Это было, кажется, лет пять назад, - замечает Линда. - Неужели вам удалось сохранить свою невинность до столь преклонного возраста, сэр? - Увы, дитя мое! - страдальчески вздыхает Дрейк. - Это так! У Бренды острый слух, и я боюсь, что она нас услышит, не то я сделал бы вам признание. Дрейк нагибается к Линде, будто действительно хочет сказать ей что-то по секрету, но произносит довольно громко: - Я до сих пор невинен, Линда! Невинен и доверчив, как последний дурак! Бренда делает вид, что не слышит, как будто Дрейк и в самом деле шепнул свое признание Линде на ухо. И вообще с этого момента она начинает вести себя как безучастный свидетель - то ли боится дразнить Дрейка, то ли считает, что бессмысленно ссориться с подвыпившим человеком. Подвыпивший человек пользуется этим обстоятельством, чтобы отпустить по адресу богородицы Бренды еще пару довольно невинных реплик, потом снова вступает оркестр, открывая следующее, уже вовсе разнузданное отделение программы. Когда через два часа мы выходим на улицу, воздух Сохо кажется мне необыкновенно свежим, насыщенным озоном. Уже поздняя ночь, или, если угодно, очень раннее утро, и мы с Линдой по пустой и ярко освещенной улице направляемся к Черин-кросс. - Бедная Бренда, - говорит она будто про себя. - С тем же основанием вы могли бы сказать "бедный Дрейк", - замечаю я. - Если верить его намекам, она, кажется, наставляет ему рога. - А разве можно жить с таким человеком и не изменять ему? - возражает певица с чисто женской логикой. - Дрейк - и любовь! Вы только представьте себе! - Почему бы и нет? Наш шеф совсем не чужд любви. Вы только посмотрите, как упорно он старается вызвать это чувство между вами и мной! Линда не отзывается, и это молчание кажется мне подозрительным. - По-вашему, из каких побуждений Дрейк так настойчиво толкает нас друг к другу? - упорствую я. - Этот человек ничего не делает без причины. Линда опять молчит. - Да скажите же что-нибудь! - Я, наверное, последняя дура, - тихо произносит она наконец. - И все-таки я вам скажу, Питер. Дрейк велел, чтобы я сообщала ему обо всем, что только узнаю и услышу от вас или о вас. - Другими словами, вы должны и дальше выполнять свою балканскую миссию. - Именно. Да еще с особым старанием. - И когда он поставил вам эту задачу? - Сегодня. В "Еве". Вызвал меня в свой кабинет и подробно проинструктировал. - А именно? - О, я действительно совсем оглупела, - чуть слышно говорит Линда. - Он сказал, что пошлет ко мне Марка... что убьет меня, если я вам скажу об этом. - Не надо мучиться ненужными страхами, - успокаиваю я мисс Грей. - Неужели вы думаете, что я вместо благодарности побегу обо всем докладывать Дрейку? Помолчав, она замечает: - Я знаю, что это не в ваших интересах. И все-таки боюсь. - Опасность в самом деле существует. Но она связана с моим поведением, а не с вашим. - О чем это вы? - Вы, наверное, пригласите меня к себе? - Такого намерения у меня не было. Но если вы настаиваете... - Скажите, Линда, Дрейк велел вам чаще приглашать меня к себе? - Да... то есть... да, он так велел, - смущенно лепечет она после паузы. Я не допускал, что Линда может смутиться. Чего доброго, она еще покраснеет, хотя под густым черноморским загаром это будет незаметно. - Именно об этой опасности я и говорю. Старый хитрец наверняка оборудовал вашу квартиру подслушивающей аппаратурой. И каждый наш разговор, каждое слово будет записано на пленку. Каждая ваша неосторожная реплика... - О Питер! Возьмите меня под руку... Голос у нее умоляющий и чуть слышный. - Вам что, плохо? - говорю я и беру ее под руку. - Да... у меня прямо ноги подкосились... Линда останавливается. Вынужден остановиться и я. - У вас, оказывается, замедленная реакция... - Реакция у меня нормальная. Когда вы сказали про аппаратуру, я вспомнила, что хотела сказать вам про инструкции Дрейка только дома... мне не хотелось говорить на улице... - Такие разговоры надо вести именно на улице. И только в том случае, если за вами никто не следит. - Хорошо, что вы об этом заговорили... Как подумаю, что я хотела отложить этот разговор до дома... - И что еще вам велел Дрейк? - Велел сблизиться с вами... завоевать ваше доверие... чаще приглашать вас к себе... словом, разыграть внезапную влюбленность. Смотрите, говорит, будьте осторожны, потому что этот тип очень хитер и если вы перестараетесь или будете действовать грубо, то оттолкнете его... Сначала я, конечно, не соглашалась, я ему объясняла, что у меня нет никакого опыта в подобных делах и что, судя по моим впечатлениям, вынесенным из нашей поездки, вы очень холодный человек, что, между прочим, чистая правда... И что если за вами нужно следить, то наверняка для этого можно найти более эффективные методы... А Дрейк говорит, мол, до сих пор мы за ним следили при помощи таких эффективных методов, но Питер далеко не прост, и вообще положение стало деликатное, я не могу подсылать к нему разных хулиганов, приходится прибегать к тонким способам, и такой тонкий способ - это вы, Линда. Ну а потом начались посулы и угрозы. В угрозах Дрейк не имеет себе равных, это вам, наверное, известно. - Ну, значит, все в порядке, - успокаиваю ее я. - При условии, что вы не будете забывать об аппаратуре. - Но, Питер, сама эта мысль просто убивает меня! Как можно жить, когда каждую минуту тебя подстерегает какая-то аппаратура! Такие вопросы я и сам задавал себе когда-то, в самом начале. А потом понял, что можно. Человек все может. - И потом, что получится, если мы все время будем молчать или говорить только о пустяках? Дрейк сразу учует, что здесь что-то не то. - Мы будем говорить не только о пустяках. И для вас лучше всего, по крайней мере когда вы у себя дома, - если вы будете жить так, словно вы в самом деле и всерьез играете роль, порученную вам Дрейком. Вызывайте меня на искренность, задавайте вопросы, словом, делайте ваше дело. А как отвечать на ваши вопросы - это моя забота. - И этот цирк надо начинать сегодня же? - уныло спршивает мисс Грей. - По-моему, сегодня рано. Сначала вам придется ввести меня в искушение. - При наличии всей этой аппаратуры? - Конечно, с полной непринужденностью, будто никакой аппаратуры не существует. - Вряд ли я на это способна... - Почему? Удалась же вам в Варне проверка загара. Тогда у вас хорошо получилось... Все следующие дни Дрейк так часто вызывает меня на консультации по крупным и мелким вопросам, связанным с операцией, и так часто отсылает Райта из кабинета, что господину агенту похоронного бюро, будь он человеком чувствительным, впору получить нервное расстройство. Джон Райт, однако, не нервничает. Он просто меняет тактику и начинает заигрывать с соперником, то есть со мной. Первый жест внимания я получаю в ресторане итальянца. Забавно - он почти полностью копирует жест покойного Майка: люди малообщительные и лишенные воображения действуют по одному шаблону. - Могу я сесть за ваш столик? - Пожалуйста. Затем следует молчание и неловкие попытки завязать разговор, потом снова молчание и снова попытки, пока наконец не приходит время расплачиваться с официантом. После ряда таких проверочных операций Джон, набравшись смелости, решается на новый шаг. Это происходит в угловом кафе, под афишей, популяризирующей программу Реммон-бара, где я пью послеобеденный кофе. Не знаю, то ли Райт выпил, то ли притворяется, что выпил, но он подсаживается ко мне, не спрашивая разрешения, и вообще держится почти естественно. Пренебрежительно глянув на мою чашку, он спрашивает: - Кофе пьете? Приходится подтвердить его смелую догадку. - В такое время дня? - Я пью кофе в любое время дня. - А я - никогда. Виски тоже не пью. По-моему, чай и пиво - вот подходящие напитки для скромного англичанина. Но сегодня в виде исключения я хлебнул виски. Не знаю, что на меня накатило. Взял и хлебнул. И еще с удовольствием хлебну. Особенно если вы согласитесь составить мне компанию и примете от меня стаканчик. - Стаканчик можно, - скромно заявляю я. - Заказывайте. И он заказывает по стаканчику. Потом - еще по одному. Потом - еще. И наступает минута, когда выпитое виски наводит его на разные мысли о течении жизни, и он начинает делиться этими мыслями. - Не знаю, какого мнения об этом вы, Питер, но наша жизнь - страшная путаница. Только пройдитесь по Дрейк-стрит, и вы в этом убедитесь. Как подумаю, что сказала бы моя мать, если бы она встала из могилы и увидела своего сына. А много ли таких, кто может похвалиться своей жизнью и сказать, что в ней нет путаницы? И кто они? Даже если такие люди есть, я все равно не стану киснуть по восемь часов в какой-нибудь захудалой канцелярии за горсть медяков, где моим единственным утешением будет сознание того, что я - порядочный человек. Он кладет локти на стол и подпирает голову руками, потом проводит длинными пальцами по длинным волосам, поднимает глаза и смотрит на меня: - Что вы скажете? Но я не успеваю решить, что мне сказать и говорить ли вообще. Райт начинает новый монолог. Он явно любитель монологов. - Вы, может быть, думаете, что я какой-нибудь люмпен, раз оказался здесь, на Дрейк-стрит? Ничего подобного, Питер! Я кончил бухгалтерские курсы и разное другое, чтобы стать порядочным банковским служащим. Больше того, я уже был порядочным банковским служащим. Ну и что из этого? Я досыта хлебнул порядочной жизни на медные пенсы, меня от нее тошнит. Уж лучше - порок или то, что называется пороком. Хотя и он тоже... Райт снова вешает голову, будто старается вспомнить, что же именно хотел сказать про порок, потом опять приглаживает волосы, а вернее, взлохмачивает их и опять вступает на путь монолога: - Все эти квартиры, которые вечером воняют женскими духами, а утром - женским потом, и эти красавицы из кабаре, которые, ложась с вами в постель, вместе с гримом смывают всю красоту... и эти хамы, из-за которых невозможно спокойно выпить кружку пива, потому что они твои люди и ты их человек... и вся эта Дрейк-стрит... да и другие тоже... Раз уж он заговорил о запахах, меня так и подмывает попросить его немножко отодвинуться, поскольку я уже не знаю, что пью, - виски или одеколон "Сирень". Но что поделаешь, надо проявлять терпимость к ближнему и снисходительность к выпившему человеку. Надо сказать, что он в самом деле под градусом, хотя и не настолько пьян, как кажется. Но это - не беда. Беда в том, что я тоже притворяюсь пьяным и что у Джона хватает легкомыслия мне поверить. Так что я не удивляюсь, когда, вернувшись из туалета, замечаю на дне своего стакана некую белесоватую жидкость. Примитивная штука. Надо бы сказать ему, что ампула с бесцветной жидкостью куда лучше и удобнее, но что поделаешь, если Райт - мастер монологов и не дает мне слова. Я сажусь размашисто, как и подобает пьяному, и неловким жестом опрокидываю стакан. - Дейви, дай еще одно! - командует Райт. Опорожнив стакан, он снова требует: - И еще одно! После чего наступает его очередь проинспектировать туалет заведения. Сейчас или никогда! Я выскакиваю из кафе и вбегаю в магазин мистера Оливера. - Райт совсем напился, - заявляю я ему. - Вы не могли бы вызвать его по делу минут через двадцать, пока я расплачусь. Иначе его придется выносить на руках. - Да, мне как раз нужно показать ему накладные... Мне некогда выслушивать пространные объяснения торговца литературой. Я бегом возвращаюсь в кафе, опережая Райта на полминуты. - Наша беда, Питер, в том, что женщины привлекают красотой и сексом... а ведь и то и другое в них фальшиво. Смотришь на такую, как она кривляется под прожектором "Евы"... как опускает ресницы и вертит задом... и думаешь: "Богиня!" А дойдет до кровати - и богиня оказывается обыкновенной проституткой... которая выучила пять-шесть танцевальных па... и больше ничего. Райт поднимает свой стакан. Я следую его примеру и, воспользовавшись паузой, замечаю: - Все-таки ты не станешь отрицать, что есть и шикарные женщины. Ведь не станешь? - Есть! - соглашается агент похоронного бюро. - Есть. Но шикарные женщины, Питер, всегда кому-то принадлежат. Именно потому, что они шикарные, кто-то уже прибрал их к рукам... до тебя и до меня. Я пренебрежительно машу рукой. - Это не мешает... - Не мешает? - Райт оживляется и заговорщически понижает голос. - Мешает, Питер, да так, что... в какую-то минуту начинаешь спрашивать себя, стоит ли... стоит рисковать из-за женщины, пусть даже она шикарна, как "кадиллак". Эта мысль в самом деле заслуживает серьезных размышлений, и я снова вынужден отправиться на инспекцию. По возвращении я опять устанавливаю наличие в стакане белесой жидкости. Нет, в самом деле, надо бы сказать ему про ампулы. Мой стакан поставлен поближе к середине стола - во избежание аварии. Но я не собираюсь устраивать аварии. Вместо этого я осторожно отпиваю полглотка - вряд ли со мной что-нибудь случится от такой ничтожной дозы, тем более что эти снотворные довольно трудно растворяются. Райт собирается возобновить свой монолог, но тут на пороге кафе появляется мистер Оливер и заговорщическим жестом подзывает моего собеседника к себе. Выждав, когда Дейви отвернется к бару - потому что в этот час Дейви - единственный свидетель нашей беседы, - я энергично разбалтываю смесь в моем стакане и выплескиваю ее в давно намеченное место - горшок с бегонией, стоящий на подоконнике. Не знаю, что после этого будет с цветком, - все зависит от того, насколько он вынослив к алкоголю и снотворным: но лучше экспериментировать над растением, чем над собой. Чтобы не возбуждать подозрений, отливаю в свой стакан виски из стакана Райта и застываю в позе пьяного отупения. - Этот дурак Оливер! Нашел время! Пристает с какими-то накладными. Это говорит Райт. Он возвращается за столик, а с ним - упоительный аромат сирени. - Брось ты его, - рекомендую я и выпиваю свой стакан до дна. - Оливер - мой друг, но он просто книжный червяк и больше ничего. - Оливер - пигмей, - заявляет решительно Джон. - Он как раз из тех людей, Питер... как раз из тех людей, которые готовы всю жизнь дремать за прилавком... понимаешь, всю жизнь... за горсть медяков... С этими словами сиреневый куст допивает свой стакан и велит Дейви принести еще две порции. Если мне не изменяет память, свою порцию я так и не могу допить - такая дрема одолевает меня, и как я с ней ни борюсь, приходится в конце концов заявить, что я иду спать. Легко сказать "иду!". Я встаю из-за столика и с удивлением чувствую, что ноги меня не слушаются, так что Райт вынужден взять меня под руку и отвести в родную "Аризону". - О, мистер Питер! О, мистер Райт! - восклицает добрая Дорис, когда мы с Райтом, пошатываясь, входим в готиницу. - Что это вы? Среди бела дня... да еще в будни... - С кем не случается, дорогая Дорис, - бормочу я. - Ему надо выспаться, и к утру все как рукой снимет, - говорит Райт: сам он неожиданно протрезвел - должно быть, от чистого воздуха Дрейк-стрит. - Может, ему надо чем-то помочь, - озабоченно говорит Дорис. - Лучшее лекарство для него - сон, - авторитетно заявляет мой друг Райт. - Уложим его в постель, больше ему ничего не надо. - Что ж, вам лучше знать, - соглашается Дорис, которой действие виски на человеческий организм известно только по скромным угощениям в моем номере. С большим трудом я кое-как поднимаюсь на свой этаж и добираюсь до номера, но тут силы окончательно покидают меня, и Райту приходится с материнской заботливостью - но без материнской нежности - положить меня на кровать, после чего меня тут же одолевает глубокий сон. Но как он ни крепок этот сон, я все же понимаю, что сиреневый куст ненадолго забегает на кухню, потом возвращается, садится в кресло, выкуривает сигарету и принимается энергично трясти меня за плечо. Убедившись, что я сплю непробудным сном, он опять уходит в кухню, а через минуту вообще покидает мой номер, заперев дверь снаружи на ключ, который потом просовывает под дверь. Примерно в это же время я ощущаю запах газа. Совсем легкий запах. Но при соответствующей насыщенности атмосферы он может стать смертельным. Должно быть, Райт надеется на то обстоятельство, что в старых зданиях, особенно в старых гостиницах, всегда слегка попахивает газом. Да и время суток благоприятное: постояльцы "Аризоны" еще не скоро вернутся в свои номера. Только через полчаса, когда я уже давно встал и открыл форточку в кухне (но газовый кран еще не закрыл), выясняется, что сообразительный Джон дополнительно подстраховался. - Что это ты, Дорис? - раздается на лестнице недовольный голос ее брата. - Открыла кран в двадцать пятом номере, и весь коридор пропах газом! - Я не могла оставить кран открытым! - возражает Дорис. - Как не могла, когда я только что его закрыл! Они еще немного спорят о том, могла или нет Дорис забыть кран открытым, потом уходят вниз. Значит, даже если кто-то и почувствует запах газа, идущий из моего номера, ему найдется простое объяснение. Я тихо открываю дверь и так же тихо спускаюсь по лестнице на первый этаж. Вестибюль пуст, если не считать Дорис, которая сидит за столом администратора и читает газету. Я тихонько зову ее, и когда она меня замечает, делаю таинственный жест. Подавив привычное "О, мистер Питер!", готовое сорваться с ее уст, моя добрая приятельница подходит ко мне, и я веду ее в номер. - Дорогая Дорис, этот тип хотел меня отравить! - торжественно заявляю я, вводя ее в свои покои и демонстрируя открытый кран плиты. Она машинально делает шаг к плите, но я останавливаю ее. - Не надо, не трогайте! Я хочу, чтобы сохранились отпечатки его пальцев на кране и следы ботинок на полу. - Но ведь это - чистое убийство! - сокрушается Дорис. - Мне тоже так кажется. И мистер Дрейк, наверное, будет того же мнения. Вы знаете, ведь это ваш брат спас меня от верной смерти! Он что-то громко говорил про открытый кран в соседнем номере, и я от его голоса проснулся. - О! Теперь я понимаю! - восклицает сообразительная Дорис и прикрывает рот ладонью. - Он открыл и тот кран... чтобы ввести нас в заблуждение... Я и говорю брату: видно, я совсем выжила из ума, оставила кран открытым... - Выжила из ума?.. Дорис, вы просто клевещете на себя! - О, мистер Питер! - восклицает Дорис и тут же спохватывается: - А как вам удалось так быстро протрезветь? - Чтобы протрезветь, надо быть пьяным, милая Дорис, а я не был пьян. Мне просто было плохо, кружилась голова. Этот тип чего-то мне насыпал в виски, и мне стало плохо... - Так я и думала. Увидев вас, я просто не поверила собственным глазам. Среди бела дня... да еще в будни... - Да, конечно. А теперь слушайте. Смотрите, не проговоритесь! Никому ни слова! Если случайно зайдет Райт и будет спрашивать про меня, скажите, что я сплю, и все. Остальное выяснится завтра, у Дрейка. - Поняла, мистер Питер. Но все-таки вы закройте кран. Зачем газу пропадать зря при нынешней дороговизне... - Что это вы в такую рань, Питер? - без особого энтузиазма осведомляется шеф, увидев меня в дверях кабинета. - Вам что, новые идеи приходят в голову по ночам? Рано утром Дрейк редко бывает в хорошем настроении, а рабочее состояние приходит к нему после третьей дозы. - Да нет, не идеи. Просто мне подумалось, что однажды вечером я могу лечь спать и утром не проснуться... - Ах, вы опять про эту песню... Крепко же она засела у вас в голове. - Сэр, речь идет не о песне, а о реальной жизни. Вчера Райт хотел меня отравить. - Неужели он посмел? - вяло рычит Дрейк и с видом человека, готового к самому худшему, идет к подвижному бару и хватает за горлышко бутылку "Баллантайна". - Да не тяните же! Рассказывайте! Я кратко рассказываю о случившемся и перечисляю вещественные доказательства. Времени на это уходит мало, что не мешает шефу принять две дозы горючего, не тратя сил на возню со льдом и прочим. Когда в кабинет вступает Ал, вызванный сигналом невидимого звонка, Дрейк командует: - Немедленно приведите ко мне Райта! И в ожидании провинившегося поясняет: - Это поступок отчаявшегося человека, Питер! Надо войти в его положение. Жест отчаяния и ничего больше! Через десять минут агент похоронного бюро предстает перед шефом. При виде меня он не обнаруживает никакого удивления - должно быть, успел предварительно проконсультироваться с Алом. - Я только что узнал, что вы пытались ликвидировать нашего общего друга Питера, - спокойно говорит Дрейк. - Надеюсь, вы понимаете, как это меня огорчает. - Это подлая ложь! - решительно заявляет куст сирени. - Это его выдумка! Он хочет устранить меня. Вы, сэр, наверное, и сами заметили, что он старается убрать меня с дороги. Особенно в последнее время... - ...отчего вы и решили опередить его, - добродушно заканчивает рыжий. - Подлая ложь! - А кто открыл кран? - Какой кран? - Газовый кран в кухне Питера. - Понятия не имею! Он напился как свинья. Я дотащил его до дома... уложил в кровать... откуда мне знать, что он делал после этого! - Наверное, решил покончить с собой, - заявляет Дрейк. - С вашей помощью, Джон. - Не понимаю. - Я тоже. Но факты налицо: свидетельство Дорис, отпечатки вашей обуви в кухне, отпечатки ваших пальцев на кране, не говоря уже о снотворном, которое вы дважды наливали в стакан Питера и следы которого и сейчас можно обнаружить в одном из цветочных горшков в кафе. Райт умолкает - очевидно, прикидывает, с какого пункта начать оборону, - но рыжий не дает ему подумать. - Мы не дети, Джон! И вам известно, что я скор на решения. Особенно когда ясно вижу перед собой отсутствие доброй воли. Так что в ваших интересах продемонстрировать добрую волю. - Он отнял у меня Линду, - мрачно заявляет Райт; наверное, он понял, что лучше не раздражать шефа голословными отрицаниями. - Это уже лучше, - кивает рыжий. - Убедительнее. - Он меня оттеснил. Линда ушла к нему. Райт без устали твердит одно и то же - про Линду, - как будто это объясняет все случившееся. - Ну, раз дело в ревности... - уступчиво говорит Дрейк и разводит руками, будто он соглашается, что ревность все объясняет. Затем говорит: - Вы свободны! После ухода Райта Дрейк вопросительно смотрит на меня. - Что делать, Питер! Оказывается, он ревнует! Вам не кажется, что ревность может многое извинить? - Не знаю, не задумывался, - признаюсь я. - Но если нужно, я изучу этот вопрос. - Заставить человека изучить этот вопрос может только женщина. Хотя я вам этого не желаю. И, помрачнев, Дрейк снова тянется к бутылке. 7 Еще с утра августовское солнце спряталось за набухшие от влаги облака. С Темзы дует холодный ветер. И, конечно, стоит мне показать нос на улицу, как начинается дождь. Щедрыми косыми струями он хлещет меня по спине, бешено барабанит по зонту, будто хочет пробить его насквозь, и обливает ноги как из ведра. Так что к Линде я являюсь мокрый до костей, несмотря на то, что зонт у меня - весьма реномированной марки. Линда в розовом купальном халате открывает мне дверь - она тоже только что выкупалась, но в ванной. - О, вы тоже из-под душа, Питер! - восклицает она. - Оставьте зонт вот здесь, а плащ повесьте сушиться вот сюда. Я выполняю указания, тщательно вытираю ноги и только после этого вхожу в ее квартиру, совсем не приспособленную для приема мокрых гостей. На нежно-голубом бобрике пола разбросаны белоснежные меховые шкуры - мех, конечно, искусственный, - но топтать их просто грех. Лавируя, я в несколько прыжков добираюсь ло кресла и опускаюсь на такую же меховую шкуру из нейлона; в этой квартире шкуры разбросаны не только по полу, но и по дивану и креслам. Еще во время первого моего визита к ней Линда сказала: - Когда я смотрю на них, эта темная квартира кажется мне теплее и светлее. Солнце ко мне почти не заглядывает, и даже летом я зябну. Не считая изобилия нейлоновых мехов, обстановка в квартире самая обыкновенная. Првда, у стены стоит низенький шкаф с весьма сложной стерео-радио-магнитофонной установкой с проигрывателем, и по всему холлу разбросаны пластинки, груды пластинок. Но у кого в наше время нет такой установки. И кто в наши дни не занимается производством современного и далеко не бесплатного продукта - шума. Хозяйка квартиры вступает в холл с огромным подносом в руках. - Питер! Помогите же мне, что это вы уселись! Я принимаю поднос, заставленный холодными закусками, колбасами и сырами, а Линда возвращается в кухню за чаем и кофе. - Что это - полдник или обед? - интересуюсь я просто так, для информации, когда мы устраиваемся за низким столиком. - Лично я собираюсь слить и то и другое воедино, - объясняет мне Грей, намазывая тост маслом. Такое слияние - аномалия, которая стала привычкой для мисс Грей. Я прихожу к ней в ранний послеобеденный час, который для нее - раннее утро. С этой поры начинается ее день: хлопоты по хозяйству, обход магазинов и прочее; кончается же ее день тогда, когда порядочные люди видят десятый сон, самый сладкий, как любой десерт. - Вы что-то сегодня мрачны, Питер, - замечает Линда к концу пиршества. - Что вас угнетает - плохая погода? Или вы вчера выпили лишнее? - Нет, такие мелочи меня не трогают. Меня беспокоят некоторые мысли философского порядка. Например, мысль о смерти. Линда испытующе смотрит на меня. О, эти сине-зеленые глаза, в которых так легко утонуть без следа! Но она пытается понять, кому адресованы мои слова - ей или скрытому где-то поблизости микрофону. - И откуда у вас такие серьезные размышления? - Сам не знаю. Возможно, сама жизнь настраивает на философский лад. Вчера, например, я на сантиметр разминулся со всеобщей доброй тетушкой - смертью. И я коротко рассказываю Линде, что произошло накануне между мной и Райтом, заключая свой рассказ следующим заявлением: - Я не знал, что близость с вами придется оплачивать такой дорогой ценой. Что ж, это понятно. Женщина вашего уровня... - Не говорите глупостей, Питер! Между мной и этим Райтом никогда ничего не было! Вы слышите, абсолютно ничего! Я пожимаю плечами. - Это ваше дело. У меня нет оснований не верить вам. Но можно любить на расстоянии. И ревновать на расстоянии. - Чтобы Райт ревновал меня? - восклицает Линда. - Дорогой мой, вы совершенно не в курсе дела! Наверное, вы один во всем квартале не знаете, что к чему. Всему свету известно, что Райт по уши влюблен в Бренду! - Всему свету, кроме Дрейка. - Я уверена, что Дрейк знает. Он просто закрывает на это глаза. - Не совсем, - замечаю я. - Если судить по его довольно грубым намекам тогда, вечером... Линда снова принимается за еду, вернее, за ее завершение в виде куска шоколадного торта, увенчанного пышной шапкой крема. - Намеки Дрейка - составная часть его юмора, - замечает она. - А что, если шеф только подозревает Бренду и ничего не знает о ее связи с Райтом? - Ох, Питер, довольно, - неохотно отзывается Линда. - В конце концов, Бренда - не принцесса Монако, чтобы столько говорить о ней. Наш разговор явно не по вкусу хозяйке, нетрудно угадать почему. Она, очевидно, не забыла, что все наши разговоры записываются на пленку, и не желает раздражать шефа копанием в его личной жизни. Но я не прочь его подразнить - хотя бы просто для того, чтобы показать, будто не подозреваю о наличии в квартире Линды соответствующего устройства. - Я иду одеваться. Что вы хотите послушать? Поставить что-нибудь веселое? Отвлечетесь от грустных мыслей о всеобщей доброй тетушке. - Нет, не надо. От веселых мыслей у меня портится настроение. К сожалению, грустная мелодия не в состоянии меня развеселить. Вообще, всем мелодиям я предпочитаю тишину. - Полная глухота к музыке! - констатирует Линда, направляясь к дальней части холла, служащей ей спальней. - Совершенно верно. У меня нет никакого влечениям к песням. Зато к певицам, особенно к некоторым... - Молчите, притворщик! - укоряет меня Линда и принимается за обременительное женское дело - одевание. Когда мы выходим на улицу, дождь уже перестал. Ветер быстро гонит низкие мокрые тучи далеко за горизонт. Мы пересекаем Черинг-кросс и направляемся к Пикадилли. - Скажите, Питер, почему Райт решил покончить с вами? Ведь его ревность - это блеф! - интересуется моя спутница. - Почему же? Ревность Райта существует на самом деле, только эта ревность на служебной почве. - Вы собираетесь его вытеснить? - И не думаю! Просто сейчас я нужнее Дрейку, чем Райт, и шеф предпочитает обсуждать разные вопросы со мной, а не с ним. Линда долго молчит, молчу и я. Мокрый асфальт Шетсбери-авеню блестит под ногами. Линда первой нарушает молчание. - Я еще ни разу не спрашивала вас об этом. И вы, конечно, можете не отвечать на мой вопрос. Неужели вы решили навсегда соединить свою жизнь с этим ужасным человеком, Питер? - "Навсегда... Соединить свою жизнь!" Оставьте эти высокие слова! Что значит "навсегда"? И зачем копаться в завтрашнем дне, когда вы сами прекрасно знаете, что это завтра - штука весьма ненадежная? До самой площади Линда не раскрывает рта. - Нет, я не могу вас понять, - наконец произносит она. - Вы вторглись в этот квартал и упрямо держитесь за него, будто решили покончить с собой и хотите выдать самоубийство за несчастный случай. Нет, Питер, честное слово, я вас совсем не понимаю. На следующее утро меня снова вызывают к шефу - оказывается, затем, чтобы он мог выполнить высокогуманную и миролюбивую миссию. - Дорогой мой, нужно сгладить конфликт между вами и Райтом, - заявляет он. - Я знаю, что кроме служебного долга у людей бывают и личные чувства, но я не желаю, чтобы одно мешало другому. - Лично я не имею ничего против вашего секретаря, - поспешно уверяю я. - Особенно если он перестанет ломать себе голову над тем, как отправить меня на тот свет. - Об этом не беспокойтесь, - рычит Дрейк. - Больше он этим вопросом заниматься не будет. Мне очень приятно, что вы не злопамятны, Питер. Вы так же, как и я, Питер, принципиальны, но не злопамятны. Дрейк встает из-за письменного стола и наносит традиционный визит вежливости передвижному бару, наливает в два стакана две почти одинаковые дозы и в оба стакана кладет кубики льда, которые берет из ведерка прямо пальцами, короткими и пухлыми, и предлагает выпить за добрые отношения между служащими фирмы. Потом смотрит на часы и недовольно говорит: - Куда, к чертям, провалился Ал? Я еще полчаса назад послал его за Райтом. Дрейк идет к письменному столу и нажимает невидимую кнопку. Никакого результата. - И Боб куда-то запропастился, - с досадой констатирует он. - Сходите к нему и велите сейчас же явиться ко мне. Вы знаете его контору, она внизу, в подвале, где вы когда-то лечились от нервов. Выполняя указание начальства, я спускаюсь в подвал. В коридоре темно, но из-под двери помещения, в котором я не так давно лечился от нервов (как изволил выразиться шеф), просачивается свет. Нажимаю ручку двери и вхожу. На меня тут же обрушивается что-то тяжелое. Очень тяжелое, распространяющее сильный запах сирени. Оправившись от удивления, я смотрю на пол. У моих ног лежит бездыханное тело агента похоронного бюро Джона Райта. Он уже не сможет присутствовать ни на чьих похоронах, кроме собственных. Крови не видно. Все сделано очень аккуратно, даже черный костюм потерпевшего не пострадал. Судя по лиловым отпечаткам на его шее, смерть наступила от удушения платком или веревкой. Но я не судебный врач, и такие подробности меня не интересуют. Вот почему я спешу покинуть негостеприимную кладовку, не забыв стереть платком следы пальцев с ручки двери. - Боба я не нашел, - сообщаю я шефу, вернувшись в кабинет с зашторенными окнами. - Зато нашел Райта. Он в полном порядке, но мертв. О чем вы прекрасно знаете. - Прекрасно знаю? - Дрейк в изумлении поднимает брови. - Вы странный человек, Питер. Откуда мне может быть известно то, что происходит в подвале? Все-таки лицемерие имеет границы: он не спрашивает, отчего умер Райт, только скорбно качает головой и произносит со вздохом: - Бедный Джон... Бедный мальчик... В дверь стучат. Вместо того, чтобы прорычать обычное "войдите!", Дрейк идет к двери и высовывает голову в коридор. Невидимый посетитель что-то ему подает. Дрейк берет это что-то и возвращается к столу, по дороге укоризненно грозя мне пальцем: - Ах вы, хитрец! Значит, вы и на этот раз сумели свести счеты с противником! А всего пять минут назад убеждали меня, что ничего не имеете против Райта! И чтобы пояснить, о чем идет речь, Дрейк протягивает мне фотографию, только что вынутую из поляроидного аппарата: убийца Питер склонился над своей жертвой Джоном Райтом. Не знаю, кто на этот раз выполнил роль фотографа и где он прятался, за кроватью или позади ящиков в углу, но снимок сделан в идеальном фокусе. Очень красноречивый снимок. - Цена этому вещественному доказательству невелика, сэр, - безучастно замечаю я. - Конечно, если бы вас сфотографировали в самый момент убийства, снимок был бы убедительнее, - соглашается Дрейк, - но не забывайте, что если к нему приложить снимок вашего предыдущего преступления, он приобретет солидный вес. - И для чего вам эта новая фальшивка, сэр? - О, фальшивка! Вы действительно иногда слишком резки в своих оценках, Питер! - заявляет Дрейк, убирая фотографию в сейф. Покончив с этим, он поворачивается ко мне и разводит руками: - Зачем нужна? Не знаю. Может быть, ни за чем. Может, она еще пригодится вам самому, друг. Я ведь вам уже говорил: чем крепче держишь человека в руках, тем больше можешь ему доверять. А от моего доверия, Питер, вы можете только выиграть. Дрейк лезет в кармашек и достает сигару. Но перед тем как приступить к обязательному ритуалу, смотрит на меня холодными голубыми глазками, в которых сверкают искорки неподдельной симпатии, и произносит: - Позвольте сделать одно неслужебное замечание: вы ужасно везучий человек, Питер! - Возможно. Хотя в порядке неслужебного разговора я должен сказать, что не вижу, в чем именно мое везение. - В том, что судьба привела вас сюда, на Дрейк-стрит. И что сам Дрейк взял вас к себе в помощники. Потому что с этого дня, Питер, вы становитесь моим первым помощником. Личным секретарем. Шефом канцелярии. Лицом, ответственным за секретные операции. Представляете, какая власть сосредоточена в ваших руках? Моя огромная власть, разумеется, - миф, один из тех миражей, которыми так любит развлекать себя мой шеф. И это к лучшему. Меня устраивает и то, что финансово-бухгалтерские и контрольные функции покойного Райта возложены на лицо, о котором я до сих пор не упоминал по причине его полного безличия. Это управляющий "Евы" и подлинный обладатель имени Дональд Стентон, под которым мне удалось съездить на родину. Стентон - образцово-исполнительный чиновник, которые необходимы всюду, даже подпольный мир не может без них существовать, - ведь там, где заключаются сделки и идет счет деньгам, нужны образцово-честные и надежные чиновники. Как у большинства его собратьев, педантизм Стентона развит за счет воображения, а верность хозяину заменяет приверженность к каким-либо нравственным принципам. Важно не то, откуда берутся деньги, а сколько их; важен не характер сделок, а содержание в полном порядке счетов и прочей документации. Стентону все равно, чьи дела вести - публичного дома или филиала банка; все равно, кому платить законные проценты - солисткам стриптиза или торговым посредникам; все равно, какие приходы заносить в бухгалтерские книги - от продажи гашиша или продажи картошки. Такого рода подробности не имеют ничего общего с его служебным долгом. - Вам не страшно занимать место человека, умершего насильственной смертью? - интересуюсь я, встретив его сразу после вступления в новую должность. - Насильственная смерть, мистер Питер, связана не столько с местом, сколько с индивидом, занимавшим его, - назидательно говорит Стентон, часто моргая розовыми глазками альбиноса. - Есть люди, в силу своего характера предрасположенные к насильственной смерти, и есть другие люди, которые не страдают таким предрасположением. Я принадлежу к последним, мистер Питер. В чем я не сомневаюсь. Поступи Стентон на службу к людоеду, ему и там нечего было бы опасаться насильственной смерти. Потому что даже людоеду - если таковые существуют - нужны верные, педантично аккуратные и лишенные высоких амбиций люди, которые готовы за скромное вознаграждение всю жизнь заниматься сложением и вычитанием. Итак, управляющий "Евы" каждый день является на нашу улицу и выполняет свои обязанности, но всем известно, что он ни на йоту не возвысился в иерархии фирмы. Возвысился я. И хотя, по свидетельству Дорис, на Дрейк-стрит много такого, о чем не говорят, всем и без слов ясно, что настоящий помощник Дрейка - это я, Питер. И вся эта мелкота - продавцы марихуаны, торговцы порнографическим товаром, сутенеры, азартные игроки, вышибалы и официанты, которые еще вчера меня почти не замечали, сегодня при встрече спешат засвидетельствовать почтение улыбкой или приветствием. И если прилюдно не говорят, то уж с глазу на глаз наверняка шушукаются о том, какой ловкач этот Питер, который так здорово умеет убрать соперника с пути. Эта репутация, естественно, не кружит мне голову и отнюдь не беспокоит меня. Тем более что убийство Райта никто даже не расследует. Чтобы начать следствие, нужен труп. А трупа нет. Наверное, беднягу отвезли в багажнике машины на берег Темзы и сдали на попечение рыбам. И хотя все знают об исчезновении данного лица, и хотя это происшествие обсуждают, некому довести его до знания властей. А раз властям ничего не известно, откуда же быть следствию. - О мистер Питер, здесь кое-кто говорит... мне как-то неудобно повторять, что говорят люди, - признается однажды вечером Дорис, приглашенная на стаканчик виски в мой номер. Бедняжка совсем теряется, и я говорю: - Говорят, что я убил Райта, верно? - Ну, не так грубо, но многие считают, что вы замешаны в его исчезновении. - И вы им верите? - Нет, что вы, мистер Питер! - решительно возражает Дорис. - Если бы я им верила, разве я сидела бы сейчас здесь с вами? - Рад это слышать. Вы правы, как всегда: у меня нет ничего общего с исчезновением Райта, хотя я желаю его не больше, чем все остальные. Вообще мне кажется, что здесь, в нашем квартале, только один человек расстроен этой историей. Дорис, добрая душа, тут же прижимает палец к губам и говорит: - Тс-с-с, мистер Питер! - А что "тс-с-с", - пренебрежительно машу я рукой. - В конце концов, его уже нет, и сделать ему ничего нельзя. - Его-то нет, но она здесь, - напоминает Дорис. - А раз она здесь, о ней могут вспомнить и призвать к ответу. - Дорогая Дорис, вы неисправимый романтик! Неужели вы думаете, что мистер... сами знаете, кто, не догадывался о приключениях мисс... сами знаете кого? - Ну, мистер Питер, я не так уж наивна. Конечно, догадывался. Не только догадывался, а просто знал. Моя приятельница, хозяйка отеля "Селект", мне говорила, что эта самая мисс даже специально держала комнату в том самом доме, где находится косметический салон. Хитро придумано, правда? Будто идет к косметичке, а сама... - Комбинация удачная. - Конечно. Но мистер... сами знаете, кто, все-таки узнал об этом. Он просто закрывал на все глаза. - Ну вот, видите? - Что тут видеть? Дело в том, мистер Питер, что эта самая мисс никогда не принимала в этой комнате Джона Райта. - Ну, этого вы знать не можете. - Вот и ошибаетесь, мистер Питер, - хитро улыбается Дорис. - Знаю, причем достоверно. От той же приятельницы. Потому что мисс встречалась с Райтом именно в отеле "Селект" и приходила туда через черный ход... Хитро придумано, правда? Уж про это-то никто не знал, даже я, и приятельница посвятила меня в эту тайну только недавно, после того как Райт исчез. - Зачем столько предосторожностей? - недоумеваю я. - Раз он знал о других ее связях, какая разница, узнал бы он про Райта или нет. - Огромная разница! - уверяет меня Дорис. - Огромная! Он мог закрывать глаза на случайные встречи со случайными людьми, но никогда не стал бы терпеть такое от собственного подчиненного! Вы же знаете, что он - человек дисциплины. Это верно. И вообще мне кажется, что Райт пал жертвой правил поведения и внутренного распорядка, причем не столько по пункту "Не убивай коллегу своего", сколько по пункту "Не пожелай приятельницу шефа своего". Я даже допускаю, что наш разговор с Линдой, записанный на пленку, послужил решающим поводом для расправы. В противном случае экзекуция совершилась бы раньше: Дрейк не из тех, кто любит откладывать на завтра. Проблемы отношений Бренды и шефа не особенно меня занимают, и если я завожу беседу с Дорис на эту тему, то делаю это потому, что мисс Нельсон в последние дни, то есть после исчезновения Райта, вдруг изменила отношение ко мне. Началось с того, что она стала замечать меня при встрече и даже дружески улыбаться, тем самым наводя меня на размышления. И я размышляю. А чем больше размышляю, тем яснее понимаю, что я вовсе не хочу отправляться вслед за Райтом в горные селения и райские кущи. Возможно, мисс Нельсон считает естественным поддерживать связи - я хочу сказать интимные связи - с секретарем и помощником Дрейка, будь то Райт или хитрый Питер; может быть, она даже считает такие связи неписаными обязанностями указанного помощника... А может, ее интерес к моей скромной особе вызван совсем другими причинами, как знать! Но я твердо уверен в одном: ее внимание ко мне весьма обременительно, особенно если она проявляет его в кабинете Дрейка. А такое случалось уже дважды. И, наверное, будет еще. Бренда сидит на своем месте, то есть на диване, в обычной позе породистой домашней кошки, от которой она отличается только тем, что кошки не курят сигарет и не демонстрируют бедер. Она сидит и молча курит, но стоит шефу отвернуться к сейфу, заняться бутылкой "Баллантайна" или сигарой, она тут же устремляет на меня пристальный красноречивый взгляд, полный недвусмысленных намеков. Иногда она сопровождает этот взгляд откровенной полуулыбкой. Хотя он и без улыбки вызывает во мне трепет - весьма неприятный трепет: вдруг Дрейк повернется и увидит ее заигрывания. Бренда твердо решила заняться мной. В этом меня лишний раз убеждает встреча с ней под аркадами Берлингтон-отеля. Эти аркады - торговый пассаж, соединяющий Риджент-стрит и Бонд-стрит. В этот утренний час там довольно безлюдно, я хожу и бесцельно разглядываю витрины, поскольку работой я не перегружен, а шефу нездоровится и вряд ли он вызовет к себе. Итак, я разглядываю витрины и чувствую, как кто-то касается моего плеча. Оглядываюсь. Узкая рука в светлой шелковой перчатке ложится мне на плечо, и тихий бархатный голос мурлычет мне на ухо: - Здравствуйте, Питер! Передо мной стоит мисс Нельсон во всем блеске своей красы, словно только что сошла с витрины модного магазина. - Добрый день, - бросаю я без энтузиазма. - Какая неожиданная встреча, не правда ли? - говорит она, устремляя на меня уже знакомый красноречивый взгляд. Особой неожиданности тут нет, мы, жители Дрейк-стрит, если не сидим в Сохо, то крутимся возле Пикадилли. Но Бренда думает иначе. - Мне кажется, Питер, что сама судьба позаботилась о том, чтобы сегодня свести нас здесь, под аркадами. - Возможно, судьбе просто захотелось пошутить, - говорю я. - Как знать, может, ей делать нечего? - О, не думайте, что я не замечала ваших взглядов, - прожолжает мисс Нельсон. - Но вы сами понимаете, что там, в кабинете Дрейка... "Ваших взглядов"! Вот нахалка! - Лучше не будем говорить о том, что было, - с понятным великодушием предлагаю я. - О да, - соглашается леди. - О прошлом мы будем думать, когда состаримся. А сейчас займемся настоящим. У меня здесь есть небольшая комнатка, это совсем недалеко... "О прошлом будем думать, когда состаримся", - машинально повторяю я про себя. Но если я окажусь в этой комнатке, у меня вряд ли будет такая возможность. - Видите ли, Бренда... Это прекрасно, что у вас есть небольшая отдельная комнатка. И сами вы тоже прекрасны, не буду скрывать. Но дело в том, что мне не хочется расставаться с жизнью, и вообще Дрейк... - О, не смешите меня, Питер. Я вас уверяю, что Дрейк смотрит на такие вещи сквозь пальцы, особенно если все приличия соблюдены. Уж таковы мы, англичане: готовы что угодно позволить себе и другим, лишь бы соблюдались нужные приличия. - По-моему, вы переоцениваете терпеливость шефа, - пытаюсь возразить я. - Позвольте мне судить о ней, - небрежно заявляет Бренда. - И вообще Дрейк болен. Что верно, то верно. Почувствовав, что я колеблюсь, Бренда добивает меня следующим аргументом: - Нам обязательно нужно поговорить, Питер. Не о чувствах и симпатиях. Поговорить очень-очень серьезно. Отдельная комнатка, в сущности, представляет собой небольшую квартиру. Мне удается осмотреть только прихожую и маленький холл, в котором встречает меня запах сигаретного дыма и духов. Но не сирени. Видно, у хозяйки нет времени, а может, желания держать в порядке свой секретный будуар, изолированный от внешнего мира плотными занавесями не первой свежести. Но пыль кто-то, наверно, здесь вытирает, можно сесть в кресло, не боясь испачкать костюм. Что я и делаю. Мы вошли сюда поодиночке, и хозяйка опередила меня на минуту, у нее не было времени даже снять перчатки, а об уборке и говорить нечего. Она деловито интересуется: - Что будете пить, Питер? - То же, что и вы. Бренда исчезает и через минуту появляется со столиком на колесах, на котором красуется неизбежная бутылка виски и соответствующие принадлежности: она щедро наполняет стаканы до середины и бросает в них лед. - За нашу дружбу, Питер! Грешно отказываться, когда тебе предлагают такой тост, и я бормочу нечто утвердительное, отпивая глоток для бодрости духа. Раз этот будуар так сильно засекречен, что даже Дорис знает о его существовании, то о моем визите наверняка узнает Дрейк, и что толку, что этот визит продиктован самыми благими намерениями. - Здесь страшно душно, - заявляет между тем хозяйка дома и ставит стакан на столик. - Ужасно, что нельзя открыть окно: соседи обязательно полюбопытствуют, кто пришел и зачем. Да, окна, занавески, соседи... Вечные проблемы потайных уголков с затхлым воздухом, в которых порядочные люди вынуждены удовлетворять свои душевные томления, соблюдая приличия. - Откровенно говоря, я с удовольствием сбросила бы это платье, но мне неудобно перед вами, - тихим мурлыкающим голосом говорит Бренда. - Не вижу, чем я вас могу смущать. Вы, кажется, по себе знаете, что такое стриптиз. Бренда качает головой. - О, стриптиз - совсем другое дело. Стриптиз - профессия. И потом, когда раздеваешься перед многими, это все равно что ни перед кем. А когда в присутствии одного-единственного мужчины... Не договорив, она опять берет стакан и пьет за нашу дружбу. После чего капризно заявляет: - И все-таки я разденусь. Только не нужно слишком бесстыдно на меня смотреть, Питер! Не успеваю я сказать "да" или "нет", как мисс Нельсон решительно расстегивает молнию своего пышного летнего платья в крупных лиловых и красных цветах. Привычным жестом она освобождается от платья и остается в одном белье - безупречном белье, надетом с твердой уверенностью, что оно увидит свет и будет показано. Затем Бренда испытующе смотрит на меня, проверяя, какое воздействие оказал на публику ее номер. Наверное, мое лицо выражает глубокую апатию, и леди, решив, что окончательная победа еще впереди, спокойно садится на диван и кладет ногу на ногу, демонстрируя стройные бедра, обтянутые тонкими колготками. Мисс Бренде, как видно, известно, что полунагота привлекательнее полной наготы. - А теперь, если вы не возражаете, поговорим серьезно. Я киваю головой в знак того, что только этого и жду, и Бренда продолжает: - Вы уже видели, как грубо обращается со мной Дрейк. И дело не только в грубостях - к ним я давно привыкла. Но в его намеках в последнее время звучат обвинения и угрозы, которые начинают меня пугать. Мало того, Питер. Этот отвратительный старик стал избегать меня, он все реже делится со мной тем, как идут операции фирмы. Он, например, ничего не сказал мне про эту вашу операцию на Балканах. Раньше советовался со мной, а теперь все от меня скрывает. - В сущности, говорить пока нечего, - утешаю я ее. - Все еще на этапе общих планов. - Вы, конечно, лжете, - спокойно говорит Бренда. - Но я не сержусь. Вы обязаны беречь тайны своего шефа. Откровенно говоря, меня волнует другое. Тут мисс Нельсон нагибается ко мне, чтобы я мог ясно услышать ее негромкие слова и разглядеть получше ее плечи и все остальное. - Дрейк ужасный человек, Питер! Вы просто не представляете себе, какой это ужасный человек! У меня просто холодеет кровь, когда я думаю, на что он способен! - Я вас понимаю, - бормочу я. - Но не вижу, чем могу быть вам полезен... Бренда меняет позу: она прислоняется к спинке дивана и закладывает руки за голову. Устремив на меня слегка затуманившийся взгляд, моя собеседница поясняет: - Вы имеете на него влияние, Питер. Если кто-то еще может повлиять на этого старика, так это вы. - Сомневаюсь. - Поверьте мне. Я знаю Дрейка лучше вас. Вчера он смотрел на вас с подозрением, завтра может вас убить, но сегодня ваша звезда стоит высоко. У него всегда так. Он вечно носится с каким-нибудь любимчиком, которого запросто может отправить к дьяволу. В каждую данную минуту у него есть любимчик. Сейчас этот любимчик вы, Питер. Не знаю, надолго ли вы сохраните за собой это место, не знаю, чем вы заслужили его расположение, но пока место любимчика за вами. И я прошу вас мне помочь. - Каким образом? - интересуюсь я и закуриваю, чтобы не отвлекаться посторонними картинами. (Надо сказать, что прелести Бренды не настолько потрясающи, как она думает. На мой грубый вкус, она далеко уступает даме, живущей по ту сторону Черинг-кросс. И все же трудно сохранять полное хладнокровие, когда молодая интересная особа раздевается перед тобой, чтобы поговорить о серьезных материях, да еще без устали сменяет позы. Бренда явно решила раскалить меня до последнего градуса, чтобы получить то, что ей нужно: она, как женщина искушенная, знает, что трудно добиться чего-нибудь от мужчины, уже получившего запретный плод.) - Вы могли бы восстановить хорошее отношение Дрейка ко мне, Питер, - тихо произносит она и поднимает руку. - Нет, не перебивайте. И поймите меня правильно: я говорю не о чувствах. У этого ужасного человека никогда не было сердца, а его сексуальные потребности угасают, но я уверена, что он в вашем присутствии болтает разные нелепости по моему адресу... я знаю его привычки... и вы в состоянии успокоить его или, наоборот, еще больше восстановить его против меня. Вы могли бы тактично внушить ему, что если я уже не нужна ему как женщина, то все равно могу быть хорошим советчиком. Это ему и так прекрасно известно, но в последнее время он стал об этом забывать... - Почему же, конечно, - бормочу я. - Но вы преувеличиваете мое влияние на мистера Дрейка. Мисс Нельсон явно недовольна моим уклончивым ответом, она переходит в атаку, то есть начинает снимать с себя белье. - За несколько дней вы могли бы переломить настроение этого ужасного человека, Питер, - настаивает она. - А это жизненно важно как для меня, так и для вас. Рано или поздно ваша счастливая звезда закатится, и тогда вам будет очень нужен верный союзник, Питер. А таким союзником могу быть только я. Продолжая раздеваться, Бренда подыскивает новые аргументы. - Послушайте, Питер! Мы с вами можем зажать старика в такие клещи, мы можем стать сильнее его. Он зол, жесток, бесцеремонен, но он легко поддается влиянию. Кроме того, Дрейк питает слабость к виски. Если он дальше будет так пить, Дрейк-стрит в недалеком будущем может превратиться в Бренда-Питер-стрит. - Не хочу вас огорчать, но таких амбиций у меня нет, - вставляю я. Кажется, моя фраза звучит холоднее, чем нужно. А может, я смотрю безучастнее, чем хотелось бы хозяйке будуара. Неприятно пораженная, она застывает на месте и пристально смотрит на меня. - Может, у вас нет и желания жить, Питер? - Нет, этого я не сказал. Просто мои планы на жизнь гораздо скромнее ваших. - То есть? - Я не мечтаю о собственной улице. С меня хватает приличного жалованья. - Не понимаю, - ледяным тоном произносит дама. - Не нужно, Бренда, - добродушно укоряю ее я. - Разговор у нас с глазу на глаз, и понять меня нетрудно. Ведь вы сами едите не из одной кормушки, правда? И кроме того, что вам дает Дрейк, получаете кое-что и от Ларкина? - Это вы придумали, чтобы устранить и меня? - говорит Бренда, слегка повысив тон. - Мы говорим без свидетелей, - напоминаю я. - И я вовсе не собираюсь вас устранять, как не собирался никого устранять и раньше. - И это вы называете откровенным разговором? - Бренда смеется злым смехом. - А Майк? А Джо? Ведь это вы свели с ними счеты, Питер! - Вот не думал, что вы станете рассуждать, как квартальная кумушка, - безучастно произношу я. - Но если история с Майком меня не касается, то убийства Джо я никогда вам не прощу, будьте уверены. Особенно теперь, когда вы, кажется, намерены и меня убрать с дороги. - Вы бредите. Или переигрываете. И поскольку мы действительно говорим откровенно, не надо меня убеждать, будто вам был так дорог этот мальчишка, которому вы изменяли вот в этой самой комнате так же, как изменяли Дрейку. - Замолчите! - кричит она мне в лицо с такой страстью, которой я у нее не подозревал. - Вы ничего не понимаете! Замолчите и не суйтесь куда не надо! Этот мальчишка, как вы его называете, был для меня моим мальчиком, а я была для него и любимой, и матерью. Он меня боготворил, если вы знаете, что это такое. По-настоящему боготворил... А каждой женщине надо, чтобы ее кто-то боготворил... - Пожалуйста, пусть боготворят, - уступчиво говорю я. - Только без моего участия. - А вы... вы... - Бренда задыхается от злобы, - вы просто циник... бездушный убийца... Вы палач, даже если его убили не вы, а другие... благодаря вашим гнусным намекам... а теперь вы собираетесь то же самое проделать со мной... - Сядьте и возьмите сигарету, - предлагаю я ей пачку "Кента". - И успокойтесь. Но дама, отпрянув от меня, хватается за сумочку, брошенную на диван, - очевидно, она предпочитает сигареты другой марки. Вместо сигарет она достает пистолет. Деликатного вида "браунинг", шесть на тридцать пять, при помощи которого она спокойно может послать меня к Райту. - Я вам не Джо, милый мой! И не Майк! И не дурочка с Дрейк-стрит! И в третий раз ваш номер не пройдет! - Успокойтесь! - уже грубо заявляю я. - И образумьтесь, если только у вас есть ум. Неужели вы не понимаете, что, убив меня, вы убьете и себя? Дрейк не простит вам этой шалости! - Не только простит, но и поблагодарит меня! - шипит Бренда. - Есть еще мужчины, способные восхищаться женщиной, отстаивающей свою честь! Не знаю, вправду ли она решила убить меня или просто пытается вырвать угрозами то, чего не вырвала соблазном. На всякий случай я готовлюсь отразить удар уже привычным приемом - придется запустить в нее столом, не считаясь с уроном, который будет нанесен стеклянной посуде. Так я и делаю в ту минуту, когда Бренда нажимает спуск. Прозвучавший в комнате выстрел не громче звона разбитых стаканов и грохота упавшего стола. Единственный выстрел. Потому что некий субъект, появившийся за спиной дамы, с такой силой выкручивает ей руку, что "браунинг" падает на пол. - Вы оторвете мне руку, Билл, - стонет Бренда, узнавшая пришельца. - Я вам оторву голову, дорогая, - спокойно поправляет ее рыжий. - Но всему свое время. Он безучастно окидывает взглядом разгром, вызванный моим контрударом, потом его взгляд останавливается на любимой женщине. - Значит, вы все-таки показали ему свой коронный номер, дорогая? И потерпели фиаско? Плохи ваши дела, милая моя, раз вы не сумели вскружить голову такому невинному младенцу, как Питер. С брезгливой гримасой рыжий отворачивается от Бренды и соучастнически подмигивает мне: - Питер, проверьте, пожалуйста, не осталось ли в кухне лишней бутылки. Мне нужно заправиться на дорогу, милый мой. Словом, позаботьтесь об этом ужасном, злом и не помню каком еще человеке, потому что он все-таки больной человек, дружище. Я выполняю его просьбу, а вернувшись, вижу, что он успел устроиться в моем кресле. Бренда, уже полуодетая, стоит в углу, как наказанная. Шеф наливает себе виски на четыре пальца, то есть двойную дозу, выпивает его большими глотками и встает. - Мне нужно идти, Питер. Что делать, заботы не дают мне покоя и во время болезни. На пороге он оборачивается и пристально смотрит на меня хитрыми голубыми глазками. - А если у вас есть желание, если вам по вкусу уличные девки, то не стесняйтесь. Действуйте так, будто эта особа не имеет ничего общего со стариной Дрейком. Потому что она действительно больше не имеет ничего общего со мной. Он выходит. Я выхожу за ним следом, на ходу отбросив ногой "браунинг" - маленькую игрушку, которая при всем при том может послужить орудием убийства или самоубийства, смотря по обстоятельствам. 8 Человеку, снимающему квартиру с черным ходом, следует знать, что не все гости имеют обыкновение входить с парадного. И непонятно, как это мисс Нельсон, столь ловкая женщина, могла выпустить из виду такую вероятность. За что, видимо, ей пришлось поплатиться карьерой, а возможно, и жизнью, потому что буквально на следующий день после описанных событий она просто-напросто исчезла из Сохо. А зная привычки старого Дрейка, такое исчезновение трудно объяснить себе внезапной поездкой на континент. Более вероятно, что станция назначения - в случае, если поездка вообще имела место, - это какой-нибудь низкопробный провинциальный вертеп, где Бренде предстоит вернуться к оставленной профессии. Не исключено также, что ее попросту отправили в обьятья величественной Темзы. - Вы позволили себе оскорбить мое достоинство, дружище, - упрекает меня Дрейк, когда мы с ним спустя несколько дней обедаем в китайском ресторане, выбрав столик в самом конце зала. Обед наш состоит из белоснежного риса и зажаренного без костей цыпленка, поскольку Дрейк терпеть не может протухших яиц, червей и прочих лакомств старинной китайской кухни, которыми она так гордится. - Да-да, - продолжает развивать эту тему рыжий, - вы нанесли весьма болезненный и, надо сказать, коварный удар по моему мужскому самолюбию. Вы равнодушно оставили женщину, гибкое тело которой будоражило мое несчастное воображение. Вы смотрели на нее так, будто она - вешалка в вашем гардеробе. Вы наплевали на мой идол, на мое божество и предпочли удалиться... - Не мог же я позволить себе святотатства над вашим божеством, пусть даже бывшим, - сдержанно отвечаю я на эту тираду. - Вы просто страшный мошенник, Питер, вот вы кто, - восклицает шеф, добродушно погрозив мне пальцем. - Но не забывайте, что старина Дрейк тоже не лыком шит. И не надейтесь, что я вам поверю. - Ну какой из меня мошенник? Просто у меня богатое воображение. Вы бы тоже вряд ли легли с женщиной, от которой веет могильным холодом. Ведь вы уже тогда решили ее судьбу. - Ошибаетесь, Питер! Она сама решила свою судьбу. Ведь я ни к кому не питал такой привязанности, как к ней. И знаете, почему? Да потому что она была холодной и расчетливой, а как вам известно, я терпеть не могу слюнтяев. Поэтому до поры до времени я мирился со всеми ее выходками. Но - до поры до времени, пока она не спуталась с этим тупицей Райтом, с которым вы так лихо расправились. - Вы так упорно стараетесь внушить мне мысль о том, что я разделался с Джо, что еще немного - и я сам поверю в это. - И это самое лучшее, что вы можете сделать, Питер! Так в вас поселится чувство вины. А чувство вины не позволит вам распускаться, а следовательно, убережет от ненужных ошибок. Надеюсь, вы понимаете, Питер, что все они - и Майк, и Райт, и Бренда - стали жертвой своей распущенности. Они имели большие претензии, не имея на то оснований. - Значит, со мной вам будет проще, - констатирую я. - При всех моих основаниях претензии у меня скромные. - Да, кстати, - вдруг вспоминает Дрейк, - я ведь пригласил вас на обед, чтобы кое-что сообщить. Я, видимо, в самом деле начинаю стареть, если только к концу обеда вспомнил, для чего, собственно, пригласил вас. - Он понизил голос. - Вы уже доказали свою основательность, о которой только что упомянули. Первый груз беспрепятственно прошел по каналу и благополучно прибыл в Вену. При этом он смотрит на меня испытующим взглядом, ожидая моей реакции. И я реагирую - именно так, как он ожидает: надеваю на лицо маску сдержанного и в то же время приятного удивления. Впрочем, удивление мое фальшиво на все сто процентов, так как я уже все знаю из собственных источников. - Хочу надеяться, что теперь ваша непомерная подозрительность примет разумные размеры, - мямлю я вполголоса. - Да, первый груз прошел благополучно, - повторяет Дрейк, не обращая внимания на мои слова. - Настолько благополучно, что хоть вой с тоски... - Вы хотите сказать, что груз был небольшой? - А вы догадливы, мошенник этакий! - смеется шеф своим хриплым смехом. - Не переживайте. Я, например, готов довольствоваться процентами и с небольшого груза, - успокаиваю его я. - Ваши проценты от вас не убегут, получите все сполна, - в свою очередь успокаивает меня Дрейк. - Вся беда в том, что, к сожалению, вы получите по ним ровно два шиллинга. - Ценю ваш юмор, но все же... - Я не шучу, - в голосе шефа звучат нотки печали, - но все дело в том, что груз, о котором я говорю, - это всего-навсего крахмал, Питер, десять килограммов крахмала. Я смотрю на него во все глаза, не забыв открыть рот якобы от изумления, хотя мне известна и эта подробность. - Но ведь это же черт знает какая глупость! - восклицаю я. - Совсем наоборот - необходимая предусмотрительность, - поправляет меня Дрейк. - Вы достаточно умны, чтобы понять: мы не можем отправить груз, который стоит миллионы, по непроверенному каналу. - Но я ведь сам на месте проверил все. Такая тщательная подготовка - что может быть лучше в нашем деле? А вы, сэр, затеяли какую-то новую проверку! - Вы, Питер, проверили для себя. А эту проверку мы устроили для себя. Хотя сейчас мне хочется волком выть... Вы себе представляете, что такое десять килограммов героина? Я молчу с удрученным видом, чтобы в следующий момент с известным злорадством сказать: - Единственное утешение, что из-за этой дурацкой проверки вы потеряли гораздо больше, чем я, рассчитывавший на скромные проценты. - Да, проценты с десяти килограммов героина вряд ли показались бы вам скромными, - произносит шеф тоже не без злорадства. - По моим скромным предположениям, этим удовольствием мы в одинаковой степени обязаны все тому же великому эксперту, мистеру Ларкину? Дрейк не отвечает. Его рассеянный взгляд блуждает по ресторану, затем он переводит его за окно на почти безлюдную в этот час торговую улицу с кричащими витринами магазинов напротив. - Может, господам принести по чашке зеленого чая? - услужливо склоняется перед нами китаец-официант, поймав блуждающий взгляд моего шефа и истолковав его по-своему. - Нет, милейший, мы лучше где-нибудь поблизости выпьем кофе, - сухо отвечает ему Дрейк. - О господа! У нас тоже есть кофе, чудесный кофе, - спешит уверить нас китаец. - Чего же вы тогда подсовываете свой чай? - брюзжит шеф. - Конечно же, несите кофе. Чай, милейший, пьют в Англии в пять часов, а отнюдь не в конце добропорядочного обеда. Дрейк вынимает из кармашка традиционную сигару, снимает целлофановую обертку и приступает к ритуалу обрезания, но не спешит закурить. - Как я понимаю, Питер, ваши намеки на Ларкина в разговоре с Брендой следует, конечно же, считать выдумкой, - спокойно, без лишней категоричности произносит Дрейк. - К сожалению, это не совсем так. - Я отрицательно качаю головой. - Конечно, если вы потребуете вещественных доказательств, я не смогу вам их представить. Но известные косвенные доказательства я получил от самой мисс Нельсон. - Имейте в виду, Питер, что я собственными ушами слышал весь ваш разговор, - предупреждает меня рыжий. - Не сомневаюсь. Но услышанный вами разговор - это уже вторая часть беседы, начало которой состоялось утром под аркадами гостиницы "Берлингтон". - В предварительном разговоре можно самое большее назначить время рандеву, Питер. - Косвенные доказательства потому и называются косвенными, что не базируются на чистосердечном признании преступника, мистер Дрейк. Но даже и в услышанном вами разговоре таких доказательств было немало. Достаточно вспомнить, например, сетования мисс Нельсон на то, что она ничего не знает об операции, не говоря уже о ее желании взять все дело в свои руки. - Это одни лишь догадки, дружище. Слова Бренды выдают с головой ее больные амбиции, но они не доказывают, что в ее планах играет какую-то роль и Ларкин. Дрейк замолкает, потому что в этот момент к столу приближается китаец с заказанным кофе. Когда наконец официант отходит в сторону, Дрейк делает маленький глоток и морщит нос. - Цыплята, надо отдать им должное, были хороши, но кофе по-китайски ничуть не отличается от английского, разве что еще хуже, - констатирует Дрейк с той ноткой национального нигилизма, которую вряд ли одобрил бы мистер Оливер и которой он мог бы противопоставить кофе, приготовленный им, чистокровным англичанином. Чтобы сгладить впечатление от кофе, шеф зажигает сигару и делает две-три глубоких затяжки. Выпустив несколько колец дыма, он произносит: - Смотрите, приятель, как бы я не начал подозревать вас в желании поссорить меня с Ларкиным. - О, ваша подозрительность мне хорошо известна, - говорю я довольно равнодушно, - однако она должна иметь хоть какие-то разумные основания. Ведь у меня нет никаких мотивов устранять Ларкина. Я не заинтересован в этом хотя бы по той простой причине, что не могу ни заменить его, ни присвоить его проценты. - Вот именно, - кивает головой Дрейк в знак согласия. - И об этом вам не стоит забывать. Зарубите себе на носу, что Ларкин мне нужен для доставки груза сюда точно так же, как вы нужны мне для его вывоза оттуда. Нужен, понимаете, Питер? Иначе я не стал бы делиться с ним прибылью. - Мне очень жаль, мистер Дрейк, но я не могу предоставить более солидные доказательства. Но в этом виноват я сам и никто другой. - Что вы хотите этим сказать? - шеф удивленно поднимает брови. - Я слишком примитивно разыграл свои карты с мисс Нельсон. Мне нужно было сначала вызвать ее на откровенность, а я вместо этого поспешил выложить ей свои обвинения. - А чего же вы так поторопились? Обычно вы достаточно ловки в таких делах, приятель. - Да потому, что ее стриптиз вывел меня из равновесия. Я ведь тоже не из железа, мистер Дрейк. - А вот это мне приятно услышать от вас, Питер, - шеф довольно усмехается. - Ну наконец-то. Оказывается, эта женщина была способна соблазнить не только старину Дрейка. Выходит, вы были не так уж безразличны к ее гибкому телу. А я, признаться, подумал, что я один такой дурень на свете. Итак, мне надо зарубить на носу, что Ларкин нужен Дрейку. И хотя было бы совсем неплохо, если бы шеф постепенно свыкся с мыслью о том, что американец может оказаться предателем, не следует пока особенно нажимать на Дрейка, чтобы не перегнуть палку и не навлечь на себя беды. Мне тоже нужен Ларкин, причем не меньше, чем шефу. Тем обиднее, что мне редко удается видеть его хотя бы издали, - ведь Ларкин не принадлежит к фауне Дрейк-стрит. Он появляется на нашей улице только в те дни, когда ему нужно встретиться с шефом по делам или обсудить кое-какие вопросы. Причем Питера, будь он хоть трижды секретарем Дрейка, никогда не приглашают на эти совещания. А вот я Ларкину не нужен. Несмотря на то, что уже сентябрь и со дня моего возвращения из Болгарии прошло много времени, американец ни разу не попытался войти со мной в контакт. Следовательно, по логике вещей, Ларкин совершенно не заботится о возможности продолжительного использования нашей сети в своих целях. Значит, если он действительно является агентом ЦРУ, эта сеть будет использована для политической провокации. А пока в процессе подготовки ее они делают ставку на Дрейка. Такой вариант следует признать самым худшим, поскольку я со своими людьми могу стать орудием провокации, последствия которой трудно предугадать. А поскольку канал уже проверен, начала операции недолго ждать. И нельзя терять времени. Я же все эти дни только тем и занимаюсь, что теряю время. Торчу в книжном магазине на Дрейк-стрит, читаю газеты в кафе, а сам не свожу глаз с входа в нашу в штаб-квартиру, чтобы не пропустить появления Ларкина. Уже дважды мне удавалось, соблюдая все меры предосторожности, выследить американца, и я наконец устанавливаю его местопребывание. Ларкин поселился в гостинице "Сплендид", на одной из небольших улиц по ту сторону площади. Великолепие этой гостиницы ограничивается только ее названием. На самом деле это заведение для туристов средней категории. Ларкин снимает в ней комнату под номером 305. Окно его номера выходит на улицу, и я могу следить по вечерам, горит у него свет или нет. Пока что это все, что мне удалось установить. Мне предоставилась и другая возможность: проследовать - опять же соблюдая все меры предосторожности - за американцем от главной квартиры Дрейка до гостиницы "Сплендид". Я тщательно изучаю улицы, по которым он двигался, в каком киоске покупал газету, я даже не упускаю из виду такой знаменательный факт, что он кроме газеты купил и журнал "Тайм". Да, пока это все. С тем же успехом вы могли бы следить за каким-нибудь типом, тогрующим марихуаной. Но если этот тип отправится заключать очередную сделку с поставщиком наркотика - а как известно, подобные вещи происходят с глазу на глаз, - единственным осязаемым результатом вашей слежки будут стертые подметки. Вот этим я и занимаюсь - за неимением иных возможностей стираю себе подметки. Единственное полезное дело, которое мне удается, - это восстановить связь. В определенные дни в одно и то же время я прогуливаюсь в одном из переулков, где находится интересующий меня дом с интересующей меня дверью. В нижней части этой двери, как в большинстве подобных дверей, есть прорезь для писем. И когда мне нужно отправить письмо, я опускаю его в это отверстие. А когда письмо адресовано мне, то его краешек слегка выглядывает наружу, зажатый бронзовой крышкой. Когда письма нет, я прохожу мимо - вот и вся премудрость. На самом деле письма, которые я отправляю и которые я получаю, - никакие не письма, а обычные рекламные листовки, из тех, что раздают на улицах прохожим, с целью убедить их, что они должны пользоваться таким-то и таким-то стиральным порошком или летать самолетами такой-то и такой-то авиакомпании. На такой безобидный листок, даже если он попадет не по назначению, вряд ли кто-нибудь обратит внимание, поскольку такие рекламы опускаются во все почтовые ящики Лондона. И хотя тайнопись в наши дни выглядит анахронизмом, она все еще неплохо делает свое дело, особенно если вы применяете ее там, где ее никто не станет искать. Типичный пример - рекламные листовки, которыми я пользуюсь. Кстати, они практически не содержат тайнописи. Сам факт, что я их опускаю по определенным дням и в определенное время, означает: "Жив, сообщений не имею". В тех же двух листовках, которые я вынул из ящика, содержались два сообщения. Одно из них информировало меня о публикации материалов в связи с торговлей наркотиками. Другое было предельно лаконично: "Первый груз пропущен сегодня по каналу в Вену. Содержание - десять килограммов чистого крахмала". Дом, почтовый ящик которого служит мне тайником, находится неподалеку от квартиры Линды, поэтому даже если меня увидят прогуливающимся в этих местах, я смогу оправдаться посещением мисс Грей. Лучше, конечно, чтобы меня никто не видел, и пока что такой риск минимален. С тех пор как надзор за мной был поручен Линде, всякая другая слежка прекратилась. А что касается операций с почтовым ящиком, то они занимают не более двух секунд, я почти не останавливаюсь, причем дело происходит вечером на полутемной улице, так что мои действия можно зафиксировать только с помощью инфракрасных лучей. Сами подумайте: Дрейк и инфракрасные лучи! Это так же невероятно, как застать меня слушающим оперную музыку. В данный же момент меня беспокоит вовсе не Дрейк, а Ларкин. А также то неприятное для меня обстоятельство, что он нужен Дрейку. В противном случае все могло бы решиться легче и быстрее. Но как напасть на такой случай? Американец совсем не похож на человека из преступного мира. Его образ жизни и привычки не имеют ничего общего с субъектами, обитающими на Дрейк-стрит. Женщины и карты его не интересуют. Склонности к выпивке не обнаруживает. Жизнь Сохо ему откровенно чужда, и он появляется здесь только для того, чтобы увидеться с шефом. Но должны же у него быть и другие связи! Это тот самый вопрос, который не дает мне покоя. Пока мне не удалось установить ни одной связи Ларкина. Конечно, он может поддерживать свои служебные контакты и с помощью радио. В наш век техники и микроэлектроники это не так трудно... Не так трудно, но маловероятно. В конце концов, он ведь не в тылу врага, чтобы в одиночку выходить на радиосвязь. Но чтобы добраться до его человеческих связей, мне нужно следить за ним с утра до вечера. А такая возможность совершенно исключается: я должен постоянно находиться под рукой у Дрейка на его улице и за каждое свое отсутствие давать подробные объяснения, которые, как правило, вызывают у Дрейка недоверие. А впрочем, допустим, я узнаю, с кем связан Ларкин, что из того? Получу возможность полюбоваться, как этот тип прогуливается с другим типом. Или пьет кофе еще с одним. Или переглядывается c третьим. Один цереушник с глазу на глаз с другим цереушником. А в результате? Два цереушника - и только. По мнению мисс Грей, не стоит пренебрегать солнечным воскресным днем - ведь в субботу шел дождь, а понедельник тоже может оказаться дождливым. Поэтому вторую половину дня мы отводим для длительной прогулки, во время которой я наконец получаю возможность увидеть настоящий Лондон, то есть ту его часть, которую принято показывать туристам. Прогулка наша начинается с Трафальгарской площади, где Линда показывает мне колонну, воздвигнутую в честь адмирала Нельсона, достаточно большую, чтобы ее можно было увидеть и без подсказки. В отместку я спрашиваю ее, кто такой Нельсон. Она объясняет: был такой знаменитый адмирал. Тогда я интересуюсь, чем же он был знаменит, на что Линда отвечает - битвой при Трафальгаре. Естественно, что после этого я спрашиваю, чем кончилась эта битва, на что моя дама отвечает не совсем уверенно: - По-моему, он разбил там испанский флот. А может, французский... Или оба вместе... О Питер, пожалуйста, не напоминайте мне об уроках истории. На этом любопытство мое удовлетворено, и я рассматриваю памятник, не задавая больше вопросов, хотя этот адмирал своей фамилией напомнил мне о несчастной судьбе Бренды Нельсон. Впрочем, не думаю, чтобы она приходилась ему родственницей. И еще он навел меня на мысль об известной шахматной фигуре, которая ходит только по диагонали, - памятник отличается от нее лишь тем, что фигура адмирала слишком мала, а постамент чрезмерно высок. Чтобы вытеснить воспоминания о кровавых событиях истории чем-нибудь более возвышенным, Линда предлагает зайти в картинную галерею, которая находится напротив памятника адмиралу. В галерее тоже нет недостатка в кровавых сюжетах распятия и картин вроде той, где изображен святой Себастьян, пронзенный стрелами, или где закованный в латы воин протыкает кинжалом святого Петра, хотя на меня гораздо большее впечатление производит картина, написанная рукой какого-то итальянца, на которой красавица Саломея с ангельским лицом держит в руках вазу для фруктов, куда некий головорез опускает кровавый плод, вернее - отрезанную голову бедняги Иоанна Крестителя. "Вот так и в жизни, - думаю я про себя. - За ангельскими лицами зачастую кроются дьявольские намерения. Хорошо, что у Линды лицо совсем не ангельское, не то мне следовало бы хорошенько подумать, прежде чем отправляться с ней на воскресную прогулку". Мы бродим по залам, пытаясь рассмотреть картины, забаррикадированные лысинами и дамскими шляпками. Моя дама, которая гораздо догадливее меня, вовремя спохватывается, что если мы будем и дальше топтаться в этих залах, то на пресловутую прогулку у нас не хватит сил, поэтому мы покидаем музей и идем сначала по Пел-Мел, потом поворачиваем на Сент-Джеймс-стрит, а оттуда выходим на Пикадилли, чтобы затем оказаться на Парк-лейн и полюбоваться ласкающей глаз зеленью Гайд-парка, пока зелень не уступила место золотым краскам осени. - Ну все, я больше не могу, - объявляет мисс Грей, когда мы добираемся до Марбл-Арч. Мы усаживаемся на террасе открытого кафе и наслаждаемся свежим воздухом, редкой вещью в городе, где абсолютно все, начиная с ресторанов и кончая семейными тайнами, скрыто за холодными массивными фасадами. Официантка в костюме небесно-голубого цвета, в котором юбка присутствует чисто символически, приносит нам по чашке двойного "эспрессо". Надо сказать, что в последние годы Лондон пережил невиданное потрясение основ традиционализма, и одним из результатов потрясения было появление "эспрессо", этой всеобщей напасти, которая не предвещает Британской империи ничего хорошего, - все это более подробно может объяснить вам мистер Оливер. Линда, кроме кофе, получает огромную порцию мороженого, увенчанного горой взбитых сливок, что соответственно увеличивает дозу нашего отдыха. - Почему вы не купите себе машину, Питер? Мы смогли бы выехать за город... Съездить в Оксфорд или в Страдфорд, на родину Шекспира. - Своим вопросом, дорогая, вы затрагиваете слишком много проблем. Во-первых, я не покупаю машины, поскольку грустно знать, что она, по всей вероятности, переживет тебя. Кроме того, родина великого Шекспира интересует меня ровно столько, сколько бы Шекспира интересовала родина такой незначительной персоны, как я. Наконец, тот же вопрос я могу задать и вам. - А мне машина ни к чему. От моего дома до "Евы" расстояние так мало, что было бы смешно пользоваться машиной. И потом, Питер, я должна экономить деньги. - Ну да, конечно же, вы их копите. Хотя мне хорошо известно, что такое женская бережливость. Достаточно вспомнить, например, все эти шкуры, которых вы накупили, даже если они и поддельные. - О, это же мелочи. Я купила их на распродаже. Но мне и впрямь приходится экономить. - Мне кажется, вы слишком рано начали заботиться о старости. Расправившись с айсбергом из сливок, Линда приступает к самой сути - мороженому и фруктам, что отнюдь не мешает ей составить в уме текст возражения: - А до старости? Вы думаете, я смогу провести в этой "Еве" всю жизнь? Еще пара лет, и - почем я знаю? - может, даже персоналу "Евы" надоест слушать меня, тогда в один прекрасный день Дрейк заявит: "Вы пели прекрасно, дорогая, но теперь будьте любезны найти себе другое место". И мне придется перейти в очередную "Еву", более низкой категории, а дальше я буду спускаться все ниже и ниже, пока не останется последняя возможность: петь в портовых барах, где никогда не знаешь, кем тебя там считают - певицей или проституткой. Она съедает еще одну ложечку начавшего таять лакомства, затем отодвигает мороженое в сторону и достает из пачки сигарету. - А я не хочу опускаться до портовых баров, Питер. Может, мне и придется спуститься чуть пониже, но я не желаю падать так низко. Я щелкаю зажигалкой. Линда закуривает, потупив голову. В это позднее послеобеденное время воскресная улица почти совершенно безлюдна. Мимо проходит парочка - то ли влюбленные, то ли молодые супруги, между ними плетется ребенок, как и мы уставший от длинной праздничной прогулки; затем появляются старик со старухой. Оба в черном, как будто уже приготовились к собственным похоронам, они так осторожно передвигают ноги, словно боятся нечаянно поскользнуться и тем самым приблизить это печальное событие. Воскресный день. Скука. Воскресная скука. - Кроме голоса, Линда, вы обладаете довольно приятной внешностью. Я стараюсь не говорить вам об этом, чтобы вы не очень задирали нос. - Ну и что же? Думаете, внешность сохраняется дольше, чем голос? - Нет, я просто хочу сказать, что вы могли бы подыскать себе что-нибудь получше портового бара; мне кажется, с вашей внешностью довольно просто устроиться на работу секретаршей. - Я думала об этом, - говорит Линда. - А вы знаете, сколько женщин мечтает занять такое место? Даже если я когда-нибудь рискну искать такую работу, не думаю, чтобы у меня - при моих деловых качествах - были особые шансы. Для этого, Питер, нужно быть совсем молоденькой или же в совершенстве владеть пишущей машинкой и тайнами стенографии. А у меня не будет ни того ни другого. Я вынужден умолкнуть, так как не могу придумать ничего другого. К счастью, Линда сама приходит мне на выручку: - У меня такое предчувствие, что в конце концов я стану учительницей в каком-нибудь глухом местечке. Закончу на сэкономленные деньги педагогические курсы и стану сельской учительницей. По вечерам буду смотреть телевизор и вязать теплый свитер на зиму. Что мне еще остается? - Жалко хорошую песню, - говорю я как бы про себя. - До сих пор помню, как решительно отвергали вы у себя на дансинге завтрашний день. А теперь вдруг вижу, сколько горечи доставляют заботы об этом самом завтра. - Не путайте театр с жизнью, Питер! Если театр станет походить на жизнь, люди перестанут посещать спектакли. Голос ее звучит устало. Высокомерная самонадеянная женщина, какой я ее всегда представлял, вдруг сбросила привычную маску и предстала передо мной в своем истинном облике - героиней поражений и разочарований, заплутавшей в лабиринте большого города. Она с недоверием и тревогой смотрит туда, где в сумраке теряется конец улицы. Оказывается, в песне действительно все сказано правильно. Поскольку мы не знаем, что будет с нами завтра, может быть, завтра всех нас не ждет ничего, кроме черного мрака. - Кажется, нам пора, - слышу я голос Линды. Мне нужно немного отдохнуть перед представлением. Несмотря на полдень, солнце светит так тускло, что кажется, будто только-только наступил рассвет. В такую погоду Дрейк-стрит еще больше напоминает длинный и мрачный коридор. Человек, на которого направлено сейчас все мое внимание, стоит в дверях нашей штаб-квартиры. Вот он раскрывает зонт и идет в сторону широкой улицы. Моросит мелкий дождь. Я оставляю свой наблюдательный пункт, и когда Ларкин проходит мимо кафе, быстро выхожу на улицу. С тоскливым чувством я провожаю взглядом удаляющегося мужчину с зонтом, но идти следом не решаюсь. В любую минуту меня может вызвать Дрейк. Удивительно, что он этого еще не сделал. Поворачиваю в противоположную сторону и вхожу в книжный магазин. В помещении, как всегда в этот час, толпятся мужчины, жаждущие если не живых женщин, то хотя бы их изображения. Все эти господа стоят молчаливо, даже несколько торжественно, будто находятся в церкви, где почему-то не принято снимать шляпу. Они стоят, вдев ручки зонтов в карманы одежды, потому что так им легче листать журналы с цветными снимками пышных красавиц. Стоят, касаясь локтями друг друга, - и каждый замкнулся в себе и в своих сексуальных видениях. Я пересекаю помещение и вхожу в заднюю комнату, где продавец как всегда в минуты, когда ему не приходится обслуживать клиентов, погружен в чтение "Диалогов" Платона. - Добрый день, мистер Оливер! - Добрый день, мистер Питер! Мужчина откладывает в сторону книгу, окидывает меня дружелюбным взглядом и произносит следующую дежурную фразу: - Хотите кофе, мистер Питер? Еще горячий. - С удовольствием. Мистер Оливер отходит к небольшому столику, стоящему в углу, где возвышается на своем обычном месте стеклянная колба, и через минуту возвращается с миниатюрным подносом, в центре которого красуется большая фаянсовая чашка, над ней и в самом деле клубится пар. - Сигару, мистер Оливер? Ритуал требует, чтобы книгопродавец сказал в ответ "с удовольствием", что он и делает без заминки. Я пробую сваренный в пробирке кофе и мысленно сравниваю его с только что выпитым "эспрессо", в то время как мой приятель (правда, с меньшим изяществом, чем мой шеф) снимает обертку со своей "Роберт Бернс" и закуривает. В этот момент в окошке показывается голова Фрэнка, парнишки, собирающего деньги с клиентов, толпящихся в соседнем заведении. - Один господин спрашивает, получит ли он скидку, если купит десять номеров "Эроса". - Вам хорошо известно, Фрэнк, что мы не делаем скидки, - отвечает мистер Оливер. - Постарайтесь объяснить господину, что это не зависит от доброй воли, здесь дело принципа. - Я думаю, он возьмет их и без скидки, - успевает сказать помощник до того, как исчезнуть. - Конечно, возьмет, - утвердительно кивает головой продавец. - Но если вы предложите ему купить сочинения Шекспира даже за полцены, он обязательно покажет вам спину. - Люди не нуждаются в потрясающих драмах, - отвечаю я примирительным тоном. - Сколько угодно таких драм они наблюдают в жизни. Кстати, одна моя знакомая говорит, что если искусство будет походить на жизнь... - Ну а секс? - прерывает меня мистер Оливер, вынимая изо рта сигару. - Неужели в жизни нет секса? Или все эти безнравственные снимки не делаются с натуры? - Да, но это инсценировки - одним словом, фальшь. - Вот именно - фальшь! - довольным тоном говорит продавец книг. - Этим господам нужно не искусство, а фальшь. Все они мечтают о фальшивом искусстве, скажу я вам, сэр, и о фальшивой жизни. - Две-три минуты он молча курит, потом опять вынимает сигару изо рта и произносит с пафосом, в котором звучат нотки скорби: - Подумать только: и эти люди - потомки великого Кромвеля! В это время дверь комнаты распахивается и на пороге появляется горилла, вернее - Ал. - Вас требует к себе шеф, мистер, - сообщает мне эта человекоподобная обезьяна. Попутно говоря, с некоторых пор обе обезьяны, Боб и Ал, как и все остальные представители фауны Дрейк-стрит, разговаривают со мной довольно вежливо, насколько это им под силу, и даже вместо издевательского обращения "сэр" прибегают к нейтрально-вежливому "мистер". Шеф встречает меня, можно сказать, радушно. - Куда это вы запропастились, дружище? Я уже начал волноваться, не случилось ли с вами чего. - Со мной все в порядке, - успокаиваю я его. - Я был у мистера Оливера. - Вы огорчаете меня, Питер. Торчать в магазине, где продается порнографическая дрянь, в то время как в пяти шагах отсюда живет очаровательная мисс Грей! - Просто зашел выпить чашку кофе. - Чашку кофе? В такую пору? Нет, вы и впрямь огорчаете меня. Да ведь сейчас время пить не кофе, а виски, шотландское виски, Питер. Об этом написано во всех сводах правил хорошего тона. С этими словами мистер Дрейк выбирается из-за письменного стола и идет к передвижному бару, чтобы наглядно продемонстрировать отдельные пассажи правил хорошего тона, позаимствованные, главным образом, из раздела "Как пить виски". - Ну, что новенького? - вопрошает шеф, после того как мы подкрепились шотландским виски, и смотрит на меня с затаенной радостью человека, отлично понимающего, что новеньким поделиться может именно он, а не его собеседник. В действительности же новость известна и мне, причем я узнал ее еще прошлой ночью, когда, принеся домой очередную рекламную листовку и нагрев ее до нужной температуры, прочел слова: "Пропущен второй груз через Вену. Содержание три килограмма героина". Несмотря на это, я отвечаю с полным равнодушием: - Ничего, все то же самое. Разве что вот погода опять испортилась. - Для кого испортилась, а для кого улучшилась, - глубокомысленно замечает Дрейк. И опять смотрит на меня взглядом, в котором сквозит с трудом скрываемое торжество. - Я должен сообщить вам, Питер, нечто весьма приятное. Вторая партия груза недавно получена в Вене. На этот раз речь идет вовсе не о крахмале. - Сколько килограммов? - деловито спрашиваю я. - Десять? - Не будьте таким ненасытным! - шеф грозит мне пальцем. - Жадность многих сгубила. Пока только два килограмма. Но не крахмала, а героина. Надеюсь, вы понимаете разницу и не разучились считать в уме! - Да, я все подсчитал, - недолго думая говорю я. - И не вижу особой причины лить слезы радости. - Но ведь это пять тысяч фунтов, Питер! То есть десять тысяч долларов! Нет, я не допускал, что ваша жадность не знает границ... Он потрясенно качает головой и спешит утешить себя глотком виски. А у меня нет никакого желания сказать ему, что, по моим сведениям, вес груза не два, а три килограмма. Что же касается фунтов и долларов, то названная Дрейком сумма не призводит на меня впечатления, меня тревожат вещи другого характера. - Согласитесь, мистер Дрейк, что указанная вами сумма не может показаться фантастической даже для такого бедняка, как я. Вы также должны учесть, что эта сумма стоила мне немалых испытаний. - Но ведь это только первый гонорар, Питер! Первая прибыль из длинной, возможно, даже очень длинной серии прибыльных операций. - Вы ошибаетесь, сэр. Эта операция - первая и последняя. Именно этого вы никак не можете понять. - Вы, наверное, опять решили портить мне настроение рассказом о фараоне и трех предателях, - с досадой бормочет Дрейк. - Не о трех, а об одном из трех. Ларкин... - Ларкин только что был здесь, - прерывает меня шеф. - И должен вам сказать, он очень доволен ходом событий. И готов сбыть за океаном любые количества, которые мы ему предложим. - Там, на Востоке, за товар платите вы, не так ли? - Естественно. Не вы же. - И если ваш товар каким-то образом исчезнет, убытки потерпите вы, а не Ларкин, так ведь? Я веду весьма рискованную игру. Но теперь, когда первый груз героина прошел через границы моей страны, времени на раскачку не остается. Я выбираю путь обдуманного риска. - Ларкин потеряет прибыль от операции, - говорит шеф после короткого размышления. - Вот именно. Потеряет то, чего у него нет, в то время как вы потеряете собственный капитал. - Но сами рассудите, Питер, - терпеливо убеждает меня Дрейк, - Ларкин не может быть заинтересован в потере прибыли. - Конечно, нет, - соглашаюсь я. - Но только в том случае, что он на самом деле является тем, за кого себя выдает: контрабандистом, который действует от своего имени и которого интересует только прибыль. А представьте себе, что этот ваш Ларкин действует не по своей инициативе, а по приказу какой-либо инстанции, вовсе не заинтересованной в том, чтобы ввозить в штаты наркотики. Что тогда? - Что тогда? - эхом отзывается шеф. Он почесывает в своем рыжем затылке - жест человека, попавшего в затруднительное положение, - и говорит: - Прежде чем задавать такой вопрос, нужно иметь основания для подобных подозрений. Дайте мне такие основания, Питер, и я тут же соглашусь с вами. - Допустим, что пока я не могу их дать. И что буду в состоянии сообщить их позже. Но должны же вы располагать какими-нибудь сведениями о Ларкине. Вы уверены в их полноте и достоверности? Застрахованы ли вы от опасности, что Ларкин связан с какой-либо инстанцией? - Я полагаю, Питер, вы не ждете сейчас от меня, чтобы я ознакомил вас с досье моих людей, - говорит шеф с коротким хриплым смешком. - Нет, я не сделаю этого, не то вы умрете со скуки. Могу вас заверить, что я позаботился о необходимой проверке и постарался получить нужную мне информацию. С этими словами, призванными успокоить как меня, так и самого себя, Дрейк запускает руку в кармашек и вынимает традиционную сигару. - Не знаю, читаете ли вы, мистер Дрейк, журналы и разные книжки, но я иногда их почитываю и могу, в свою очередь, поделиться с вами тем, что когда такой человек, как Ларкин, готовится провести операцию, аналогичную той, о которой мы говорим, он заранее подготавливает себе легенду со всеми подробностями, и цель этой легенды - обеспечить вам возможность для получения всесторонней информации и тем самым отвести от себя все подозрения. - Мне известно об этом, Питер, хотя я и не читаю книжек, - говорит Дрейк, обрезая кончик сигары. - Не стоит нажимать на мой клапан недоверия, поскольку, как вы уже, наверное, успели заметить, этот клапан работает безостановочно. Я вам уже сказал: дайте мне хотя бы одну серьезную улику, и я тут же поддержу вас. - Хорошо, мистер Дрейк. Я дам вам такие улики. Клянусь, что я вам их предоставлю, - решительно заявляю я. Дрейк в это время энергично раскуривает сигару, что не мешает ему окинуть меня испытующим взглядом, как бы взвешивая, действительно ли я так уверен в себе или только делаю вид. - Однако вы должны снабдить меня известными средствами, чтобы я мог добраться до улик, - добавляю я. - Какими средствами? - шеф удивленно поднимает брови. - Не денежными. Мне придется хотя бы несколько дней не спускать с Ларкина глаз, а для этого я должен знать, где он остановился, чтобы поселиться неподалеку. - Идет. - Дрейк делает широкий жест рукой. - Ларкин живет в гостинице "Сплендид", а гостиница принадлежит моим людям. Если хотите, могу снять для вас один из соседних номеров. - Это решает проблему. Остается экипироваться кое-какими техническими приспособлениями. - Должен предупредить вас, чтобы вы действовали как можно осторожнее, - говорит шеф. - Американец ни в коем случае не должен знать, что за ним ведется наблюдение. Я даже думаю, что раз уж так необходимо организовать слежку, то лучше поручить это дело кому-нибудь другому. Ведь Ларкин вас может узнать, Питер. - Не беспокойтесь, - заверяю я Дрейка. - Я не хочу перекладывать свою работу на чужие плечи, ведь я отвечаю головой за возможный провал, не так ли? - Ну, прямо-таки сразу "головой"! Вы и впрямь огорчаете меня постоянным брюзжанием, - прерывает меня Дрейк. - Я не имею намерений снимать с вас голову. Особенно сейчас. Можете быть уверены, Питер, до тех пор, пока функционирует канал, будете функционировать и вы. - В таком случае, я думаю, все в порядке. - Действуйте, дружище, действуйте, - подбадривает меня шеф не без тени иронии. - Зайдите к Стентону, он все сделает. А перед самым моим уходом он добавляет: - Кстати, что касается технических приспособлений. Не думайте, что я не читаю книг. Если бы Ларкин имел в "Сплендиде" хоть один интересный разговор, содержание его давно было бы известно старине Дрейку. Должен признаться, последняя реплика в какой-то мере охладила мой энтузиазм. Но только в какой-то мере. Конечно же, шеф, врожденная подозрительность которого и впрямь не нуждается в стимулирующих инъекциях, не мог не организовать наблюдения за Ларкиным, включающего, как я думаю, слежку на улице и подслушивание в номере. Короче говоря, к Ларкину, видимо, были применены те же элементарные способы, что и к моей особе. Плохо только, что все это оказывается абсолютно безрезультатным, когда имеешь дело с таким типом, как Ларкин, у которого хватает опыта, чтобы обезопасить себя. И вообще, тот факт, что шеф приказал установить в гостинице микрофоны, вовсе не означает, что номер американца действительно прослушивается. Этим делом надо заняться мне самому, и оно непременно должно принести плоды, раз уж я так торжественно пообещал вывести Ларкина на чистую воду. И если я провалюсь, мне несдобровать. Стентон снимает мне номер в гостинице рядом с номером интересующего меня субъекта. Я, естественно, регистрируюсь под вымышленным именем. Заручившись рекомендательным письмом того же Стентона, я посещаю некую торговую фирму, производящую специальные приспособления, и получаю в свое пользование необходимую мне аппаратуру. К сожалению, фирма все еще не располагает средствами, позволяющими человеку стать невидимым. А для меня очень важно быть невидимым для Ларкина. Причем не столько из-за опасений Дрейка, сколько по личным соображениям. По этой причине при входе и выходе из гостиницы я прибегаю к сложным маневрам, описывать которые скучно, но пренебрегать которыми не следует, не то я рискую столкнуться нос к носу с американцем где-нибудь в гостинице или у ее подъезда. Обеспечить подслушивание и наблюдение за соседним номером - для меня детская забава, хотя, с другой стороны, ожидать каких-либо результатов от детской игры несерьезно. Итак, выждав достаточно долгое время после того как Ларкин вернулся к себе и лег спать, где-то около трех часов ночи я осторожно выхожу в коридор и позволяю себе на время унести туфли американца. Сделать это проще простого, поскольку, как известно, обувь в гостиницах на ночь выставляется в коридор, чтобы прислуга могла вычистить ее ранним утром. Следующая часть операции немного посложнее, но я вооружился всем необходимым для подобной работы и могу без излишней самонадеянности утверждать, что успешно справлюсь с задачей. Американец носит добротные туфли фирмы "Бали" с резиновым каблуком и на резиновой же подметке, причем, несмотря на средний рост, Ларкин носит обувь сорок шестого размера. Впрочем, это его забота. Моя забота - отклеить каблук правой туфли, сделать в резине вмятину и вмонтировать в нее микрофон. Для обеспечения лучшего качества звука я вставил миниатюрную трубочку, едва видимое острие которой выходит в той части, где каблук соединяется с кожаным верхом. Затем соответствующим клеем, рекомендованным мне специалистами, я приклеил каблук на прежнее место и окинул свою работу придирчивым взглядом. Естественно, если человек решит исследовать туфлю под лупой, миллиметр за миллиметром, то не удивительно, что он сможет обнаружить слегка выступающий кончик трубочки. Но кто же рассматривает свою обувь под лупой? А приспособление это столь микроскопично, что практически невозможно обнаружить его невооруженным глазом. На следующий день я начинаю вести за американцем слежку с самого утра, держась к нему как можно ближе. Впечатления, которые мне удалось накопить к вечеру, весьма полезны для сочинения на тему: "Как проводит свой день человек, которому нечего делать". Впечатления оказываются не только разнообразными, но и сырыми в прямом и переносном смысле слова, так как почти целый день шел дождь. Итак, хождение по магазинам, чтение газет в разных кафе, обед в испанском ресторане в районе Сохо, небольшой отдых в гостинице, затем опять шатание по городу, два часа, убитые с помощью фильма "Дочь Дракулы", а вечером передевание в гостинице и затем прогулка пешком к ресторану "Белый слон". Можно было бы для разнообразия поразмышлять над проблемой, почему - вразрез с традицией - этот слон назван белым, а не золотым, но мне не до того, я занят решением другой проблемы. Если после стольких часов бесцельного хождения по городу Ларкин наконец должен с кем-то встретиться для деловой беседы, то это, скорее всего, произойдет именно здесь, в этом дорогом, уютном ресторане, спокойная обстановка которого располагает к задушевному разговору. К моему огорчению, разговор этот происходит в мое отсутствие. Было бы безумием с моей стороны явиться в ресторан, слишком велик риск, что американец может обнаружить меня. Будь это какая-нибудь дыра в Сохо - еще куда ни шло, поиграли бы в совпадения. Но "Белый слон" на Бонд-стрит и Питер с Дрейк-стрит - вещи несовместимые. Осматриваю улицу. Дождь наконец-то прекратился. Редкие прохожие и обилие света. Плюс полицейский в темном шлеме, уныло маячащий на соседнем углу. В эту минуту я могу только позавидовать ему: он может торчать здесь до утра, и никто не обратит на него никакого внимания, в то время как сам я должен непрерывно сновать из улицы в улицу. Медленно иду в обратном направлении и в порядке эксперимента вынимаю миниатюрный приемник и нажимаю соответствующую кнопку. - Вы серьезно отказываетесь от устриц? - слышится на фоне неясного постороннего шума незнакомый мне голос. - Мистер Мортон отлично знает нашу кухню, - доносится более глухо другой голос - по всей вероятности, это говорит метрдотель. - Я говорю не о кухне, а об устрицах, - слышу я голос американца. Выключаю свою технику. Какой смысл напрасно тратить пленку магнитофона, который начинает работать автоматически при включении приемника. Мне уже и так ясно, что я могу рассчитывать на прослушивание в радиусе ста метров. Итак, Мортон... Новое имя. Имя с вопросительным знаком. Я надеюсь, что если Мортон - тот самый человек, на которого я делаю ставку, то разговор или какая-то его часть, будет вестись за пределами ресторана, даже если этот ресторан и называется "Белый слон". Поэтому я отказываюсь от пришедшей мне в первый момент в голову рискованной идеи: приютиться где-нибудь у черного входа или попытаться проникнуть поближе к ресторану через подъезды соседних домов. Вместо этого я довольствуюсь самым что ни на есть простым: за полтора часа трижды прохожу из конца в конец Бонд-стрит с видом человека, вышедшего на вечернюю прогулку. Я бы продолжал прогуливаться и дальше, если бы полицейский, верный своей странной привязанности к "Белому слону", не продолжал упорно торчать поблизости от ярко освещенного входа. - Думаю, что кофе нам лучше выпить дома, - слышу я в своем приемнике голос Мортона. - Как хотите, мне все равно. Я, пожалуй, все-таки закажу себе мороженое, - отзывается Ларкин. Кому-то этот разговор может показаться незначительным, но для меня он полон смысла; кроме того, он подсказывает мне, что настала пора действовать. Я торопливо иду в сторону стоянки такси. На стоянке три машины с тремя водителями разного возраста. Я подхожу к самому молодому из них. Старики, как правило, капризны и ворчливы, молодые же нахальны и развязны. Все же я останавливаю свой выбор на самом молодом. Может, потому, что лицо его мне показалось самым симпатичным. - Прошу вас доехать до Клиффорд-стрит, въехать в нее, развернуться и остановиться на углу. - А зачем вам понадобилась такая акробатика? - спрашивает шеф, испытующе глядя на меня. - Мне поручено понаблюдать за одним господином, но пусть это останется между нами... - Вы что, частный детектив? - Вы угадали, но все же давайте не будем об этом... - Только, пожалуйста, не впутывайте меня в разные истории, - бормочет молодой человек, включая зажигание. - Не беспокойтесь, никаких историй не предвидится. Таксист выполняет мои указания и останавливается на углу Клиффорд-стрит, а я выхожу и устанавливаю наблюдение за подъездом "Белого слона". Спустя несколько минут Ларкин выходит из ресторана в сопровождении мужчины чуть повыше и намного полнее, чем он сам. Они направляются в мою сторону, и я уже почти пожалел, что зря нанял такси, когда они вдруг сходят с тротуара и подходят к черному "плимуту", стоящему напротив. Я быстро возвращаюсь в такси и приказываю шоферу: - Поезжайте, пожалуйста, за тем черным "плимутом". Только не висите у него на хвосте. - Я и не собирался висеть, - ворчит парень. - А вы не старайтесь втянуть меня в историю. Сами видите, передатчик у меня в исправности. Машина в самом деле оборудована аппаратурой, с помощью которой шофер имеет возможность поддерживать радиосвязь с диспетчерской. Наверное, только благодаря этому обстоятельству шофер согласился на такую не совсем обычную поездку. Наблюдение проходит без всяких осложнений, мы находимся на совершенно безопасном расстоянии от "плимута", который въезжает на широкую Оксфорд-стрит, сворачивает налево, проезжает мимо Марбл-Арч, едет вдоль Гайд-парка, затем сворачивает направо в Гайд-парк-стрит и останавливается в небольшой улочке. Мы, разумеется, сворачиваем за ним с неизбежным опозданием. Но это к лучшему, поскольку Ларкин и Мортон уже вышли из машины, следовательно, нет никакой опасности, что они нас обнаружат. Я освобождаю такси на следующем углу, не забыв вознаградить таксиста щедрыми чаевыми за то, что он подверг себя смертельному риску оказаться замешанным в сомнительную историю, и пешком возвращаюсь к "плимуту". Расположенные в переулке дома абсолютно одинаковы с вида - явление, вполне обычное для Лондона, где многоэтажные здания часто принадлежат собственникам, деды и прадеды которых строили их серийно, дабы не напрягать своего воображения. Совершенно одинаковые трехэтажные постройки, с одинаковыми потемневшими от времени и дыма кирпичными фасадами и такими же одинаковыми высокими скучными окнами, деревянные рамы которых аккуратно выкрашены белой краской. Одним словом, редкая монотонность, просто диву даешься, как их обитатели различают свой дом от домов, стоящих напротив или рядом. Неизбежным и неизменным приложением ко всякой постройке является так называемый "английский двор". Правильнее было бы назвать его английской ямой, поскольку этот пресловутый двор представляет собой площадку в несколько квадратных метров, опущенную примерно на рост человека ниже тротуара и заботливо обнесенную железной решеткой. Через двор можно попасть в кухню. Так или иначе, при каждом доме с обеих сторон подъезда имеется подобный микроскопический дворик, что в настоящую минуту кажется мне весьма практичным не только с чисто хозяйственной, но и с моей точки зрения. Одинаковые здания и то обстоятельство, что мне не удалось заметить, в каком из всех этих одинаковых домов исчезли интересующие меня лица, не мешает мне довольно быстро обнаружить их местонахождение. На окнах домов, расположенных в непосредственной близости к "плимуту", занавеси раздвинуты, что дает возможность без труда обозреть их интерьер. И только в одном доме, возле которого стоит черная машина марки "плимут", окна первого этажа закрыты плотными шторами, сквозь узкие щелочки пробивается яркий свет. К моему сожалению, улица хорошо освещена, и это не позволяет мне встать у самого входа и включить приемник. На выручку мне приходит английский двор. Установив, что поблизости никого нет, я с помощью самой банальной отмычки открываю железную калитку, закрываю ее за собой, спускаюсь по ступенькам на дно двора и прячусь в тени, стараясь держаться поближе к лестнице на тот случай, если кому-нибудь вдруг вздумается выйти из кухни. По голосам, доносящимся из приемника, я убеждаюсь, что разговор уже начался. В условиях такой первобытной слежки нельзя рассчитывать на исчерпываемость, приходится довольствоваться фрагментами: - Нет, Ларкин, вы не правы, - слышу я трубный бас Мортона, - дело не в том, чтобы формально выполнить задание, а в том, чтобы добиться при этом максимального успеха. - Три килограмма героина тоже не малый успех, - сухо замечает Ларкин. - Бесспорно. Особенно если при существующих рыночных ценах рассчитываешь положить себе в карман солидную сумму. - Нет, три килограмма героина - немалый успех! - стоит на своем Ларкин. - Ваши три килограмма - это мелочь, мой дорогой, - рокочет Мортон. - И мы потратили столько месяцев на ожидание вовсе не ради такой безделицы. - А где гарантия, что мы дождемся улова покрупнее? Старый мошенник Дрейк колебался даже тогда, когда решался вопрос о трех килограммах. Я же вам говорил, он придерживается того принципа, что следует переправлять груз по одному килограмму. - Этот старый мошенник просто старый дурак, - заявляет Мортон. - Достаточно при нем вслух заняться подсчетами и сказать, какую фантастичную сумму он может положить в свой карман, как он тут же закажет десять килограммов. А тогда... - Вы недооцениваете старика, Мортон, - возражает Ларкин. - Он, конечно, подлец и мошенник высшей пробы, это так. Но он отнюдь не дурак. И я очень опасаюсь, что он в любой момент может вернуться к своему первоначальному проекту: больше рейсов и меньше груза во избежание риска. - Но при этом риск не уменьшится, а возрастет. - Объясните это ему, а не мне. Что вы от него хотите? Это же вам не шеф американской мафии, а всего лишь мелкий гангстер Сохо. Наступает молчание. Такое длительное молчание, что я начинаю подумывать, не пора ли готовиться к отступлению. Но вдруг опять раздается голос Мортона: - Мне кажется, что вся беда не в этом старом дураке, мой дорогой, а в вас самом... - Да, но я... - Будьте любезны не перебивать меня. Вы не умеете работать с людьми, Ларкин. Я вам это говорил и раньше. Вы добросовестны и аккуратны, этого нельзя отрицать, но вы привыкли действовать по готовым схемам, по шаблону. У вас нет ни грамма способности втереться человеку в доверие, расположить его к себе, изменить его характер и вообще сделать его таким, каким он вам нужен. - Я признаю, что лишен педагогического дара, - отвечает Ларкин, немного помолчав. - Но я полагаю, что институт, в котором я работаю, далеко не педагогический. - А я должен признать, что ваш тон перестает мне нравиться... - Прошу извинить, если я что-то сказал не так, мистер Мортон. Я хотел только... - Бросьте, Ларкин! - В басе Мортона отчетливо слышатся нотки досады. - Объясните в двух словах, что вы предлагаете, и я буду докладывать. Естественно, в докладе будет отражено и мое мнение. - Я не хотел бы, чтобы мое мнение отличалось от вашего, мистер Мортон, - угодническим тоном произносит Ларкин. - Если я постарался изложить свои соображения, то сделал это из боязни, что чрезмерный максимализм может помешать осуществлению нашего плана. Преждевременный провал канала... - Провал, конечно, не исключается, - соглашается Мортон, тон которого значительно смягчился. - Именно поэтому следующая партия должна быть такого размера, чтобы на операции можно было поставить точку. - Какой размер вы предлагаете? - Я уже сказал: десять килограммов или около этого. Довольно возиться с мелочами. - Я сделаю все, что в моих силах, мистер Мортон. - Вот это я и хотел услышать, - добродушно отвечает Мортон. Затем они обмениваются несущественными репликами, предназначение которых - восстановить добрые отношения. Последняя важная подробность содержится в словах Мортона: - Вы можете явиться для доклада послезавтра, к девяти вечера. А если что-нибудь произойдет тем временем - уведомите меня по телефону. Мне некогда ждать, что ответит Ларкин. Я вдруг смекаю, что у меня не остается времени на отступление. Едва я успеваю спрятать в карман свой приемник и поставить ногу на лестницу, как вдруг над моей головой раздается щелчок замка. Быстро отпрянув к стене, я тесно прижимаюсь к ней и замираю в тени. Укрытие в общем-то неплохое, если только кому-нибудь не придет в голову заглянуть через ограду во двор. - Хотите, я отвезу вас, или вы возьмете такси? - Меня коробит от голоса Мортона, который я слышу без всякой техники. - Не беспокойтесь, мистер Мортон, я возьму такси, - вежливо отвечает Ларкин, как будто у него и в самом деле был выбор. - В таком случае спокойной ночи. - Спокойной ночи, мистер Мортон. Мне кажется, что прошло много долгих минут, пока я услышал звук закрывающейся двери. А еще через несколько долгих минут я решаюсь выйти из своего укрытия и взглянуть наверх. Никого. Поднимаюсь по лесенке, закрываю калитку и запираю ее на ключ. Хорошо, что Мортону не пришло в голову проходя мимо нажать на ручку. Просто так, для проверки. А моя проверка закончена, и результаты ее удовлетворительные и тревожные. Теперь все будет зависеть от старого дурака. 9 Не помню, какому автору принадлежат слова о том, что карта Европы могла бы быть совсем другой, если бы накануне битвы при Ватерлоо не шел дождь. Возможно, дождь и мокрый ландшафт действительно сыграли с Наполеоном злую шутку - как знать. В современной истории капризы погоды не играют такой роковой роли, вот почему я избегаю описывать их в подробностях. Тем более что погода довольно постоянная - почти непрерывно идет дождь. На этот раз, однако, дождь решил пролиться ночью, чтобы не беспокоить пешеходов днем. Поэтому, когда с утра я отправляюсь на Дрейк-стрит, мне не приходится лавировать с открытым зонтом среди других пешеходов, над головами которых тоже покачиваются куполы зонтов. Я отправляюсь на Дрейк-стрит не только потому, что там мое рабочее место, но и по той причине, что Ларкин направляется туда же, мне ничего другого не остается, кроме как идти за ним следом, соблюдая известную дистанцию. Добравшись до нашей тихой, романтичной улицы, американец, естественно, сразу же направляется в главную квартиру, в то время как я прохожу мимо и усаживаюсь на скамейке в скверике. Причем усаживаюсь не на сиденье, а на спинку, как это делают мальчишки, - сиденье еще не высохло после прошедшего ночью дождя. Кутаясь в плащ, я смотрю вдоль аллеи, хотя на ней нет ничего заслуживающего внимания, даже вездесущих мальчишек и тех не видно. Они, наверное, в школе, а может, матери запретили им выходить на улицу в такую погоду. Бесцельное созерцание нарушает дама в коротком бежевом плаще, с размалеванным лицом довольно спорной красоты и довольно сомнительной молодости. Она бросает на меня беглый взгляд и тут же виновато отводит глаза в сторону. Она, вероятно, знает меня в лицо, как и я ее, - мы не раз встречались с ней в районе Дрейк-стрит. Я запомнил ее не потому, что она виновато отводит глаза, возможно, у нее связаны со мной не очень приятные воспоминания. Впрочем, раз уж речь зашла о воспоминаниях, то для меня первая встреча с ней окончилась весьма печально. Даму эту зовут Кейт. Это в ее номере меня так классно отделали ее дружки в день моего дебюта. Да, Кейт неизменно отворачивается с виноватым видом, что, конечно же, само по себе неплохо и говорит в ее пользу, но я вдруг вспоминаю нечто более важное: дебютировал-то я в начале апреля, а сейчас уже начало октября. Значит, понадобилось целых шесть месяцев, чтобы как-то разобраться в истории, конца которой еще не видно и нельзя сказать с полной уверенностью, каким он будет, этот конец. Занятый подобными мыслями, от которых с профессиональной точки зрения нет абсолютно никакой пользы, я сижу до тех пор, пока не начинаю чувствовать, что мой плащ впитал в себя слишком много влаги. Спрыгнув со скамейки, я направляюсь в сторону Дрейк-стрит. Намерения у меня весьма несерьезные с профессиональной точки зрения: меня потянуло в эту собачью погоду выпить чашку горячего кофе у мистера Оливера. Но в последний момент судьба распорядилась иначе. - А, мистер Холмс! - радушно восклицает шеф при виде меня. - Как идет расследование? Я подозреваю, что вы готовитесь преподнести мне дьявольски интересное раскрытие. Он, само собой разумеется, подозревает совершенно противоположное и явно намерен как следует поиздеваться надо мной и над моим провалом. Его хорошее расположение духа говорит о том, что он весьма доволен недавней встречей с американцем. - Боюсь, мистер Дрейк, что вы правы, - отвечаю я с соответствующим случаю выражением озабоченности. - Раскрытие действительно интересное, но вместе с тем весьма неприятное. Улыбка медленно сходит с лица Дрейка, и, предугадав, что ему потребуется средство для укрепления душевных сил, он выбирается из-за письменного стола и делает несколько не совсем уверенных шагов в сторону передвижного бара. - Чего же вы ждете? Хотите, чтобы я получил разрыв сердца? - спрашивает меня Дрейк довольно спокойным голосом, беря в руку бутылку "Баллантайна". - Говорите, черт возьми! - Я бы предпочел, чтобы вы послушали их, - отвечаю я и, достав из кармана пресловутый аппарат, включаю магнитофон. Запись, конечно, далеко не образцовая и не очень громкая, но это не мешает Дрейку по достоинству оценить смысл реплик, которыми обмениваются между собой Ларкин и Мортон. Причем смысл этих реплик настолько поглощает его внимание, что он даже забывает налить себе традиционную дозу виски. А это можно считать случаем уникальным. - Чертов янки, - бормочет он вполголоса, когда запись кончается. - Он мне за все заплатит... - Под конец Мортон еще раз обозвал вас старым дураком, - уточняю я, чтобы подлить масла в огонь. - Но Ларкин возразил ему и сказал, что вы не дурак, а мошенник и подлец. - Бросьте вы эти художественные детали, Питер! - прерывает меня Дрейк. - Могу заверить вас, что мне не требуется допинг. Он наливает себе двойную дозу виски и небрежным жестом предлагает мне последовать его примеру. Сделав два больших глотка, Дрейк поворачивается ко мне. - Ну, чего же вы молчите? Когда я не желаю вас слушать, вы болтаете без умолку, а когда надо говорить, молчите, как пень. Я жду ваших комментариев. - По-моему, все ясно и без комментариев, - говорю я и встаю, решив, что мне тоже не худо "заглянуть в бар". Взяв в руки темно-коричневую бутылку, я лаконично бросаю: - ЦРУ. - ЦРУ? А почему не "Интерпол"? - спрашивает шеф. - ЦРУ или "Интерпол" - какая разница. Это не меняет ситуации, - замечаю я, наливая себе виски. Но если бы это был "Интерпол", все было бы кончено уже после отправки первой партии, а мы бы давно сидели за решеткой. - А чего, по-вашему, добивается ЦРУ? - Большого скандала. Политической сенсации. А чтобы сенсация и скандал получились погромче, отправленная нами партия должна быть посолиднее. Вы слышали, что сказал господин Мортон: "Не меньше десяти килограммов героина". Потом устроят засаду в условленном месте, конфискуют наркотик, поднимут шум в печати, обвинят коммунистов, что они хотят отравить свободный мир. А самое интересное то, что все это оплачивается деньгами из вашего кармана. Дрейк некоторое время молчит, обдумывая мои слова. - Похоже, что так оно и есть, - соглашается он. - Или приблизительно так. Во всяком случае, ловушка налицо. А ведь только сейчас этот чертов янки убеждал меня, что нужно перейти к отправке крупных партий, брал на себя обязательства немедленно сбыть все за океаном. Дрейк решительно выливает в горло остаток виски и, устало откинувшись на спинку кресла, погружается в раздумье. Я успеваю допить виски и до половины выкурить сигарету, когда рыжий медленно поднимается и выходит из комнаты, изменив своему правилу не оставлять меня одного в кабинете. Его отсутствие длится не более двух минут. Вернувшись, он произносит с грустью: - Что ж, придется проститься с Ларкиным, дружище. Вы знаете, что я человек гуманный, но ничего не поделаешь: с Ларкиным придется проститься. - А вам не кажется, что уже поздно? - спрашиваю я. - Может, Мортону уже все известно... - Что, например? - Например, дата отправки следующей партии... - А, значит, вы тоже считаете Дрейка старым дураком, Питер, - с печальным укором говорит он. - Вы думаете, что старина Дрейк совсем выжил из ума... - Что вы, я не имел в виду ничего подобного, - спешу заверить его я. - Имели, дружище, имели, - он грозит мне пальцем. - Ну да ладно, я не злопамятен. Затем он возвращается к главной теме: - Ну как, Питер, у вас найдется сил пережить такое? - О чем вы? - Все о том же - о необходимости распрощаться с Ларкиным. О чем еще я могу говорить? - Не забывайте, что Ларкин - человек ЦРУ. - Как я могу забыть такое! Именно по этой причине мы устроим в его честь скромную тризну. - У ЦРУ руки длинные, мистер Дрейк. - Не настолько, Питер, чтобы дотянуться до Дрейк-стрит. Здесь, в Сохо, ЦРУ не котируется, дружище. Здесь мы привыкли обходиться без ЦРУ. Он опять подходит к бару, чтобы налить себе очередную дозу. - Запаситесь, стало быть, нужным самообладанием, Питер, и обуздайте свою скорбь. Вы ведь знаете, я тоже человек чувствительный, но наши эмоции не должны идти вразрез с чувством долга и справедливости. Не то все пойдет прахом. Дрейк отпивает глоток виски, не потрудившись бросить в него лед, затем опять усаживается в кресло напротив и принимается за любимое занятие: любовно развернув сигару, он старательно обрезает ее. Покончив с этим, он погружается в раздумья и облака дыма. - Ах, это вы, Ларкин! - радушно восклицает Дрейк, когда спустя четверть часа американец входит к нему в кабинет. - Прошу прощения, что разрешил себе вторично обеспокоить вас, но совсем недавно выяснились новые подробности, нужно кое-что уточнить. Что же вы стоите? Присаживайтесь. Ларкин садится на диван, на котором не так давно располагалась грациозная Бренда, где ему знать, что занимать место человека, переселившегося в мир иной, не рекомендуется. Садится и застывает в привычной позе с неподвижным выражением смуглого худощавого лица. Долго ждать не приходится, шеф склоняется к письменному столу и включает запись. Приятно иметь дело с профессионалом. В течение всего времени прослушивания магнитофонной записи его разговора с Мортоном выражение лица Ларкина остается абсолютно неподвижным, и только по чрезмерной напряженности взгляда можно догадаться о том, что он сосредоточенно думает над тем, как выйти сухим из воды, как более приемлемо истолковать смысл воспроизводимых фраз. - Ну что, придумали свою версию? - добродушно спрашивает рыжий после того, как раздалось ровное шипение, означающее конец прослушивания. - Мне незачем придумывать, - отвечает Ларкин, переводя свой тяжелый взгляд на Дрейка. - Этого требует материал, который вы только что прослушали, - все тем же добродушным тоном говорит шеф. - Или, может, вы станете отрицать его подлинность? - Представьте себе, нет, - сухо произносит американец. - Мне ни к чему сочинять небылицы, поскольку правда всецело на моей стороне. - Я не сомневаюсь, - кивает рыжий. - Вам известно о моем безграничном доверии к вам. Но я не откажусь выслушать ваше объяснение, хотя бы просто так, из чисто формальных соображений. - На меня оказал натиск Мортон, - спокойно говорит Ларкин. - И если я до сих пор не обмолвился об этом, то лишь потому, что не считал нужным беспокоить вас попусту. - А кто такой этот Мортон? - спрашивает Дрейк для виду. - Мне кажется, совершенно ясно, кто он такой, - сотрудник "Интерпола". Я был знаком с ним еще в Нью-Йорке. Из-за одного нелепого совпадения он напал на мой след здесь, в Лондоне. Установил за мной слежку и на основании своих источников информации, о которых я сейчас не могу дать вам более подробных сведений (здесь Ларкин не забывает бросить подозрительный взгляд в мою сторону), выяснил, чем я занимаюсь в данный момент. Он буквально прижал меня к стенке. Объяснение выглядит непривычно длинным для такого молчаливого человека, как Ларкин, но американец прекрасно понимает, что молчание тут не поможет. - А что, в сущности, нужно от вас этому Мортону? - все так же формально интересуется шеф. - Вы же слышали: он хочет перехватить большую партию наркотиков, чтобы блеснуть. Разве вы не знаете этих господ! Они готовы на все ради высоких постов и больших пенсий. - Да, конечно, у каждого свои заботы, - соглашается Дрейк. А потом поворачивается ко мне: - Вот видите, Питер! Я же вам говорил, как вредно идти на поводу у собственной подозрительности. Ларкин вовсе не ведет двойной игры, как вы предполагаете. - В сущности, я был вынужден вести двойную игру, - спокойно возражает американец. - Только она касается не вас, а Мортона. Я всячески дезинформировал его, я водил его за нос, чтобы выиграть время. Ждал, пока мы проведем две-три крупные операции и сорвем порядочный куш, а потом, если бы "Интерпол" стал проявлять нетерпение, поставил бы в известность о сложившемся положении вас, чтобы всем вовремя выйти из игры. Ларкин умолкает, потом опять меряет меня подозрительным взглядом и продолжает: - Однако среди нас есть еще один человек, который ведет двойную игру. Я не хочу проявлять чрезмерную мнительность, но это подтверждается информацией, которой располагает Мортон. И этот двурушник - он находится здесь, среди нас - ведет двойную игру против нас с вами. - Логично, - признает рыжий. Он устремляет задумчивый взгляд к потолку и, выпустив в направлении хрустальной люстры струю дыма, спрашивает у Ларкина: - А почему вы думаете, что мы имеем дело с "Интерполом", а скажем, не с ЦРУ? - Ну, какой интерес ЦРУ заниматься подобными аферами? - Вот и я спрашиваю, какой интерес? Ларкин, видимо считает, что этот вопрос к нему не относится, он и не думает на него отвечать. - Мне кажется, - говорит он, - что сейчас гораздо важнее установить, от кого Мортон получает сведения. - Да, в самом деле, - спохватывается Дрейк. - А что вы думаете по этому вопросу? - Полагаю, что не так уж трудно добраться до истины. - Каким образом? - Естественно, методом исключения, единственно возможным в сложившейся ситуации. Насколько я знаю, об операции известно только троим... Или, может, я ошибаюсь? - Нет, нет, вы не ошиблись, - говорит Дрейк. - Только нас трое, и больше ни один человек. - Полагаю, что лично вы вне подозрений... - Благодарю за доверие. - Я тоже вне подозрений, причем это довольно просто доказать: вы знаете, какая сумма полагается мне в случае успеха операции. Неужели же я похож на идиота, способного лишиться таких огромных денег ради интересов "Интерпола"? - Следовательно? - позволяет себе задать вопрос шеф. - Следовательно... - Ларкин пожимает плечами, мол, он не намерен отвечать на дурацкие вопросы. - Ну а вы, Питер, что можете сказать в свою защиту? - обращается Дрейк ко мне. - Ничего, - отвечаю я. - Как так "ничего"? - удивляется рыжий. - Смотрите, как оправдал себя Ларкин. А вы - "ничего"! Американец невозмутимо молчит, хотя, вероятно, видит шефа насквозь. - Да, вы оба ставите меня в трудное положение, - после короткой паузы признается Дрейк. - Один то и знай молчит, будто в рот воды набрал, а другой то и знай оправдывается. - У меня нет намерения оправдываться, - холодно возражает американец. - Да, надо сказать, вы абсолютно спокойны, - говорит Дрейк. - Видите, Питер, какую самоуверенность приобретает человек, который служит в ЦРУ. Он бросает окурок сигары в пепельницу, не потрудившись потушить его, лениво встает с кресла и уже другим тоном произносит: - Думаю, что нам пора кончать. И поскольку американец продолжает сидеть, не говоря ни слова, Дрейк поясняет: - Кончать с вами, Ларкин. - Не важно, кому я служу - ЦРУ или кому-нибудь еще, - все так же невозмутимо говорит Ларкин, вставая, - но за меня есть кому заступиться, Дрейк. Людям, которые мне покровительствуют, известно все. Даже та подробность, что я в данный момент нахожусь в вашем кабинете. - Ну вот, наконец-то вы раскрыли свои карты! - восклицает шеф и разражается хриплым смехом. - Значит, я поймал вас на удочку. Больше мне ничего не нужно, уверяю вас. Он смотрит на Ларкина своими маленькими голубыми глазками и пренебрежительно машет рукой. - Теперь можете идти. И лучше не попадайтесь мне на глаза. Дрейк подходит к письменному столу, и я догадываюсь, что он нажимает невидимую кнопку звонка. И даже если бы я не догадался, то внезапное появление Боба и Ала достаточно красноречиво говорит об этом. - Проводите его, - приказывает шеф. И добавляет фразу, заставившую американца споткнуться в дверях. - И чтобы никакой крови в коридоре. Отведите его к Марку, в подвал. - Послушайте, Дрейк! - В голосе Ларкина нет прежней невозмутимости. - Вы угадали: я действительно служу в ЦРУ. - Знаю, знаю, - сговорчиво замечает шеф. - Но что поделаешь: все люди смертны, даже те, кто служит в ЦРУ. Гориллы хватают американца, и в эту минуту Ларкин, забыв о своей выдержке, вдруг начинает кричать и вырываться, но Боб тычет ему в зубы кулаком, а Ал выворачивает руку до тех пор, пока Дрейк не урезонивает их: - Успокойтесь, ребята. Я же сказал: никакой крови. Марк и на этот раз сделал свое дело аккуратно. Марк - исполнитель образцовый. Посланник смерти, проникшийся полным сознанием ответственности за выполняемую миссию. Труп бедняги Ларкина, как и следует ожидать, хорошо упакован. Гориллы заботливо укладывают его в багажник машины, которая направляется к берегам Темзы. - Должен вам сказать, Питер, что я всегда был сторонником подобного способа захоронения, - говорит мне по этому поводу шеф. - В нем есть некая особая торжественность... и еще - что может быть достойнее, как отплыть вниз по течению нашей древней реки в страну вечного покоя. Да, это в духе добрых британских традиций. Вам, людям с континента, возможно, это непонятно, но мы, дружище, морская держава, море всегда было для нас матерью. Дрейк произносит эти слова с таким пафосом, что они, пожалуй, способны вызвать слезы умиления у тех, кто его не знает. Но я-то его знаю. Настолько хорошо, что даже испытываю нечто похожее на сострадание к этому типу Ларкину, который, несмотря на свою отвратительную роль и отвратительный характер, в конце концов был просто винтиком в чудовищной машине. Следующие дни проходят вполне спокойно, то есть я почти не общаюсь с Дрейком, который, хотя и притворяется безразличным, явно потрясен вторжением в его жизнь сильного конкурента. Не в том смысле, что он боится мести ЦРУ: пускай себе ЦРУ ищет исчезнувшего Ларкина, если ему больше нечего делать. Просто Дрейку нужно время на то, чтобы хорошенько проанализировать свои планы и внести соответствующие коррективы. Пользуясь сложившейся ситуацией, я позволяю себе чаще покидать нашу неприглядную улицу, чтобы побродить по широким бульварам и площадям города. И делаю я это вовсе не потому, что хочу изучить Лондон, просто мне хочется хотя бы на время освободиться от ощущения удушья, которое обычно возникает при длительном пребывании в замкнутом пространстве, будь то застрявший между двумя этажами лифт или зажатая между двумя шеренгами домов Дрейк-стрит. Нет, я не имею ни малейшего желания изучать Лондон и его достопримечательности. Я просто бесцельно расхаживаю по улицам в кратких промежутках между частыми ливнями, чувствуя, как меня со все сторон окутывает своеобразная атмосфера города, пропитанного осенней влагой и духом минувших эпох. И пока я лавирую в толпе или, занятый своими мыслями, шагаю по опустевшим тротуарам, в моей памяти откладываются картины улиц Сити и заполненных народом широких торговых артерий. Она запечатлевает громаду собора святого Павла, увенчанного огромным куполом; вонзенный в свинцовое небо шпиль Биг-Бена; длинный и мрачный фасад парламента с его псевдоготическим стилем и еще более мрачный фасад дворца Сент-Джеймс; массивную колоннаду Британского музея и Биржи; всегда оживленный Лондон-бридж и неприветливый Тауэр-бридж. Все эти фронтоны, колонны, тронутые паутиной времени башни, темные куполы, бронзовые памятники и мраморные фонтаны представляют собой страницы биографии с годами поблекшей, но все еще не утратившей своего величия империи. Этот бесконечный лабиринт не имеет ничего общего с крохотными и жалкими владениями Дрейка. Хотя в конечном счете империя Дрейка - это миниатюрная, уродливая копия Британской империи. Главные двигатели в них одни и те же - грабеж и насилие. А что касается масштабов, то в конце концов все зависит от возможностей - разве может, скажем, какой-то жалкий гангстер - мистер Дрейк соперничать с династиями Тюдоров и Стюартов. Похоже, однако, что Дрейк завладел моими мыслями, раз я вспоминаю о нем даже тогда, когда размышляю об исторических судьбах Брианской империи. Дрейк со своей грубой силой и всеми своими слабостями, которые представляются мне не менее опасными, чем его сила. Взять хотя бы эту довольно легкомысленную расправу с Ларкиным. Ведь рука у ЦРУ и впрямь длинная, ничего удивительного, если она одним неожиданным ударом прихлопнет и Дрейка, и его скромного секретаря. Конечно, с одной стороны, благодаря исчезновению американца на какое-то время устранена угроза непредвиденной провокации против нашей страны. Но устранена ненадолго. Наивно было бы думать, что соответствующий отдел ЦРУ, потратив столько времени и средств, примирится с тем, что на операции нужно поставить крест, и признает свое поражение. Одно неясно: какие именно контрмеры будут предприняты и против кого. И именно на этот вопрос я не могу дать ответ, придется, ничего не предпринимая, ждать следующего хода противника. Ждать приходится большей частью на улицах города или в квартире мисс Грей. К сожалению, Линда не из тех женщин, которые способны поднять дух, в последнее время она, по-моему, сама нуждается в том, чтобы ее веселили. Не знаю, то ли из-за дождливой погоды, то ли по какой другой причине, Линда выглядит подавленной, наши разговоры с ней напоследок состоят из ничего не значащих фраз. Возможно, во все виноват установленный в ее квартире микрофон, хотя не могу поручиться, что без микрофона мы бы с ней ударились в откровения. Что касается микрофона, то Линда давно перестала обращать на него внимание и больше не тратит усилий на придумывание каверзных вопросов, которые она должна задавать мне по сценарию Дрейка. Она просто молчит, а я следую ее примеру. Только иногда, когда я на рассвете провожаю Линду домой после выступления в "Еве", мы вместо слов обмениваемся ласками, с помощью которых люди пытаются спасти себя от одиночества, причем нередко без особого успеха. Прошло несколько дней после расправы над американцем, я шел вечером на свидание с Линдой и вдруг заметил, что за мной следят. А так как у меня есть все основания думать, что слежка ведется не по инициативе Дрейка, мне тут же становится ясно, кто еще может заинтересоваться моей скромной персоной. Тем более что наблюдение ведется из автомобиля, причем ни водителя, ни сидящих на заднем сиденье пассажиров я до этого никогда не встречал. Черный "форд" неотвязно следует за мной от Пикадилли-серкус до Черинг-кросс. Это вынуждает меня юркнуть в небольшой переулок, проезд машин по которому запрещен, затем быстро свернуть во второй, а потом - в третий. Пусть сидящие в "форде" молодчики покатаются по всему району, если им делать нечего. Но они и не думают кататься. Они просто подкарауливают меня. Им, по-видимому, хорошо известны мои привычки: свернув за угол, чтобы пройти к подъезду дома, где живет Линда, я натыкаюсь на стоящий у тротуара черный "форд". В моем распоряжении не больше секунды, нужно сориентироваться, как поступить - войти в дом или вернуться назад. Я, однако, не делаю ни того ни другого: двое дюжих молодчиков заламывают мне за спину руки и заталкивают меня на заднее сиденье "форда". - Кто вы такие? Что вам от меня нужно? - спрашиваю я возмущенно. Ответа нет. Машина стремительно срывается с места и мчится в неизвестном направлении. Один из стражей, сидящих возле меня и все еще удерживающих меня за руки, цедит сквозь зубы: - Не вздумайте буйствовать. Не то придется вас сбросить вниз и хорошенько прижать. Предупреждение сделано вовремя, после двух поворотов "форд" выезжает на ярко освещенную и особенно людную в эту пору суток Черинг-кросс, а когда похитители везут тебя по такой оживленной и светлой улице и в метре от себя ты видишь спокойные лица порядочных граждан и величественные фигуры полицейских напротив, у тебя возникает сильное желание привести в действие свои голосовые связки. Я, конечно же, молчу, тем более что мои спутники очень смахивают на Ала, правда они вроде бы чуть подальше отошли от обезьяны. Машина выносится на Оксфорд-стрит, сворачивает влево, проезжает мимо Марбл-Арг и Гайд-парк и наконец сворачивает на Гайд-парк-стрит. Маршрут мне известен. Поэтому я не очень удивляюсь, когда мы останавливаемся перед кирпичным фасадом дома, в английском дворике которого я не так давно наслаждался тишиной лондонской ночи. Подталкиваемый одной из горилл и поддерживаемый второй, я выхожу из "форда", в то время как сидевший рядом с шофером мужчина, встав за моей спиной, упирается мне в спину предметом, назначение которого не трудно угадать. После трех коротких звонков в дверь на пороге появляется новая горилла. Причем ее гостеприимство распространяется только на меня: сопровождающие лица вынуждены вернуться к машине. - Дайте оружие, - предлагает человекоподобная обезьяна, заперев дверь. - У меня нет оружия, - заявляю я. Правдивость моей декларации, естественно, тщательнейшим образом проверяется, после чего следует приказ: - Проходите! Путь оказывается недолгим до двери в конце коридора. Горилла, которая, судя по жилетке в черную и серую полоску, выполняет роль лакея, постучав, просовывает голову внутрь и докладывает: - Доставили, сэр. Жестом приказав мне войти, полосатая горилла исчезает. Я оказываюсь в кабинете со спущенными, как и в берлоге Дрейка, шторами, правда он гораздо светлее и обставлен более изысканно. Его хозяин восседает в одном из двух кресел, стоящих у камина. В камине горят настоящие поленья - факт, достойный внимания. Вряд ли нужно объяснять, что хозяин кабинета - сам мистер Мортон. - Мистер Питер? Я утвердительно киваю головой. - Прошу садиться. В громовом голосе сквозят почти что ласковые нотки, только я давно вышел из того возраста, когда человек доверяет первому впечатлению. В ответ на приглашение я сажусь, поскольку знаю: в ногах правды нет и поскольку понимаю, что даже если меня ждет экзекуция, то ей будет предшествовать дружеская беседа. - Сигару? - Благодарю, предпочитаю сигареты. Мортон вежливо ждет, пока я закурю, стряхивает в камин пепел сигары и переходит к сути дела: - Рассказывайте, как это было. - Не понимаю, что вы имеете в виду. - Я имею в виду убийство Ларкина. - Должен сказать, что я не присутствовал при расправе над ним. - Но вы были там, мистер Питер, - произносит хозяин, делая ударение на слове "там". - Если быть точным, то я находился наверху. А убийство, если оно имело место, произошло в подвале. - Хорошо, пусть будет так, - уступает Мортон. - Тогда лучше начнем разговор с другого конца. Расскажите мне подробно обо всем, что произошло до убийства. - Мистер Дрейк вызвал меня к одиннадцати часам к себе в кабинет сообщить о том, что им получены неопровержимые доказательства того, что Ларкин предатель. И поскольку я позволил себе выразить известные сомнения... - ...потому что верили Ларкину, - подсказывает хозяин. - Я никому не верю, сэр. Я не из тех, кто верит. Просто я не мог допустить, что Ларкин хочет провалить операцию, которая принесет ему такую огромную прибыль. И, поскольку я умолкаю, хозяин вынужден напомнить мне: - Что ж вы молчите? Продолжайте. - Не люблю, когда меня прерывают. - Не буду, раз мои замечания вас так смущают. - Итак, поскольку я выразил сомнение, мистер Дрейк поспешил представить мне доказательства: запись беседы Ларкина с каким-то господином. - Какой беседы? Я вкратце излагаю ему содержание беседы, после чего следует новый вопрос: - Кто делал запись? - Понятия не имею. - В сущности, теперь это уже не имеет значения. Продолжайте. Я с относительной точностью и незначительными сокращениями рассказываю о том, как развивались события в кабинете шефа. - Значит, вы не видели, что произошло в подвале? - Я не мог видеть. Могу только предполагать. - А на чем основываются ваши предположения? - Мистер Дрейк сказал: "Оставьте его Марку". А Марк - это его наемный убийца. - Ваши предположения правильны, - помолчав, заявляет хозяин кабинета. - Сегодня утром тело Ларкина было извлечено из Темзы. С двумя пулями в сердце. Мортон берет в руки каминные щипцы с длинной ручкой и, пододвигая наполовину сгоревшее полено к раскаленным углям, следит рассеянным взглядом за фейерверком искр. Помолчав, он говорит: - Предполагаю, что Ларкин был вам достаточно антипатичен, чтобы вы за него заступились. - В общем-то да - по-моему, его действительно нельзя причислить к людям, которые могли бы вызвать внезапный прилив симпатии. Но это не значит, что он был мне антипатичен, скорее я бы сказал безразличен, хотя о покойниках так не говорят. Будь у меня хоть один шанс, я бы попытался его спасти. - А почему вы хотели его спасти? - Да потому, что это безумие - восстанавливать против себя ЦРУ. - Гм... - мычит Мортон. - Почему же вы все-таки не попытались? - Вы не знаете Дрейка. Мортон смотрит на меня своими задумчивыми карими глазами, под которыми набрякли мешки. Этот Мортон, видимо, привык действовать осмотрительно, не торопясь. И вообще он производит на меня впечатление осторожного и сообразительного сыщика, который не чета элементарным типам вроде Ларкина. И внешность у него не отталкивающая. Мортон даже как-то располагает к себе вежливостью, обходительностью, мягким голосом и выражением лица, на котором светится благосклонное участие. - Я достаточно хорошо знаю Дрейка, - говорит хозяин кабинета. - Он просто старый осел... Только из тех ослов, которые мнят себя пронырами и которым даже удается создать такое впечатление у других. И все же он просто старый осел. А убийство Ларкина - последняя глупость, которую ему суждено было сделать на этом свете. Для внесения полной ясности Мортон добавляет: - С Дрейком кончено, мистер Питер, хотя он все еще не подозревает об этом. А вот что прикажете делать с вами... Он смотрит на меня в упор, но я как ни в чем не бывало наблюдаю за игрой огня в камине. В кабинете воцаряется тишина, которую время от времени нарушает потрескивание горящих поленьев. - Разве вас не волнует этот вопрос? - вырывается у Мортона. - Уже нет. - Как, неужели вы свыклись с мыслью о смерти? - не унимается дотошный Мортон. - Люди моей профессии быстро привыкают к этой мысли, сэр. Впрочем, не думаю, что мне предстоит умереть в ближайшем будущем. - Вы так уверены? Почему? - Потому что если вас все еще интересует операция с героином, то вам без меня не обойтись. Дрейк только финансирует покупку наркотика, но организовать его доставку и вообще провести всю эту операцию могу только я. Вы можете заменить Дрейка кем угодно, но меня вам заменить некем. - А я-то думал, что незаменимых людей не бывает. - С философской точки зрения - да. Но, насколько я знаю, ваша организация не занимается решением философских вопросов. - Впрочем, это идея, - заявляет Мортон, немного подумав. - Мы, пожалуй, действительно могли бы использовать вас. При условии, конечно, что вы прямо не замешаны в убийстве Ларкина. - Я отнюдь не настаиваю, чтобы вы меня использовали, - говорю я. - Что же касается убийства, то я предпочитаю держаться в стороне. Я профессионал, а профессионалы моего ранга обходятся без пистолетов. - Ну, если вы не настаиваете... - задумчиво произносит Мортон и умолкает. Затем уже другим тоном он спрашивает: - А почему вы не хотите, чтобы мы вас использовали? - Потому что эта операция потеряла для меня всякий смысл. Меня интересует контрабанда, а у вас, как мне кажется, совсем другие интересы. Меня занимают торговые операции, получение прибыли, а у вас, насколько я могу судить, интересы чисто политические. - Вы думаете, что политика не может приносить прибыль? - цедит сквозь зубы хозяин, рассматривая меня со сдержанным любопытством. - Возможно, кое-кому и приносит, раз столько людей занимается политикой. Каждому, как говорится, свое. - Конечно, мы бы могли вас ликвидировать, - мягко замечает Мортон после новой паузы. - Вы слишком надеетесь на свою незаменимость, однако забываете, что вас некем заменить всего лишь в одной, притом незначительной операции. И что мы можем легко поставить крест и на вас, и на самой операции. Он продолжает наблюдать за мной, словно ему доставляет удовольствие видеть, как я реагирую на его слова. Думаю, что как объект исследования я не представляю особой ценности. - Откровенно говоря, мистер Питер, лично я с удовольствием поставил бы крест на этой проклятой операции и занялся своим делом. И, если бы я имел привычку делать все, что мне взбредет в голову, вы в эту минуту уже находились бы в компании с Ларкиным, который, да простит меня бог, действительно не обладал даром вызывать симпатии у окружающих. Мортон молча подкидывает в камин пару поленьев. - Но я стараюсь не поддаваться чувствам, а слушаться голоса разума. Когда мне в руки попадается вещь, на первый взгляд бесполезная, я все же не спешу выбрасывать ее, а стараюсь придумать, как ее можно использовать. Точно так же я поступлю с вами. По сути, сейчас передо мной стоит важный вопрос: можно вас как-то использовать или нет. А от ответа на этот вопрос зависит все остальное. - Позвольте заметить, что я формирую этот вопрос несколько иначе: что я буду иметь, если соглашусь работать на вас? - Вы получите обещанные два процента. Неважно от кого - от нас или от Дрейка, - успокаивает меня Мортон, который, оказывается, неплохо осведомлен о моих делах. - Да, но какая мне от них польза, если в конце концов в качестве награды вы удостоите меня пули в лоб? - Наконец-то я слышу рассуждения разумного человека, - одобрительно кивает головой хозяин кабинета. - И поскольку наш разговор становится все более содержательным, позвольте сказать вам следующее: дело не в деньгах, мистер Питер, хотя деньги нужны любому из нас. Азартному игроку деньги ни к чему: ведь он все равно их тут же спустит. Ваша ситуация еще более неутешительна, поскольку вы рискуете не только деньгами, но и головой. Помолчав, он бросает давно погасший окурок и, чтобы дать мне время обдумать услышанное, берет из стоящей на столике коробки новую сигару и прикуривает ее от массивной серебряной зажигалки. - Эта операция пройдет и забудется, как многие другие. А вместе с ней следовало бы и вам уйти в небытие, получив, как вы выразились, награду. Но если вы проявите мудрость и добрую волю, я предложу вам постоянную работу, которая избавит вас от печальной участи азартного игрока и от неизбежного краха. Наступает новая пауза, и в кабинете вновь воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском горящих поленьев. Я сосредоточенно думаю, то есть всем видом демонстрирую напряженную работу ума. - Ваше предложение довольно соблазнительно, - говорю я. - Но это пока что одни слова. - Совершенно верно, - соглашается Мортон. - Эти слова могут так и остаться словами. Все зависит от того, как вы справитесь с вашим первым заданием. Первое задание - это ваш вступительный экзамен, мистер Питер. - Понимаю, - говорю я. - Что ж, я готов. Мортон только теперь вспоминает о своих обязанностях хозяина. - Хотите чего-нибудь выпить? - Если за компанию - можно. Спустя несколько минут горилла в полосатом жилете ставит на столик неизбежную бутылку шотландского виски и столь же неизбежное ведерко со льдом, после чего исчезает из кабинета. - А теперь приступим к выяснению сути, - говорит Мортон. - Как вам уже известно из записи, попавшей в руки Дрейка, мы хотим, чтобы следующая партия наркотика была как можно более внушительной. Здесь, конечно, следует учитывать всю сложность возникшей ситуации. Дрейк, вероятно, временно воздержится от отправки новой партии груза. Однако, если вы сумеете каким-нибудь образом убедить его, что все еще есть возможность провести операцию, он может и согласиться. Ваши аргументы должны базироваться вот на чем: нужно провести операцию немедленно, пока ЦРУ не успело сорвать все планы. Вам понятна задача? - Вполне. - Тогда перейдем ко второй части задания. Нам потребуется точная информация о ходе операции: когда груз будет доставлен пароходом и когда он прибудет в Вену. Информацию о прибытии груза, мне кажется, вам будет получить легко: ведь вы сами отправляете сообщения. - Да, их диктует мне Дрейк. - Понятно. В таком случае вы должны немедленно сообщить мне их 10 Пружина действия раскручивется туго; явно, сценарист так и решил, что, он, собственно, хотел сказать, и вообще неясно, есть ли ему что сказать, а режиссер дал полную волю оператору манипулировать камерой, как ему вздумается. И лишь за четверть часа до конца фильма, когда лента уже на исходе, сюжет так закручивается, авторы спешат показать столько событий, что у зрителей начинает кружиться голова. Я имею в виду себя. Судить о других не берусь. Потуги творцов фильма сводятся к тому, чтобы показать зрителю будни некого инспектора по уголовным делам, который вовсю старается исполнить свою миссию в его родном Сан-Франциско. Но это ему не удается, потому что, с одной стороны, на него давит преступный мир, а с другой, мешают продажные безвольные шефы. Банальная история со множеством смертей, обильно политая кровью. И ничего удивительного, что после того, как сеанс наконец-то окончился и мы вышли на улицу, Линда с облегчением вздыхает: - Некуда деться от этих насилий... - говорит она и раскрывает зонтик, поскольку опять идет дождь... Я не очень спешу последовать ее примеру. Вероятно, вы заметили: стоит вам и вашему спутнику раскрыть зонтики, и прогулка испорчена. Поэтому я ограничиваюсь тем, что поднимаю воротник своего плаща и позволяю даме взять меня под руку. После чего мы пускаемся в путь. Естественно, он ведет в Сохо. - Некуда деться от этих насилий, - снова повторяет мисс Грей, скорее в виде рассуждения вслух, чем в качестве темы, предложенной для дружеского обсуждения. - Что вы хотите: человечество цивилизуется. А цивилизация требует жертв. Те, кто справляются с этим быстрее, вынуждены наказывать более медлительных. Последние же из зависти стреляют в первых. - А вы, Питер, из каких? - Понятия не имею. Скорее всего, мое место среди клиентов Марка. Может, не в самом начале очереди, а где-то сзади, но это не меняет сути дела. - Не понимаю, как можно шутить такими вещами, - вздрагивает моя спутница и невольно прижимается ко мне. - А над чем же еще шутить? Человек, сам того не желая, шутит над тем, что его окружает, а как вы сами заметили, нас окружает прежде всего насилие. - Вы даже не предполагаете, в какой степени вы правы, - говорит мисс Грей таким тоном, что я настораживаюсь. - Как это понимать? Вместо ответа она предлагает: - Зайдем куда-нибудь, где тепло. Я бы с удовольствием выпила чашку горячего чая. "Горячий чай". В моей памяти тут же возникает кондитерская, куда однажды меня пригласил мистер Хиггинс, кстати, также жертва двух опасных сил: преступного мира и собственной продажности. Короче говоря, мы заходим в старомодную кондитерскую, которая попадается нам по дороге в "Еву", и уединяемся в скромном уголке. Я заказываю чай для Линды, себе - кофе и тут же осознаю свою ошибку: принесенные нам чай и кофе почти одинаковы по крепости и даже по цвету. - Последнее время у вас какой-то подавленный вид, - замечаю я, стоически отпивая глоток подозрительной жидкости. - Неужели это заметно? - Боюсь, что да. - Ах, Питер, я в полной безысходности, - вздыхает Линда. И чтобы я не ломал голову в догадках, поясняет: - У меня был разговор с Дрейком. Очень долгий и очень неприятный разговор. - На какую же тему? - Тем было две. Первая была приправлена угрозами, вторая - посулами. - Ясное дело. Ну а все-таки, о чем шла речь? - Прежде всего он обвинил меня в невыполнении его указаний. Вместо того чтобы играть роль вашей надзирательницы, я стала вашей любовницей. И даже не удосужилась подать ему хоть какую-нибудь мало-мальски интересную информацию о вас. - Надеюсь, это соответствует истине? - Да. Однако он использовал это обстоятельство как повод припугнуть меня Марком, тем самым, в очередь к которому, по вашим словам, стоите и вы. "Дорогая, - сказал он мне, - за предательство у меня одно наказание. Возможно, мне недостает воображения, но до сих пор лучшего я не придумал. Не беспокойтесь, я не стану вас мучить. Я просто вас ликвидирую". А когда я спросила, в чем он видит мое предательство - вы ведь один из его людей, - он ответил: "В какой степени Питер мой человек и в какой - нет, как раз вы и должны были выяснить. Во всяком случае, если на этот счет у меня есть некоторые сомнения, я совершенно не сомневаюсь, что вы человек Питера". Помолчав, она машинально отпивает глоток чая и продолжает: - В сущности, это была только увертюра... - А что последовало за ней? Вам предложили занять место Бренды? Линда поднимает голову и вопросительно смотрит на меня: - Откуда вы знаете? - Что еще может захотеть такой человек, как Дрейк, от женщины, убедившись, что она не годится на роль доносчицы? - Да, он предложил мне занять вакантное место интимной подруги. И не преминул намекнуть, что это единственная возможность избежать наказания. - И вы, разумеется, признались, что любите меня... - М-м... что-то в этом роде. - На что Дрейк вам ответил: "И продолжайте его любить, кто вам мешает. Я не требую от вас любви, я хочу, чтобы вы со мной спали". - Можно подумать, что вы подслушали наш разговор, - говорит Линда. - Мне незачем подслушивать. Этот человек сидит у меня в печенках. Разбудите меня среди ночи и спросите: "Что бы сказал Дрейк по поводу того-то и того-то..." и я едва ли ошибусь. - Питер, он всех нас держит в руках. Он впился в нас, он нас душит, как этот отвратительный лондонский туман, с той лишь разницей, что туман в Лондоне гораздо менее опасен... Мисс Грей берет сигарету. - И чем же закончилась ваша беседа? - спрашиваю я, щелкнув зажигалкой. - Я объяснила ему, что мне надо подумать. И он проявил великодушие, дав мне маленькую отсрочку. - Что же вы тогда повесили нос? - Небольшую отсрочку, Питер. Совсем маленькую! Я мог бы ей объяснить, что в некоторых ситуациях отсрочка, даже самая маленькая, может оказаться вполне достаточной, но воздерживаюсь от подобного откровения. И поскольку я вождерживаюсь, Линда шепчет: - Мне страшно... - Собственно, чего вы боитесь? В конце концов, у вас есть выбор: Марк или Дрейк... В подобных случаях человек всегда выбирает из двух зол меньшее. - Как вы не понимаете. Да я просто не выношу его... я скорее соглашусь лечь в постель с саламандрой или крокодилом... я не желаю даже скрывать своего отвращения... не сумею этого сделать... так что все равно все кончится Марком... - Не драматизируйте положение вещей, - говорю я ей. - Не стоит дрожать заранее. Может, все и обойдется. - Не успокаивайте меня, - нервно перебивает она, - а если хотите хоть немного успокоить, сделайте что-нибудь. - Но что я должен сделать? Убить Дрейка? - Я сказала бы "да", если бы это было возможно. Но поскольку это невозможно... очень вас прошу, не оставляйте меня одну хотя бы несколько ночей, до тех пор, пока я не приму решение. Мы уже почти дошли до ярко освещенного входа в "Еву", и я собираюсь повернуть обратно, чтобы заскочить в отель, как вдруг перед нами вырастает горилла Ал. - А я за вами, сэр. Вас вызывает шеф. Кивнув Линде на прощание, я направляюсь по коридору к кабинету директора. Дрейк расположился на фиолетовом диване, который некогда занимала грациозная Бренда. - А, это вы, Питер, - лениво поднимает на меня глаза рыжий. - Присаживайтесь. Я опускаюсь в кресло и, воспользовавшись наступившей паузой, закуриваю. Шеф, похоже, не в форме. Лицо его как всегда пылает, глаза воспалены. Видно, он провел бессонную ночь. - Ну, теперь-то вы, надеюсь, довольны, - произносит он наконец, стараясь придать своему тону как можно больше добродушия. - Пророчества древнего фараона больше не будут тревожить ваш сон... - Что правда, то правда. И все-таки я не доволен. - Вот как? - поднимает брови Дрейк. - Чем же? - Думаю, мы поспешили с ликвидацией Ларкина... - А что еще нам оставалось делать? - Дезинформировать... Выиграть время... - А если бы этот номер не прошел? Если бы у него появились свои источники информации? Вы представляете, сколько стоят десять килограммов героина? И чем я рискую в случае провала? В конце концов, за товар плачу я, а не вы! - Я просто высказал свои соображения, сэр. - Естественно. Все эти дни я тоже много думал. И вызвал вас для того, чтобы сообщить о результате своих размышлений... Однако он не спешит с этим, а протягивает руку к бутылке и наливает себе двойную дозу виски. Пробует его и приступает к неизменному ритуалу с сигарой. И только закурив, изволит продолжать: - Теперь, когда Ларкина нет среди нас, мы можем исполнить последнее его желание, мой друг. На этот раз ориентироваться на более солидную партию. Килограммов на десять-пятнадцать... Потому что вполне возможно вмешательство этих типов из ЦРУ. Нам нужно сорвать куш побольше, прежде чем они начнут нам мешать. - А как быть с реализацией товара? - Сбыт обеспечим потом. На такой товар всегда найдутся охотники, это вопрос времени. Самое главное - доставить груз сюда и укрыть его в надежном месте. Что вы скажете на это? - Думаю, что нам ничего другого не остается. - Большой куш, а потом - выждать! - бормочет себе под нос Дрейк. - Подождем, сколько нужно. А когда все поутихнет, и эти типы забудут о нас, начнем все сначала. - Все это чудесно, только вот зачем вам мое мнение, - вставляю я. - Я уверен, что вы уже заказали новую партию. - Ах, проныра! - восклицает шеф с преувеличенным восхищением. - Ваше мнение, Питер, служит подтверждением моего. А это не мало. Он наклоняется ко мне, с трудом преодолевая сопротивление объемистого живота, и доверительным шепотом сообщает: - В сущности, я дал заявку еще в то время, когда Ларкин был жив. И, между нами говоря, по рекомендации самого Ларкина. Ровно на пятнадцать килограммов. Пятнадцать килограммов, вы понимаете?! И вы хотите, чтобы при такой колоссальной партии героина я бы позволил этому мерзавцу и дальше ходить по земле? - В таком случае можно полагать, что прибытие товара в Болгарию не гарантировано... - Вы угадали снова. Я располагаю уже точными координатами. И вызвал вас, Питер, для того, чтобы вы написали почтовые открытки. Дрейк выливает в рот остатки виски и пустым стаканом указывает мне на письменный стол: - Так что садитесь вон туда, достаньте открытки и чернила из ящика и беритесь за дело. Выполняю его приказания. Обмакнув тонкое перо в пузырек с бесцветной жидкостью, спрашиваю: - Что писать? Шеф встает и медленно приближается к столу. - Пишите: "Фрина", 23 октября, Варна. Выполняю и это приказание, нанося текст миниатюрными буквами в предназначенный для марки квадратик. Склонившись надо мной, Дрейк внимательно следит за моими действиями. Когда все пять открыток написаны, он замечает: - Во всяком случае, должен признать, что вы, Питер, очень хитро все придумали. - Что именно? - Да вот это: посылаете сообщение, написанное по-болгарски и вашим почерком. - Зачем возбуждать у людей ненужные подозрения? Должен вам сказать, что не вижу оснований для вашего раздражения, сэр. Люди верят мне, а не вам по той простой причине, что не знают вас. - Меня это ничуть не раздражает, наоборот, я в восторге от вашей ловкости. Хотя в данном случае она ни к чему. Мне кажется, я уже говорил, пока вы мне нужны, у вас не может быть повода для опасений. Я тоже, как вы понимаете, нуждаюсь в верном приятеле. И видя, что чернила уже высохли, он добавляет: - А теперь наклейте марку и напишите текст. "Мою" открытку я посылаю от имени некоего болгарина, пребывающего в Лондоне в командировке. Он подписывается одним именем - иногда это Васко, иногда - Коле, словом, первым пришедшим мне в голову именем. Остальные четыре открытки Дрейк раздает разным людям, которые должны опустить их в различное время дня в разные почтовые ящики, поскольку однообразный текст послания может возбудить подозрение. По окончании письменной работы я отдаю открытки шефу и тот кладет их в ящик письменного стола. Заперев ящик на ключ, он говорит мне: - А теперь можем пойти посмотреть программу. Надеюсь, что номер Линды еще не снят... - А что это за "Фрина"? - спрашиваю я, пропуская мимо ушей его реплику. - Я вам говорю о Линде, а вы спрашиваете о Фрине! - недовольно ворчит шеф. - Фрина - греческая торговая фелюга, если вас это так интересует. Не знаю, упоминал ли я, что сегодня воскресенье. Но если даже и не упоминал, это ясно и так: зал переполнен. Хорошо, что я с шефом, а иначе остался бы без места. Стентон, который тут же замечает наше появление, усаживает нас на лучшие места, неподалеку от дансинга, демонстрируя при этом подобострастие лакея и ловкость опытного официанта. Счастливчик, не ведающий конфликтов драматического героя, вовремя сообразивший, что в такие времена и в такой обстановке роль верного слуги наиболее безопасна - вот что такое Стентон. - Шампанское? - рявкает Дрейк в ответ на вопрос официанта. - Ты за кого нас принимаешь, милейший... И когда в нарушение установленного порядка на столике появляется бутылка "Баллантайна", шеф собственноручно наливает в свой стакан двойную дозу виски и после некоторых колебаний разбавляет его крохотным кубиком льда. - Эта программа в самом деле тянется слишком долго, - ворчит рыжий, отхлебывая виски и пренебрежительно глядя на дансинг, где в это время знакомая мулатка борется со своей плюшевой зеленой змеей. - Впрочем, Стентон прав: какой смысл тратить деньги на подготовку новых номеров, когда старые еще не вышли в тираж. Хотя, конечно... время от времени... Ему, собственно, плевать на все эти номера - и на старые, и на новые, все они не имеют значения, кроме, пожалуй, одного, чья очередь пока не настала. И он разглагольствует только потому, что выпил слишком много и дошел до такого состояния, когда уже не может молчать. Шеф с явной досадой следит за тем, как мулатка в бешеном ритме вихляет бедрами, осыпая пол пластмассовыми бананами. Когда наконец-то мулатка удаляется, провожаемая вялыми хлопками, и оркестр замолкает, давая нам возможность снова слышать друг друга, шеф замечает: - Нет, эти бесконечные повторения в самом деле начинают досаждать... даже в такой стране, как наша, где чтут традиции... - Зачем напрасно тратить средства, - повторяю я его собственную мысль, - ведь вы же знаете, что интересует клиента... - Совсем не нужно тратить средства, дружище... Достаточно немного напрячь воображение... разумеется, если оно у вас есть. Беда, однако, в том, что у Стентона его нет. Стентон незаменим при таких арифметических действиях, как сложение и вычитание, но что касается воображения... Он смолкает, чтобы добавить горючего, а потом снова продолжает: - ...Воображение, Питер, - это ваша сфера. Вот недавно мне пришла в голову такая мысль: не сделать ли вас художественным директором "Евы"? В конце концов, не можете же вы всю жизнь метаться между кафе на углу и книжной лавкой Оливера, до которой всего каких-нибудь три метра... Это становится чем-то вроде китайских пыток, а я вам уже говорил, что я не их поклонник... Радикальные меры - да, но не утонченная инквизиция... Нет, это не во вкусе старины Дрейка... Так что пусть Стентон занимается бухгалтерией, а вы будете отвечать за программу... Но чтобы денег не транжирить! Будете тратить воображение, а не средства. Небольшая переделка в одном месте, трансформация в другом - и старое тотчас приобретает вид нового. Что скажете, например, если мы заставим мулатку петь, а мисс Линда у нас займется стриптизом? - Это идея, - соглашаюсь я, - но, насколько я могу судить по некоторым поверхностным впечатлениям, формы мисс Грей несколько более округлены, чем это допускают требования современного вкуса... к тому же она очень флегматична... - Лгунишка! - добродушно грозит мне пальцем рыжий; его уголек в данный момент не только раскален до предела, но, как это ни странно, покрыт капельками пота. - Каждое ваше слово - чистая ложь... Поверхностные впечатления... флегматична... и что там еще?.. Не соответствует современному вкусу... Неужели мы с вами, Питер, не современные люди? В любое другое время обстоятельство, что он ставит меня на одну доску с собой, вероятно, повысило бы мое самочувствие, но в данной ситуации оно внушает известные опасения. Тут Дрейк умолкает, потому что оркестр снова грохочет, оповещая появление самки в золотом платье. Но вот и это раздевание позади, и когда наконец самка удаляется уже без всяких признаков одежды, шеф бормочет: - Грустный номер... Особенно в конце я чуть не расплакался... - И, беря в руки почти пустой стакан, он поясняет: - Она мне напомнила Бренду... Он делает предостерегающий жест, хотя я вовсе не намереваюсь перебивать его. - Молчите, Питер... Мне очень хорошо известна ваша точка зрения. Не стоит труда убеждать меня, что мы поспешили с Брендой, точно так же, как и с Ларкиным. Я не могу не торопиться, мой друг. Потому что торопится... сама жизнь... И еще потому, что, если я буду медлить, все полетит к черту... Неужели вы думаете, что мне легко? Неужели вы не видите, что у меня сердце обливается кровью, когда я смотрю этот номер со стриптизом, который моя Бренда исполняла не в пример лучше? Моя Бренда... Моя... и еще многих других... Он мрачно наливает себе новую лошадиную дозу, если можно допустить, что лошади пьют виски, введенные в заблуждение тем обстоятельством, что одна из разновидностей этого напитка называется "Белая лошадь". В этот миг конферансье, одетый в темно-синий смокинг, чтобы его не путали с кельнерами, торжественно объявляет: - Мисс Линда Грей! Мисс Линда, как всегда, царственна, как всегда, держится с большим достоинством, но, то ли потому, что я еще нахожусь под впечатлением нашего разговора в кондитерской, то ли по какой-нибудь другой причине, эта ее царственность мне кажется несколько наигранной. Певица медленно выходит на круг дансинга, снимает микрофон со стойки и обводит взглядом ближайшие столики. На этот раз взгляд ее останавливается на существе мужского пола, настолько тщедушном и усохшем, что кажется, будто его только что вынули из гербария. Короче говоря, мисс Линда приближается к хилому юноше и начинает петь своим теплым мелодичным голосом: Не говори, я знаю: жизнь течет. Ночь умирает, новый день наступит, Будильник зазвонит, метро пойдет, И грохот будней город потрясет, Но нас с тобой, быть может, уж не будет. - Чего это она привязалась к этому недоноску, - недовольно ворчит Дрейк, - а на нас никакого внимания. Но тут же умолкает, потому что мисс Грей оставляет жалкого юношу и делает несколько шагов к центру дансинга. Звучит припев: Не говори: увидимся мы завтра. Не говори: с тобой я буду завтра, И завтра поцелую я тебя. Быть может, это завтра, завтра, завтра Наступит без меня и без тебя. - В сущности, Питер, она поет для вас, - констатирует Дрейк, когда Линда исчерпывает свой репертуар. - И не смотрит в нашу сторону только потому, что не хочет меня дразнить. - Неужели это может вывести вас из равновесия? - удивляюсь я. - Представьте себе. - Но насколько я помню, именно вы настаивали на том, чтобы между мной и мисс Грей установились дружеские отношения. - Эти вещи, Питер, давно уже устарели. После нашего разговора на эту тему много воды утекло и многое изменилось. Старина Дрейк превратился в несчастного вдовца. - В несчастного вдовца? Но, если не ошибаюсь, вы же сами говорили, что в вашем возрасте женщина... - Женщина - возможно, - перебивает меня шеф. - Женщина - да. А кошка, Питер? Что вы скажете о кошке? По-вашему, прилично оставаться без кошки, когда все вокруг обзавелись кошками? - Купите настоящую, - предлагаю я, - дешевле обойдется. - Ну и что, если дешевле! - возражает Дрейк, явно недовольный моим замечанием. - У меня хватает денег, мне ни к чему подыскивать товар подешевле. К тому же, Питер, с настоящей кошкой не поболтаешь. А человеку иногда нужно с кем-нибудь поболтать. И какой смысл садиться с ней в "ягуар" и приезжать сюда, в "Еву" - ни выпить виски... ни посмотреть, как она раздевается. Настоящая кошка, по-настоящему раздетая... Представьте себе картинку? Ведь она так и просится на витрину мясной лавки! - М-да, - я сочувственно вздыхаю. - В самом деле, такие сложные проблемы нелегко решить. Он берет с подноса сигару, которые предусмотрительно принес догадливый кельнер, и перед тем, как распечатать ее, замечает: - Проблемы эти, дружище, вовсе не трудные. Труден объект. Потому что, как вы, вероятно, догадываетесь, речь идет о мисс Грей. Неожиданно резким жестом сорвав целлофан с сигары, он добавляет: - Упрямая женщина! После того как он закурил, его мысли приняли более философское направление: - Вообще-то говоря, это неплохо. Старая история, Питер. Когда что-нибудь ускользет от тебя, не дается в руки, оно становится более желанным. И потом, я люблю упрямых. Именно поэтому я люблю вас. В первый раз я приказал задать вам взбучку для пробы. Во второй раз сделал это уже из любви. Не то я бы послал вас к Марку. А у Марка не больно посвоевольничаешь. К упрямым людям у меня просто слабость, чего нельзя сказать о разных там Стентонах, хотя без них не обойдешься. Это вовсе не означает, что я рекомендую вам и в дальнейшем поступать мне наперекор. Симпатии - это одно, а дисциплина - другое, я человек долга и уважаю порядок. Он отпивает виски и погружается в свои мысли. Потом, словно вспомнив о чем-то, подзывает кельнера: - Пригласите Стентона! Стентон тут же является, и шеф приказывает ему: - Позовите мисс Грей! - Мисс Грей уже уехала, сэр... - растерянно лепечет директор. - Ну и что? Пошлите за ней! У вас, я вижу, любезный, дисциплина хромает! Стентон бросается выполнять приказ, а в это время Дрейк вполголоса исповедуется мне: - Питер, у меня такое чувство, будто я в ее власти... К худу это или к добру, не знаю, но я в ее власти... Начинается антракт, довольно нестройный гул голосов посетителей ресторана сменил гром оркестра. Я окидываю взглядом посетителей, главным образом иностранцев, только не таких, как я, потерпевших кораблекрушение и выброшенных бурей на остров Сохо, а порядочных и состоятельных людей пожилого возраста; сеансы стриптиза привлекают внимание главным образом субъектов зрелого возраста, которые выступают в роли зрителей, в то время как особы помоложе предпочитают быть действующими лицами. Шеф опять погружается в свои думы, и я без особого нетерпения жду тот момент, когда эти думы примут форму негромкого ворчания, и даже не замечаю, как Линда подходит к нашему столику. Я замечаю ее присутствие только тогда, когда над моим ухом раздается ее мелодичный сдержанный голос: - Вы меня вызывали, мистер Дрейк... - Вызывать вас?! - восклицает рыжий с наигранным возмущением. - Да разве я имею на это право, дорогая? Ведь вы не какая-нибудь там секретарша... Вы артистка, служительница муз. Питер, как звалась муза, покровительница эстрадной музыки? Он, разумеется, не надеется получить от меня информацию по данному вопросу, ему хорошо известно, что даже если такая муза и существует, то я вряд ли имею о ней какое-нибудь представление. Дрейк приглашает Линду сесть с ним рядом и, перейдя с места в карьер, заявляет: - В самом деле, я попросил Стентона, чтобы он пригласил вас посидеть с нами, разумеется, если это доставляет вам удовольствие, но Стентон - вы же знаете, как он рассеян и до какой степени голова его набита цифрами и параграфами, в ней вряд ли найдется место... Впрочем, что я, собственно, хотел сказать?.. Ах да! Стентон, представьте себе, забыл передать вам нашу вежливую просьбу... Но вы были так любезны, что согласились прийти... надеюсь, вы позволите предложить вам бокал шампанского... - Благодарю, не стоит, - отвечает Линда все тем же холодным тоном. - Я предпочла бы стакан виски... с содой, разумеется... Дополнение это совершенно уместно, потому что Дрейк потребляет шотландское виски без содовой. Шеф тут же приказывает кельнеру принести бутылку содовой, которая, как он считает, только портит стоящую вещь, а затем возвращается к своему монологу: - Мы только что обсуждали с нашим общим другом ваше великолепное исполнение... и я даже позволил себе заметить, что, по моему мнению, вы все это время пели исключительно для него, для этого счастливчика Питера! - Думаю, что я пою для всех, кто желает меня слушать, - возражает Линда. - Ну да, в таком смысле... И все же вы не можете, дорогая, обращаться ко всем одновременно... Вы мысленно выбираете себе одного слушателя и им, оказывается, предполагаю, не вон тот идиот с кислой рожей, а наш общий друг, потому что я не смею тешить себя иллюзиями, будто этим человеком могу быть я, бедный старый Дрейк... - Почему же? Если это вам доставляет удовольствие... - вяло протестует наша дама. - Иллюзии не доставляют удовольствия положительным людям, вроде меня, дорогая Линда. Для нас имеет цену только грубая реальность. Намек достаточно недвусмыслен, но Линда не обращает на него внимания, и в этом ей отчасти помогает появление кельнера с необычным для Дрейка напитком - содовой. Дрейк церемонно и вместе с тем щедро наливает виски, не обращая внимания на восклицания: "Довольно, ради бога, довольно!" и предоставляет даме возможность самой долить стакан содовой, поскольку ему эта операция совершенно не знакома. - Позавчера, Питер, - поворачивается ко мне шеф, решив временно сменить жертву, - мы с мисс Грей обсуждали небольшой семейный вопрос и почти пришли к согласию установить между нами более близкие отношения, не прибегая, однако, к услугам англиканской церкви... - Я не помню, чтобы мы принимали подобные решения, сэр, - сухо возражает Линда. - Я сказал: "почти", - уточняет Дрейк. - Думаю, однако, что вы за это время успели как следут обсудить эту проблему и это словечко "почти" можно убрать. - У меня не было времени обдумать... - признается Линда. - К тому же вы нагнали на меня такого страху, что я просто был не в состоянии всерьез подумать обо всем этом... - Но я обратил ваше внимание на некоторые опасные последствия не для того, чтобы парализовать вас, дорогая, а чтобы активизировать... - Да, но получилось наоборот. - Вы хотите сказать, что вы еще не готовы дать ответ? - Рыжий удивленно поднимает брови. - Вот именно. Линда отвечает чуть слышно, но эффект до такой степени поразителен, что за столом воцаряется ледяное молчание. - Странные существа эти женщины, Питер, - нарушает наконец затянувшееся молчание Дрейк. - Я имею в виду не всех, а только тех, кто строит из себя невесть что на том основании, что природа наделила их приятным голосом или пышной грудью. Поистине странные существа... Дрожат от страха перед неизвестностью, не отдавая себе отчета в том, что чем больше они теряют время на это дрожание, тем неотвратимее возможность превращается в реальность... - Тривиальный эффект гипноза, - бормочу я. - Ну, Питер, дорогой мой друг, какой же из меня гипнотизер! Я всего-навсего одинокий старый человек, совершенно безобидный... обратите внимание, что я безобиден до тех пор, пока меня не начнут раздражать сверх меры... Он наливает новую порцию виски и, залпом осушив стакан до половины, продолжает: - Впрочем, довольно об этом... Позвольте старине Дрейку самому решать свои проблемы... Вернемся к молодежи. В конце концов, жизнь - это молодость. Что вы скажете, Линда, если в ближайшем будущем вашим шефом станет Питер? Полагаю, это будет для вас приятным сюрпризом. В конце концов, отнюдь не плохо иметь в качестве шефа своего приятеля. Линда машинально поднимает голову и смотрит на Дрейка, как будто хочет отгадать, на что он намекает. Потом снова опускает глаза на стакан. - Должен признаться, подобная идея до сих пор не приходила мне в голову, - продолжает шеф, - но некоторые отстроумные замечания Питера, сделанные по ходу программы этим вечером, навели меня на мысль сделать его директором "Евы". С его воображением, с самобытными находками из него получится прекрасный художественный распорядитель. Самое главное, что мы ничем не рискуем. Не будет дополнительных расходов, которые иногда просто разорительны. Он, например, считает, дорогая Линда, что программу можно в корне изменить при помощи незначительных трансформаций... Она станет даже лучше... - Полноте, сэр, - осмеливаюсь прервать его словесное извержение я. - Молчите, Питер! Я отлично понимаю, что вы человек скромный, но не одобряю этого, - одергивает меня Дрейк. И, обращаясь к нашей даме, продолжает: - Он считает, дорогая, что достаточно, например, на мулатку возложить вокальную часть, а вас перевести на раздевание, как мы получим свежую, зажигательную программу... - Да, я вас поняла, - произносит Линда, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения. - Мне не ясно только одно, почему вы не скажете прямо, что я надоела вам со своим репертуаром, а прибегаете к подобного рода... остротам. - Да что это с вами, дорогая? Неужели вы обиделись? - Шеф удивленно разводит руками. - Прежде всего, речь идет об одной невинной затее нашего любимого друга: пока еще это только проект... и потом, никто не возражает против вашего репертуара, даже Питер, который к тому же считает, что, раздеваясь, вы могли бы напевать одну из ваших песенок... Не так ли, Питер? Я не нахожу нужным отвечать ему, да и Дрейку ни к чему мой ответ, его больше интересует реакция дамы, и эта реакция не заставляет себя ждать: - Думаю, я поняла вас правильно, сэр, - произносит Линда, вставая, ей удается (по крайней мере внешне) сохранять невозмутимый вид, - можете быть совершенно спокойны: я не буду больше досаждать вам своими песенками. Она кивает нам на прощанье и уходит. - Боюсь, что мы поступили с ней не по-джентльменски, - бормочет шеф с виноватым видом. - Вышло так, будто мы ее прогнали... И, чтобы наказать себя за столь не джентльменское поведение, он выпивает виски одним духом. Потом, раздосадованный воцарившимся молчанием, рычит: - Чего вы застыли, как монумент? Не хватало еще, чтобы и вы на меня начали дуться! - Как можно, сэр. Я только не могу понять, зачем вам нужна эта женщина, раз она явно не желает ложиться с вами в постель. В конце концов, это вопрос взаимной симпатии. - Глупости. - Рыжий пренебрежительно машет рукой. - Симпатия - это роскошь, а я не привычен к роскоши, мой друг. Я когда-нибудь спрашивал у вас, нравлюсь я вам или нет? Так почему это я должен ей потакать? В конце концов, мне нужна не симпатия, а мне нужно другое, то, что, слава богу, всегда налицо. - Боюсь, что вам ничего не нужно, - осмеливаюсь возразить я, - и эта женщина тоже вам не нужна. Просто вас раздражает тот факт, что, как вы сами сказали, у соседа есть кошка, а у вас - нет. - Хотя бы и так, это не так уж мало... - ворчит Дрейк, наливая себе лошадиную дозу виски. Он собирается еще что-то сказать, но в этот момент оркестр оглушительно грохает, что знаменует начало второй части программы - ее ночной части, предназначенной для людей без предрассудков. - Следующий номер нашей программы - секс по ту сторону "железного занавеса"! - объявляет конферансье в темно-синем смокинге. - Фрейлейн Хильда, недавно покинувшая красную Германию, избравшая свободу! - О, это что-то новое! - восклицает Дрейк. - Раньше такого номера не было. Значит вы, Питер, напрасно обвиняете Стентона в отсутствии воображения. Вы просто заритесь на его место, приятель! Ему явно нравится приписывать мне собственные умозаключения, и поскольку было бы грешно лишать его этого удовольствия, я ограничиваюсь следующим замечанием: - Воображением, сэр, вероятно, обладает фрейлейн Хильда, а не Стентон. Держу пари, что она с этим своим эмигрантским номером уже несколько лет кочует по ночным клубам Сохо. - Это не имеет значения, - ворчит рыжий, устремляя свой взор на даму, уже появившуюся на дансинге. - Во всяком случае, это оригинально. Вид бездомной бродяжки весьма невзрачный. Она одета в грубую спецовку синего цвета. На голове платок. Очевидно, в Лондоне так представляют себе людей, живущих по ту сторону "железного занавеса". "Потерпевшая" оставляет возле стула свой эмигрантский чемоданчик и начинает с ходу снимать с себя свою простонародную одежду, чтобы показать, что у нее под платьем. Под платьем оказывается очень белое и очень пышное тело молодой женщины, весьма подвижной и изворотливой в демонстрации двусмысленных и откровенно бесстыдных телодвижений. Поломавшись в голом виде сколько влезет, так что зрители смогли досконально, во всех деталях, изучить ее телосложение, женщина открывает чемоданчик, и начинается стриптиз наоборот, то есть одевание. Только на этот раз она надевает на себя лучший модный наряд в самом шикарном варианте, так что по окончании процедуры перед нами предстает изысканно одетая дама - неоспоримое вещественное доказательство преимуществ западного мира. - Не дурна... - заключает рыжий, когда бедная эмигрантка направляется за кулисы, - и пышна в меру. Откровенно говоря, в ней больше секса, чем в Линде. Боюсь, мой друг, что я больше не смогу вернуться к худым... То ли это пресыщение... то ли ностальгия... Она мне напоминает Бренду... Он делает знак Стентону, который как раз в это время проходит мимо нашего столика: - Будьте любезны, дорогой, пригласите эмигрантку за наш столик... - Эмигрантку, сэр? Да она за всю свою жизнь ни разу не выезжала из Лондона! - Тем лучше. Значит, не потребуется переводчик. Повернувшись ко мне, Дрейк поясняет: - Я это делаю главным образом в ваших интересах. В конце концов, она ведь бедная горемыка вроде вас, или же играющая такую роль, что, в сущности, одно и то же. - Вы напрасно утруждаете себя, сэр. - Ах да, я совсем забыл, что у вас есть Линда. Ну что ж, пусть эта белотелая красотка достанется старине Дрейку... Дрейк не гордый... Его могут удовлетворить и остатки былой роскоши... - Думаю, сэр, у вас нет недостатка в выборе. - И я так думал, дружище. Пока не убедился, что богатый выбор скорее усложняет, чем облегчает жизнь. По-видимому, у меня уже сложились навыки женатого человека. Терпеть не могу приручать новых кошечек для того, чтобы потом выгонять их из дому. Терпеть не могу их менять. Новая, поскольку она новая, всегда чего-то ждет от тебя... Не только денег... Ей не терпится узнать, что ты с ней будешь делать. А самой и в голову не приходит, что, может быть, ты настроен совсем на другую волну... Нет, нет, новые меня раздражают... Но поскольку эта дама эмигрантка, я готов предпринять последнюю попытку... Эмигрантка не заставляет себя долго ждать, она появляется за нашим столиком, вызывающая, одетая по последней западной моде (ее туалет как нельзя лучше будет соответствовать кабинету шефа). Костюм дамы в меру тесен, чтобы подчеркнуть и без того соблазнительные формы. - Ах, я искренне польщена вашим вниманием, мистер Дрейк, - щебечет она на своем родном лондонском диалекте, грациозно подавая полную белую руку сначала шефу, а потом мне. - Увы, вы пьете шотландское... - А вы бы предпочли?.. - спрашивает рыжий, приглашая ее сесть рядом. - Шампанское, разумеется. Крепкие напитки старят, да будет вам известно... - Шампанское? А какое количество вас удовлетворит? Бутылка? Две? Три? Дама пожимает полными плечами. - Можно и больше, разумеется, если я получу полагающийся процент. - Процент? - Дрейк таращит голубые глазки. - Вы слышите, Питер? Она желает не только угощаться шампанским своего шефа, но и получить за это процент... Ну, знаете... Это просто... И он закатывается хриплым смехом, причем так, что на глазах выступают слезы. Я никогда еще не видел его в таком состоянии. - Нет, это просто... Это в самом деле переходит все границы, - выдавливает из себя шеф, обуздав наконец обуявший его приступ веселья. - Мне очень приятно, что я смогла вас развеселить, сэр, - произносит бедное создание, бросая на меня удивленный взгляд, словно хочет спросить: "Он что - в своем уме?" - Да, да, но я просто остался без сил, дорогая Хильда... Ах... Закажите, Питер, бутылку шампанского... Нет, это в самом деле... Видя, что шампанское все же подают, дама кладет ногу на ногу, что требует известной ловкости, учитывая узость ее юбки и полноту бедер, и непринужденно берет сигарету из пачки, которую я ей протягиваю. - Не думала, что вы такой весельчак, мистер Дрейк, - говорит она. - Мне говорили о вас другое. - Что же именно, дитя мое? - любопытствует шеф, принимая дежурный лениво-добродушный вид. - Не очень лестное, сэр... Вы же знаете, досужие языки... - Конечно, конечно, - кивает головой рыжий. - Не удивительно, что я тоже слышал о вас кое-что... - Вот как? - Дама выпячивает свой могучий бюст. - Что же именно вы слышали? - Во-первых, что вы вовсе не эмигрантка... - О, всего-то... - мисс Хильда делает небрежный жест рукой, показывая, что не намерена заниматься такими пустяками. Вообще говоря, в ней ощущается некая широта души, а круглое белое лицо выказывет добродушный нрав, причем добродушие у нее натуральное, не то что у Дрейка. Судя по первому впечатлению, пышнотелую Хильду следует отнести скорее к категории женщин типа Дорис, чем таких кобр, как Бренда. - Как видите, дружище, Сохо переживает упадок нравов, - обращается ко мне Дрейк, когда после очередного потрясающего номера в зале воцаряется относительная тишина. - Наша Хильда, вместо того чтобы быть польщенной вниманием шефа, заводит речь о процентах... - Но я на самом деле польщена, сэр... - лепечет дама, осушая третий бокал шампанского. - Вы просто меня не поняли... - Ладно, ладно, - бормочет рыжий, - у нас будет предостаточно времени, чтобы установить взаимопонимание. Потом оборачивается ко мне и говорит: - Да, дружище, Сохо в самом деле деградирует. Нет уже былой железной дисциплины... Где она, прежняя высокая мораль?.. Да чему тут удивляться, если все Объединенное королевство переживает упадок. Ведь в конце концов, что мы такое, как не частица Объединенного королевства? Не так ли, Питер? Прежде молодежь уезжала в колонии учиться делать бизнес и совершать героические поступки... А сейчас?.. Сейчас молодые становятся наркоманами или экстремистами... Потому что у нас нет сильной руки, Питер... Потому что наша политика не может родить того, кого родил наш родной Сохо, человека высокого долга и строгих принципов - вашего старого приятеля Дрейка... В эту минуту раздается гром оркестра и, лишенный возможности продолжать разглагольствования, шеф апатично переводит взгляд на дансинг, где, если верить конферансье, в данный момент должна появиться пламенная и неукротимая мисс Богзнаеткто. То ли вышеупомянутая мисс сумела распалить воображение старого Дрейка, то ли, наоборот, навеяла на него сонливость, но как только кончился номер, он, отечески потрепав бедную эмигрантку по плечу, сказал: - Пошли, дитя мое... Дома, если мне не изменяет память, тоже найдется шампанское... На что-нибудь другое лучше не рассчитывайте, но шампанское найдется... Чтобы сдержать данное Линде обещание, я постарался в этот ранний утренний час покинуть дорогую сердцу Дрейк-стрит и поискать себе пристанище подальше от нее, в квартале Ковент-гарден, конкретнее - в квартире мисс Грей. Уже светает, и площадь, где братски сожительствуют Королевская опера и цветочные ряды, еще пуста, если не считать стоящего на углу полицейского в темном шлеме, который бросает на меня беглый взгляд, чтобы определить степень опьянения. Я не пьян, а если и пьян, то не от виски, а от бесконечных монологов Дрейка, за которыми нужно следить очень внимательно, несмотря на всю их монотонность, чтобы не упустить в потоке обильного пустословия какой-нибудь намек, заслуживающий серьезного внимания. - Похоже, вы просто без ума от этого человека, - говорит Линда, открывая мне дверь. - Я начинаю подозревать в вас мазохиста. - Мазохиста? - переспрашиваю я, входя в теплое, уютное помещение и ступая по белым шкурам, которыми устлан пол. - Я такая же жертва, как и вы. Но отнюдь не мазохист... - В таком случае не остается ничего другого, как предположить, что у вас железные нервы. - Нервы, дорогая, вещь стоящая. Во всяком случае, когда хочешь уцелеть. Должен вам сказать, что накануне вечером вы вели себя очень неразумно, я бы сказал даже - опасно неразумно. - А что мне оставалось делать? Упасть к его ногам? - Тянуть с ответом, как я вам советовал. Тянуть и тянуть. - Это можно делать день или два. - Два - так два. В общем, пока есть возможность. - Но он ведь не оставил бы меня в покое, вы сами это знаете. Он так вцеплся в меня... - Наоборот. Я думаю, что он вас уже оставил... "Вернее, предоставил Марку", - следовало бы добавить мне для большей точности. Но надо щадить даму, особенно если учесть, что нервы у нее далеко не железные. - Что означает этот намек? Что вы имеете в виду? - с тревогой спрашивает Линда. - Он сумел найти подругу в его вкусе. Ту, новенькую, Хильду. - Завтра же пойду искать работу... Подальше от "Евы", - заявляет несколько успокоенная моим сообщением мисс Грей. - Вот так бы и давно, - говорю я. Какой смысл ее тревожить? Одна спокойная ночь тоже кое-что стоит. Правда, ночи этой, можно сказать, грош цена, потому что она уже прошла. Просыпаемся, как обычно, после обеда. Линда идет на кухню приготовить завтрак, а я отдергиваю занавески, чтобы посмотреть, какая погода, идет дождь или нет. Как и следовало ожидать, идет дождь. Мрачно и неприветливо. Вид мокрой улицы нагоняет на меня тоску, а я перевожу глаза на светлые стены комнаты. И вдруг на фоне этих светлых стен ясно вижу черный мужской силуэт. Марк проник в квартиру каким-то таинственным образом совершенно бесшумно. Наверное, так же бесшумно и таинственно в дом входит смерть. Встав своими грязными ботинками на белоснежную шкуру у двери, он стоит неподвижно в мокром черном плаще и черной шляпе, с полей которой стекает вода. Мрачную картину дополняет черный пистолет, на дуло которого надет заглушитель. - Где она? - спрашивает Марк осипшим глухим голосом, который я слышу впервые. - Полегче, Марк, - осаживаю я его, - разбудишь соседей. - Где она? - повторяет черный человек. И тут, словно в ответ на его вопрос, из кухни выходит Линда и застывает на месте. - Я не согласен, чтобы ты делал свое черное дело при мне, - говорю я. - Это не для моих нервов. - Раз так - испаряйтесь, - цедит сквозь зубы незваный гость. - Вы мне без надобности. Мне нужна она. Я направляюсь к двери, делая вид, что не замечаю взгляда Линды, взгляда, в котором мольбу сменяет презрение. Поравнявшись с черным человеком, я бросаюсь на него и со страшной силой заворачиваю правую руку убийцы за спину. Отчаянный хруст суставов. Правя рука роняет пистолет и бессильно повисает. Лицо Марка белеет от боли, но он не издает ни звука: чрезвычайный полномочный посол явно считает, что кричать ему не к лицу. Освободив одну из рук, я наношу ему удар в солнечное сплетение, от которого он отлетает в другой угол комнаты. Тем самым я рассеиваю один из мифов. Страшилище оказывается хрупким, как фарфоровя безделушка. Просто никто не догадался или не сумел приблизиться к нему на дистанцию кулачного удара. Секрет его могущества - в черном пистолете. - Не стойте, как лунатичка, - ворчу я на даму, - принесите перевязочный материал. Линда бежит на кухню и возвращается с бельевой веревкой. - Ох, Питер, - виновато лепечет она, - а ведь я-то думала, что вы последний подлец. - Не стоит ворошить прошлое, - советую я ей, - снимите-ка лучше покрывало вон с того кресла. Я усаживаю Марка в вышеупомянутое кресло. Несмотря на хрупкость, он делает попытки вырваться, и я вынужден двинуть его кулаком по голове, чтобы он не трепыхался, пока я не прикручу его веревкой к креслу и не заткну рот платком. Запеленав его так, чтобы он не мог вытащить кляп, я говорю Линде: - Вы, кажется, совсем забыли о завтраке... - О Питер, - произносит она своим мягким голосом, - я все еще не могу поверить, что вы спасли меня от смерти. Господи, ну как я могла подумать, что вы подлец. - Хуже Дрейка? - Дрейк не подлец, - возражает Линда. - Дрейк - чудовище. Сам того не желая, я напоминаю ей о старом греховоднике, и нет ничего удивительного, что она спрашивает: - А теперь, Питер? Что нам делать теперь? - Завтракать, - отвечаю я. - Что же еще? Позвольте обратить ваше внимание на то, что вода для кофе давно уже вскипела. 11 Что же нам теперь делать? Этот вопрос мисс Грей и впрямь не лишен основания. Он возник во всей своей остроте уже за завтраком. Потому что если в данный момент Марк обезврежен, это ни в коем случае не распространяется на его шефа. И вполне естественно, что продолжительное отсутствие посланника смерти возбудит подозрение у Дрейка, а подозрения приведут к проверке. - Вы должны немедленно оставить эту квартиру и переселиться в другое место, - говорю я Линде, которую, несмотря на дождь, заставляю выйти со мной на минутку на улицу. Микрофон, очевидно, еще включен. - В какое другое место? И что значит немедленно? А вещи? К тому же я еще не заплатила за квартиру. - Это все мелочи. Сейчас самое важное - найти место, где вы могли бы пожить известное время. Учтите, что снимать номер в гостинице не рекомендуется. Подумав некоторое время, она начинает вслух перечислять подруг своего детства, чьи следы еще не совсем затерялись. Наш выбор падает на одну молодую даму, работающую в архитектурном бюро и живущую в Челси. Мы бежим под проливным дождем к ближайшей будке телефона-автомата. Архитекторша отсутствует по болезни, но зато мы узнаем номер ее домашнего телефона, так что Линде все-таки удается связаться с ней, и поскольку в этот понедельник нам сопутствует удача, Линда быстро улаживает свой квартирный вопрос. Мы снова поднимаемся в ее комнату, и пока мисс Грей на скорую дорогу упаковывает свои вещи, я на всякий случай перетаскиваю Марка вместе с креслом, к которому он прикручен, в чулан и поворачиваю ключ. Еще немного - и мы уже мчимся в поезде метро по направлению к Челси, поскольку в этом городе с его чертовски перегруженным транспортом, метро в любом случае - самый быстрый способ передвижения, особенно когда, желая исчезнуть бесследно, не можешь взять такси. Оказывается, приятельница Линды отнюдь не на смертном одре, у нее всего-навсего невинная простуда, больная сама открывает нам дверь. После чего следуют неизбежные в таких случаях радостные восклицания и обмен репликами, которые я воздержусь воспроизводить, поскольку, прежде чем они кончились, мне пришлось тронуться в обратный путь. Снова спускаюсь в подземку, пропахшую застоявшимся табачным дымом и лондонским туманом, нахожу свободную телефонную кабину и набираю номер: - Мистер Мортон?.. Это я, Питер... - А-а, Питер... - слышу в трубке спокойный низкий голос без нотки удивления или удовольствия. - Я хотел бы встретиться с вами на несколько минут. И если можно - сейчас же. - Так спешно? - Да, спешно, мистер Мортон. - Ну, тогда приезжайте. Что я и делаю, хотя и не столь стремительно, поскольку логика подземного маршрута требует пересадки с одной линии метро на другую. Так или иначе, но в тот час, когда все те, кому не надо заботиться о куске хлеба, забываются в послеобеденной дремоте, я звоню в дверь американца и несколько секунд спустя оказываюсь нос к носу с гориллой, одетой в полосатый жилет. Домашнее животное, очевидно, информировано о моем визите, поэтому без лишних расспросов проводит меня в коридор, а оттуда в известный уже нам кабинет. - Мне очень жаль, что я вынужден нарушить ваш послеобеденный отдых, но с некоторых пор события развиваются стремительными темпами, о чем я должен вас информировать. - Хорошо, хорошо, - спокойно, чтобы не сказать полусонно, кивает Мортон, который, как я и ожидал, возлежит на диване, а не сидит за письменным столом. - Оставьте этот официальный тон, садитесь и рассказывайте. Рассказ свой я начинаю с конца, то есть с попытки покушения на Линду в ее квартире и участи Марка. - Это, если не ошибаюсь, тот самый человек, который ликвидировал Ларкина? - спрашивает хозяин дома. - Совершенно верно. - В таком случае можете быть спокойны: мы немедленно позаботимся о нем. Напишите на листке точный адрес. Исполняю все в точности. Хозяин берет листок бумаги и, приоткрыв дверь, передает его лакею, что-то шепнув. - Считайте, что этот вопрос улажен и продолжайте дальше, - басит Мортон и, прежде чем снова устроиться на диване, берет сигару из коробки, стоящей на столике. Возвращаюсь к событиям, происшедшим немного раньше, точнее, вечером предыдущего дня. - Вчера Дрейк велел мне написать открытки, что я и сделал. - Содержание? - "Фрина", 23 октября, Варна. - Количество? - Пятнадцать килограммов героина. Мортон слегка присвистнул от удивления, эта неожиданность явно обрадовала его. - Значит, старый дурак наконец-то преодолел свою нерешительность?! - Он считает, что нужно на полную катушку использовать этот канал, пока не вмешалось ЦРУ. - Да, вечная история: люди догадываются, что надо спешить, когда уже поздно. - После этой посылки Дрейк проектирует продолжительную паузу. - Это уже проекты на пребывание в потустороннем мире. - Мортон небрежно машет рукой. - Вы лучше скажите, когда приблизительно можно ожидать прибытия партии героина в Вену. - Приблизительно через две недели. А может быть, даже немного раньше. Это зависит от маршрута баржи. У меня такое ощущение, что, получив из моих куцых фраз необходимую информацию, он может меня тут же ликвидировать, ничего от этого не теряя. О прибытии товара Вена будет своевременно уведомлена, и точно так же своевременно Вена по телеграфу проинформирует Дрейка или того, кто его заменит. С этого момента дальше все будет идти и без помощи Питера, так что Питера можно отправить на тот свет. Тем более что Дрейку и там будет нужен секретарь. - Думаю, что все в порядке, - доносится до моих ушей бас хозяина квартиры. Он блаженнно посасывает сигару и рассеянно созерцает большое зеркало с зеленоватым отливом, висящее над камином. Я не удивлюсь, если окажется, что в данный момент решается моя судьба. - Так это или не так, покажет время, - вставляю я осторожно. - Что вы имеете в виду? - Я имею в виду, что у Дрейка это преодоление нерешительности, как вы изволили выразиться, граничит с легкомыслием. - А что мы теряет от его легкомыслия? - с недоумением поворачивается ко мне Мортон. - Ровно ничего, кроме того, что посылка может не прибыть по месту назначения. - Почему? Да говорите же! Не вынуждайте меня прибегать к допросу. - "Фрина", мистер Мортон, всего-навсего небольшая греческая фелюга, в корпусе которой очень трудно скрыть товар. К тому же, как на грех, на этот раз вес товара очень внушителен. Ведь пятнадцать килограммов героина, как бы ни были они тщательно спрессованы, совсем не безделка. Поэтому ничего удивительного, если пограничники наложат лапу на товар, прежде чем мои люди получат его в руки. - Разве Дрейк не учел все это? - Да он же ничего не смыслит в кораблях... Он знает только одно: надо спешить. И спешит. - А почему вы его не разубедили? - Потому что вы тоже спешите. Указания, которые вы мне дали, были составлены в этом же духе: действовать без проволочек. - Формально вы правы, - рычит Мортон, - но только формально. Поскольку мы имеем в виду разумные действия, а не действия, ведущие к провалу. - Я вовсе не думаю, что нам грозит провал. Операция имеет немало шансов на успех. Просто я считаю своим долгом уведомить вас о рискованности предприятия. - Разумеется, разумеется, - произносит хозяин уже миролюбивым тоном и снова погружает взор в зеленоватый омут, висящий на стене. Он некоторое время молча курит. Потом, как будто вспомнив о моем присутствии, спрашивает: - Скажите, мистер Питер, в случае провала теперешней операции вы смогли бы подготовить новую? - Естественно. - И она будет более тщательно подготовлена? - Естественно. В моем распоряжении - сеть агентов, и в случае необходимости она всегда может быть восстановлена. Я располагаю адресами, я даю пароль, рассылаю указания. От вас требуется только доставить товар до болгарского пункта и получить его в Вене. - А их точные адреса? Пароль? - с дружеской непринужденностью спрашивает Мортон. - А каким образом вы намерены меня ликвидировать? - интересуюсь я столь же непринужденно. - При помощи пистолета или холодного оружия? - Вы и в самом деле излишне недоверчивы, мистер Питер, - с легким вздохом произносит хозяин. - Не отрицаю, что в некоторых случаях известная доза недоверия может быть полезна. Но ваша доза выходит за границы разумного. Я, кажется, вам объяснил, что в данный момент вы держите приемный экзамен. Я бы даже сказал, что у вас все шансы его выдержать успешно. И в случае успешного решения задачи я сдержу свое обещание: возьму вас на постоянную и ответственную работу. Как всякий институт, мы также нуждаемся в хороших сотрудниках, мистер Питер. Неужели вы думаете, будто мы настолько глупы, чтобы использовать человека однократно, тогда как он может служить нам долгие годы? - Мне хотелось бы верить вам, - произношу я кротко, - но для того, чтобы я уверился окончательно, требуется ваша помощь. Раз у вас возникло намерение использовать меня продолжительное время, почему вы настаиваете на том, чтобы я немедленно выдал вам всю информацию, хранящуюся в моей голове, включая и такие мелочи, как адреса и пароли? - Хорошо, - говорит хозяин дома, снисходительно помахивая своей сигарой, - я не настаиваю. В данный момент эти детали нам действительно не нужны. Держите их при себе в качестве небольшой гарантии, что мы не захотим от вас избавиться. - Даже если вы и намереваетесь это сделать, предполагаю, что Дрейк вас предвосхитит. - Не бойтесь, - рыкает хозяин. - Дрейку вряд ли удастся вас убить. По той простой причине, что ему не хватит на это времени. Главное, что в данный момент от вас требуется и что предохранит вас от всякой опасности, это - держаться подальше от Сохо и не возвращаться туда. Ждите особого распоряжения, и я гарантирую вам долгую жизнь... Во всяком случае, более продолжительную, чем жизнь вашего бывшего шефа. "Держитесь как можно дальше от Дрейк-стрит". Голос Мортона, кроме всего прочего, - это голос разумной предосторожности. Но что поделаешь, когда я иногда слышу и другие голоса. Словом, как раз тогда, когда я должен был бы находиться как можно дальше от Дрейк-стрит, меня понесло именно на эту мрачную улицу, особенно мрачную в этот дождливый понедельник после обеда, когда начинают сгущаться сумерки. И не только на улицу, но даже в темный подъезд главной квартиры. - А, Питер! - приветливо встречает меня шеф, поднимаясь из-за стола, чтобы приблизиться ко мне или, скорее, к подвижному бару. - А я как раз думал послать за вами Ала. Соскучился по вас, приятель. Садитесь. Он тянется к четырехугольной коричневой бутылке и наливает себе приличную порцию, к которой добавляет два кубика льда. Отхлебывает глоток, потом вскидывает на меня свои маленькие испытующие голубые глазки и спрашивает: - Как себя чувствует мисс Грей? Надеюсь, она не очень огорчена вчерашним скандальчиком. - Понятия не имею. - Неужели вы не потрудились ее навестить после того, как расстались? - Да, но она еще спала. И я удовлетворился тем, что последовал ее примеру. А этим утром улизнул из дома очень рано. - Вы поступили, Питер, не по-джентельменски, явно не по-джентельменски, - укоризненно покачивет головой Дрейк. - Бывают моменты, когда слабую беззащитную женщину не следует оставлять одну. - Из меня вышла бы плохая нянька, сэр. - У меня тоже нет таких способностей, дружище. Но все же этой ночью я уделил известное время фрейлейн Хильде... Он выпивает еще глоток виски, потом опускается в кресло напротив меня и говорит: - Да, я потерял известное количество времени. И должен вам заметить, что не жалею об этом. Эта Хильда, хотя и не столь высокого мнения о себе, как ваша Линда, все же оказалась довольно породистой кошечкой... она вполне удовлетворительна для такого старого и одинокого человека, как я... Вообще говоря, Питер, это вопрос самонастройки, и в конечном счете разница между той или иной женщиной, если она вообще существует, очень незначительна. Женщины как виски. Ты внушил себе, что больше всего тебе нравится "Баллантайн", но если бываешь вынужден перейти на "Джонни Уокер", то очень скоро убеждаешься, что оно нисколько не хуже. Покончив таким образом с женским вопросом, шеф снова бросает на меня испытующий взгляд и неожиданно, вне всякой связи с этой темой, спрашивает: - Вы случайно не видели где-нибудь поблизости Марка? - Не имел счастья, - отвечаю я. И в свою очередь задаю вопрос: - Надеюсь, что ассоциация между мною и Марком - это вопрос чистой случайности? - Чистая случайность, Питер, - успокаивает меня, Дрейк. - Ведь я же вам сказал: вы мне еще нужны. Он протягивает руку к стакану, но, обнаружив, что он почти пуст, немедленно восстанавливает дозу и, разумеется, пробует ее на вкус. - Что вас привело ко мне, Питер? Что-нибудь особенное? - Я хотел спросить вас, как обстоит дело с моим вознаграждением. Я все еще не получил своих двух процентов, мистер Дрейк. - Да, в самом деле, - соглашается рыжий, - но почему вам потребовались деньги именно сегодня? Не находите ли вы, что мой сейф - более надежное место, чем ваш карман? Вы знаете, что значит Сохо, дружище. Как только разнюхают, что вы разгуливаете с крупной суммой в бумажнике, вас немедленно прикончат. Он замолкает и смотрит на меня в упор: - Или вы намерены с нами расстаться? - Мне некуда идти, сэр. Если не считать, конечно, то тихое, но скорбное место, куда в один прекрасный день вам придет в голову меня отправить. - Я уже сказал, что вы мне нужны. - Я думал над этим вопросом. Как раз нынче утром. И, должен вам признаться, пришел к совсем противоположному выводу. Как только вы убедитесь, что товар прибыл по месту назначения, канал перестанет вас интересовать. Впрочем, как и я. И вы или уберете меня, или же бросите на произвол судьбы. Второе весьма сомнительно. - О Питер! Сегодня вы очень пессимистично настроены. Думаю, это от погоды. Эта мрачная погода даже на меня действует угнетающе. - Я знаю, что вы достаточно уважаете деньги, что безболезненно расстаться с теми пятью тысячами фунтов стерлингов, которые полагаются мне, - продолжаю я. - Поэтому в качестве небольшой компенсации предлагаю вам следующую сделку: задержите эти деньги у себя, а мне верните компрометирующие документы, которые хранятся в вашем сейфе, то есть снимки и рукописи моего доклада о канале. Эти документы и без того вам не нужны, поскольку и я сам вам больше не нужен. - Предложение ваше весьма заманчиво, - соглашается рыжий, - но я был всегда устойчив к искушениям, мой друг. И невинные материалы, которые вы имеете в виду, будут находиться здесь, в моем сейфе, до тех пор, пока и вы находитесь на этом свете. Что же касается денег, то вы не беспокойтесь: вы их получите, хотя и несколько позже. Я вообще намерен рассчитаться с вами целиком и полностью. - Послав Марка свести со мной счеты. - Вы оскорбляете меня вашей подозрительностью, - ворчит шеф, встав с кресла и направляясь к письменному столу. Но по дороге внезапно останавливается, словно вспомнив о чем-то, и бормочет себе под нос: - Но где же он запропастился, этот Марк? - Я не удивился бы, узнав, что вы послали его навестить Линду. Он некоторое время рассеянно смотрит на меня, словно обдумывает мою гипотезу. - В сущности, вы не так далеки от истины, Питер. Я на самом деле послал его к мисс Грей, хотя вовсе не за тем, что вы вообразили себе с присущей вам мнительностью. Я просто послал его за ней. И поскольку он очень задержался, мне пришлось послать ему вдогонку Боба узнать, что там стряслось. И представьте себе, оказывается, в квартире он не обнаружил никаких следов ни Марка, ни мисс Грей. - И даже следов крови? - Боюсь, что у нас стали твориться странные вещи, - вздыхает Дрейк, пропуская мимо ушей мое замечание. - Вы имеете в виду ЦРУ? - Я не знаю, что вы имеете в виду, Питер. Для чего ваша Линда понадобилась ЦРУ? И поскольку голубые глазки смотрят на меня с неприятной настойчивостью, я вынужден подсказать ему: - Относительно Линды вы правы, но, возможно, ЦРУ нужен Марк. Если не ошибаюсь, именно Марк убрал Ларкина. - А откуда ЦРУ известно, кто кого убрал, мой друг? - Весь свет знает, каковы функции Марка на этой улице. - Да, вы правы, - кивает головой рыжий. - И, возможно, вы в самом деле непричастны к этим нелепым исчезновениям. Хотя сам факт все же следует проверить. Дрейк направляется к письменному столу, и я отлично понимаю, что, если он дойдет до него, ему ничего не будет стоит нажать кнопку секретного звонка. Поэтому я выхватываю из внутреннего кармана пистолет и командую: - Ни с места, Дрейк, если не хотите, чтобы я размозжил вашу голову! Повернитесь ко мне и - руки вверх! Шеф лениво поворачивается ко мне и так же не спеша выполняет мою команду. По его лицу видно, что он потрясен. - Питер, Питер! До чего я дожил?! Я делаю несколько шагов к двери, не спуская с него глаз, и задвигаю увесистый засов. Потом подхожу к рыжему, ощупываю его со всех сторон на всякий случай и вытаскиваю из заднего кармана его брюк миниатюрный браунинг. Что же касается интересующего меня ключа, то он торчит в самом сейфе. Открываю дверцу и, одной рукой сжимая рукоять пистолета, направленного Дрейку в живот, другой исследуя содержимое сейфа, пока не натыкаюсь на интересующие меня материалы: снимки, негативы и собственноручно написанный мною доклад. И, чтобы не обременять свое сознание этой скромной документацией, бросаю ее в пылающий камин. - Все было бы прекрасно, если бы вы могли ликвидировать таким же образом и себя, - замечает шеф, следя за игрой языков пламени. - Только вы едва ли решитесь на это, так что и в этом случае мне придется вам помочь. - Вы даже не смогли оценить должным образом моего жеста: я не притронулся к вашим деньгам... - Настоящая деталь не меняет характера вашего поступка. Это же форменный грабеж, приятель. А на острове каждое ограбление наказывается со всей строгостью закона. И особенно здесь, в Сохо. - Боюсь, что Марк больше никогда не будет готов к вашим услугам. По технической причине. - Это вы его ликвидировали, Питер? - бросил на меня гневный взгляд Дрейк. - Для любого дела найдутся подходящие люди, - отвечаю я туманно. - Действительно. Люди найдутся и для вас. - А вы о себе не подумали? - задаю я вопрос, вороша каминными щипцами обгоревшие остатки документов. - Вы конченый человек, мистер Дрейк. Несмотря на всю вашу опытность, вы не смогли усвоить одно элементарное правило, согласно которому мелкий гангстер должен знать свое место и не тягаться с особами поважнее его... Обрываю свое нравоучение, уловив быстрое движение Дрейка. Воспользовавшись тем, что я переключил свое внимание на манипуляции с каминными щипцами, он не упускает возможности нажать на кнопку звонка, монтированного в край стола. В ответ на эту вольность и, чтобы пресечь ее повторение, я прицеливаюсь и попадаю в него, правда не из пистолета, а кулаком. Рыжий валится на ковер и застывает в неподвижности. Поздно. Кто-то с силой нажимает на ручку двери, я уверен, что это Ал, возможно, в компании с Бобом. Наконец ручку оставляют в покое, чтобы обрушить на дверь град ударов, намереваясь в конечном счете ее одолеть. Я бросаюсь к одному из двух окон. Давно уже пора узнать, что же в конце концов скрывается за этими вечно задернутыми шторами. Оказывается, они скрывают унылый, уже окрашенный в темные тона пейзаж заднего двора. Открываю или, точнее, поднимаю окно, потому что в старых лондонских домах рамы поднимаются вверх, как в старых железнодорожных вагонах. Расстояние от окна до земли, вероятно, около четырех метров и, поскольку двор выложен плитами, то этого вполне достаточно, чтобы сломать себе ногу, но в моем распоряжении оказывается водосточная труба и я, недолго думая, хватаюсь за нее и начинаю спускаться вниз, пока не чувствую под ногами землю. Маленькая дверца ведет в подвальное помещение, а оттуда, вероятно, выход на Дрейк-стрит, но в данный момент Дрейк-стрит меня особенно не интересует, я иду на риск и, перебравшись через каменную ограду, оказываюсь в соседнем дворе, а потом через узкий проход выскальзываю на улицу, параллельную Дрейк-стрит. "Прощай, Сохо!" - говорю я про себя, выходя на Пикадилли и растворяясь в многоцветном неоновом разгуле лондонского вечера. Заскочив в первую попавшуюся телефонную будку, набираю номер Линды. - Вероятно, два или три дня нам не следует встречаться, - сообщаю ей я. - Не беспокойтесь и не выходите из дому, пока я вам не позвоню. Вообще, развлекайтесь воспоминаниями о своем детстве: "А помнишь, дорогая..." - Воспоминания уже исчерпаны, - слышу я голос Линды. - Теперь смотрим телевизор... Выхожу из телефонной будки с настойчивой мыслью о том, как найти гостиницу, которая находилась бы как можно дальше от центра. Наконец решаю, что гостиница в Лондоне - это в любом случае рискованно, и из поезда метро отправляюсь на вокзал. Там я покупаю билет до Оксфорда. Может, потому что мне вспомнился один давний разговор с Линдой. Поезд отправляется через четверть часа, я выхожу на перрон и уже намереваюсь войти в вагон, как вдруг чувствую у себя на плече чью-то руку. - Куда? - дружеским тоном спрашивает горилла, возникшая у меня за спиной. К счастью, эта горилла не Ал и не другой такой же зверь, отзывающийся на кличку Боб. Это одна из горилл Мортона, и одному только богу известно, как она меня унюхала. Вероятно, сторожила на улице, ведущей из Сохо на Пикадилли. - Хочу прокатиться до Оксфорда. Говорят, там шикарный университет. - А, вы проявляете заботу о своем образовании... - рычит горилла. - Не лучше ли вам сперва позаботиться о собственном здоровье? И, чтобы продемонстрировать крайнюю необходимость в этом, горилла упирает мне в пах дуло своего пистолета, спрятанного в кармане плаща. Мне следовало бы объяснить, что именно забота о здоровье ведет меня в старый Оксфорд, но какой смысл ждать сочувствия со стороны животного, даже если оно в результате тысячелетней эволюции прошло полдороги от обезьяны до человека. - Вы меня проткнете, - говорю я. - К тому же я боюсь щекотки. И какого черта вы ко мне прилипли? - Объяснения потом, - рычит горилла. - А сейчас следуйте к выходу. Идем к выходу. Но в тот момент, когда мы, оставив бетонную ленту перрона, вступаем в суматоху зала для пассажиров, я резко кидаюсь в сторону и бегу через толпу, невольно разбрасывая мирных граждан в стороны. Мне удается мгновенно проскользнуть в дверь, ведущую к стоянке такси. Там я вскакиваю в первую машину, стоящую в голове колонны такси, поджидающих клиентов, и бросаю: - Королевская больница! И как можно быстрее, пожалуйста. Таксист - из той породы невозмутимых флегматиков, которыми трудно командовать, но, услышав слово "больница", он поворачивает ключ и дает газ. Я оглядываюсь, хочу убедиться, что горилла потеряла мой след, и в эту минуту слышу голос человека за рулем: - Вы уверены, сэр, что вас пропустят в это время? - Надеюсь, - отвечаю я, - случай из ряда вон выходящий! Сказанное действительно верно. Я не мог допустить, что Мортон так быстро организует слежку за мной, но раз этот факт установлен, мне необходимо хотя бы на короткое время оторваться от своих преследователей и заняться решением задачи, которую я, возможно, позднее не буду в состоянии решить. Я отпускаю такси у входа в больничный парк и отправляюсь пешком в обратном направлении, пока передо мной не появляется сверкающая зеленым неоном вывеска небольшой гостиницы. Сняв номер на одну ночь, я заказываю кофе и поднимаюсь к себе. В ящике письменного стола, как я и предполагал, лежат листы бумаги с бланком заведения и конверты. Я сажусь за стол и принимаюсь за письменную работу. Центр, естественно, узнает о прибытии товара из самих почтовых открыток. Но я должен дать информацию о всех подробностях этой операции, о разговорах с Дрейком и Мортоном и о положении, в которое я попал и которое, вероятно, лишит меня возможности отправлять новые послания. В сущности, одного лаконичного SOS было бы вполне достаточно, чтобы освободить меня от необходимости излагать факты по последнему параграфу, но я не охотник до драматических финалов. Когда я заканчиваю свое домашнее задание и допиваю четвертую чашку кофе, которое мне подает хозяйский сын, стрелка часов уже минует цифру десять. Заклеив конверт, я сую его в карман и спускаюсь вниз. Плачу по счету вперед, объяснив это тем, что я съезжаю очень рано утром, и прошу вызвать такси. Такси меня довозит до того самого квартала, где сегодня начался мой рабочий день. Я отпускаю такси на перекрестке и проделываю несколько сот метров пешком, пока не оказываюсь на соответствующей улочке перед соответствующим домом, в почтовый ящик которого я в первый и последний раз опускаю конверт, содержимое которого и с виду, и по объему отличается от жалких рекламных листовок. В нем лежит мой заключительный доклад. Или, если хотите, мое прощальное послание. В сущности, моя миссия окончена. Остается одна последняя задача, касающаяся прежде всего самого меня. Пора уже исчезать. Но куда и как? Моя виза давно просрочена, и Дрейк не соблаговолил ее продлить под тем предлогом, что, пока я нахожусь у него на службе, мне ничто не грозит. Вернуться к любезной Дорис сейчас невозможно. Пересечь границу без визы с таким паспортом - немыслимо. А скрыться в каком-нибудь отдаленном предместье означает рано или поздно оказаться в лапах полиции. При других обстоятельствах оказаться в лапах полиции был бы не самый скверный вариант. Потаскают по разным полицейским участкам, пока власти не примут решение выслать меня из страны. Но у ЦРУ длинные руки, и теперь, когда я в течении многих вещей, Мортон не позволит мне улизнуть у него из-под носа. И хотя я и уничтожил некоторые документы из архива Дрейка, найдется более чем достаточно фактов и свидетелей, которые подтвердят мои связи с этим гангстером и обеспечат мне солидный срок. Да, выхода нет. И то, что я сейчас свободно прогуливаюсь по ярко освещенной Черинг-кросс, только видимость свободы, потому что все двери передо мной закрыты. Единственное, что мне остается, - ждать указаний Центра. Такова предварительная уговорка. Хотя, когда она делалась, финальная ситуация не казалась мне столь драматичной. Ждать решения Центра. И ждать там, где Центр предполагает меня найти. Правда, место достаточно продуваемое, на сквозняке... Но за отсутствием чего-либо более подходящего... Подняв руку, останавливаю такси и называю адрес. - Мистер Мортон ничего не говорил о вас, - сухо уведомляет меня горилла в полосатом жилете, загораживая дверь. - Ничего. Доложите ему. - Здесь не вокзал с залом ожидания, куда всякий может зайти, когда ему вздумается. - Хорошо, - завтра утром я сообщу шефу, что вы не пустили меня к нему, - заявляю я и поворачиваюсь кругом. - Стойте, бросьте ваши фокусы, - ворчит лакей и идет докладывать. Через две минуты он впускает меня в дом, причем неприязненное выражение не сходит с его лица. Мортон, расположившийся у камина в клетчатом халате, встречает меня не весьма любезно. - Мне не по вкусу ваше чрезмерное своеволие, сэр, - цедит он сквозь зубы, не удосуживаясь предложить мне стул. - Вразрез с моими указаниями вы оказываетесь в Сохо, пытаетесь без моего разрешения выехать из города, исчезаете самым нахальным образом, когда вас останавливает мой человек, и в довершение всего беспокоите меня в такой поздний час... Должен вам признаться, подобное поведение не в моем вкусе, и я не склонен его терпеть. - Разумеется, - кротко соглашаюсь я, - но я именно потому и пришел к вам, чтобы рассеять недоразумения, которые, возможно, возникли. - Хорошо, рассеивайте их, только покороче, - ворчит хозяин, и на этот раз не предлагая мне присесть. - Прежде всего, должен вам признаться, что воспринял ваши слова по поводу Сохо не как приказ, а как совет. И поскольку у меня с Дрейком старые счеты... - Какие счеты? - Я не получил от него ни пенса за предыдущую партию, невзирая на торжественное обещание... - Продолжайте. - Так что я решил наведаться туда за деньгами, пока не поздно. К сожалению, он и на этот раз продемонстрировал свою абсолютную непорядочность и даже науськал бы на меня своих горилл, если бы я вовремя не улизнул... И едва мне это удалось и я решил пару деньков переждать в Оксфорде, как вдруг какая-то другая горилла хватает меня на вокзале Виктории... - Какая еще горилла? - недовольно ворчит Мортон. - Это один из моих людей, из тех, что доставили вас сюда в первый раз. - Если вы думаете, что люди, которые доставили меня сюда, дали мне возможность их рассмотреть и что у меня было желание их рассматривать... - Ладно, ладно, давайте покороче! - Это все. Я удрал, обосновался в одной гостинице и даже прилег было отдохнуть, как вдруг сообразил, что, может быть, горилла, я хочу сказать: человек, выследивший меня на вокзале Виктории, ваш человек, а не Дрейка. И я поспешил сюда, чтобы рассеять это неприятное недоразумение. - Что это за гостиница, в которой вы устроились? Я говорю название гостиницы. - Можете проверить по телефону... - Прошу меня не учить! - сердито обрывает хозяин. Потом спрашивает уже обычным тоном: - А о чем еще вы говорили с Дрейком? Передаю ему ту часть разговора, которую, по моему мнению, стоит передать. - Значит, старый дурак немного обеспокоен? - Весьма. - Из чего следует, что он будет держать ухо востро, - бормочет себе под нос Мортон. Потом ни с того ни сего бросает: - Пистолет Марка не был обнаружен в квартире вашей подружки... - Пистолет у меня. - Вот как? Но в мой дом запрещено являться с оружием, мистер Питер, - сухо уведомляет меня хозяин. - Ах, простите, я незнаком с вашим внутренним распорядком, - бормочу я, доставая из кармана пистолет и кладя его на столик около ящика с сигарами. Мортон берет оружие и прячет его в карман халата. - А теперь, что вам от меня угодно? Хотите, чтобы я извинился за то, что позволил себе усомниться в разумности вашего поведения? - Хочу, чтобы вы меня приютили, - отвечаю я самым невозмутимым тоном. - О мистер Питер, - страдальчески воздевает руки Мортон, - мой дом не гостиница. - Да, но я боюсь, что люди Дрейка в этот час уже обходят или обзванивают гостиницы, а вы не дали мне уехать в более спокойное место... - Ладно, ладно, - уступает Мортон. - Я скажу Джону, чтобы он приготовил вам комнату для гостей. Хотя гость вроде вас, который вваливается ко мне с пистолетом... "С двумя пистолетами", - поправляю я его. Только в уме. Следующий день провожу в непосредственной близости к квартире Мортона, убивая время в кофейнях неподалеку от Марбел-Арч, которые сменяю через неравные интервалы. Гулять по улицам было бы, вероятно, не так скучно. Но в такой дождь... Под вечер я все же решаюсь заглянуть к американцу, чтобы как-нибудь уладить вопрос с ночевкой. Это, видимо, успокаивает гориллу, которая весь день висит у меня на хвосте, она останавливается на углу, укрывшись под громадным черным грибом зонтика. Вторая горилла - право, среди этих горилл человек чувствует себя, как в зоопарке, с той разницей, что в зоопарке между человеком и животным находится решетка, а здесь она отсутствует, - вторая горилла в полосатом жилете открывает мне дверь и на этот раз без унизительных вопросов проводит меня к своему господину. - Ну, мистер Питер, - довольно добродушно заявляет Мортон, расположившийся возле камина с газетой в руках, - видимо, эту ночь я буду лишен удовольствия спать с вами под одной крышей. - Раз вы решили меня выгнать... - уныло начинаю я. - У меня нет намерений выгонять вас, - успокаивает меня хозяин, но я разрешаю вам вернуться в гостиницу и рад уведомить вас, что вам больше ничто не угрожает. - Вы хотите сказать, что Дрейк... - Именно это я хочу сказать, - кивает он. - Ваш шеф был сегодня вызван в полицию для небольшой справки. Думаю, что речь шла о какой-то невинной контрабанде... не наркотиками, а порнографией. В общем, его отпустили тотчас же после допроса. Но, к несчастью, когда он возвращался на машине обратно в Сохо, из другой машины его обстреляли и... счастливая смерть... убит на месте. Он задумчиво посмотрел на меня и заметил: - Каждый из нас мог бы только мечтать о такой смерти... Разумеется, когда придет время... как можно позже... Но вас, видимо, этот вопрос не интересует. - Он интересует меня в той же степени, как и всякого смертного. Только я не вижу смысла в том, чтобы терять время на составление планов того, как избежать неизбежного. - Вы абсолютно правы, - соглашается хозяин. - Но поскольку неизбежное в настоящее время отдалилось от вас на солидную дистанцию, я предлагаю вам вернуться на эту Дрейк-стрит, как все ее называют, и устроиться в конторе вашего бывшего шефа. - Но там, наверное, полиция... - Полиция уже сделала свое дело и оставила это помещение, собрав не только бумаги, изобличающие старого дурака, но и прихватив его людей. Так что район абсолютно чист, а контора уже арендована нами. Как видите, мы действуем без промедления... - Я в этом не сомневаюсь. - Таким образом, вы будете сидеть в конторе вашего бывшего шефа и получать его корреспонденцию. Разумеется, мы могли бы следить за этой корреспонденцией и другим способом, но имеет ли смысл так грубо вмешиваться в деятельность британского почтового ведомства? Тем более что в случае возможного провала этой операции, как предвещают ваши мрачные прогнозы, нам будет нужна эта фирма, а также и Стентон, который может обеспечить новые поставки со Среднего Востока. Итак, ведите себя, будто вы наследник покойного, принимайте почту и поддерживайте связь с нами. - Чтобы играть роль законного наследника, сэр, нужно иметь чувство собственного достоинства. А откуда взяться этому чувству у человека без паспорта? - Как "без паспорта"? - Моя виза давно просрочена. - Этот вопрос мы как-нибудь уладим, - немного помолчав, отвечает хозяин. - Но не так скоро. Я уже сказал вам, что мы не можем бесцеремонно вмешиваться во все дела. Но все-таки я постараюсь продлить вам визу. Чудесное обещание. Вроде обещания Дрейка. Покинув этот гостеприимный дом, я беру такси и еду в Челси, чтобы осведомить Линду о своем внезапном избавлении. Чувствую, что приехал вовремя, потому что между гостьей и хозяйкой уже возникли легкие разногласия, которые всегда возникают между двумя женщинами, если их оставить вместе на продолжительное время. Чтобы не умереть от скуки, они ищут выход в пререканиях. - О Питер, вы спасли мне жизнь, - произносит мисс Грей своим мелодичным голосом, устраиваясь рядом со мной в такси. - По правде говоря, это была весьма продолжительная операция, которую я только начал, а закончили ее другие, - замечаю я скромно. После чего, естественно, полагается изложить подробно обстоятельства гибели старины Дрейка. - Не кажется ли вам, что в этой квартире есть нечто зловещее? - спрашивает Линда, когда мы наконец оказываемся в холле, устланном белыми шкурами. - Зловеща не квартира, а ваши воспоминания о ней. - У меня такое чувство, что в любой момент может появиться Марк. - Это был бы интересный феномен, еще не известный науке, - бормочу я, - до сих пор я еще не встречал никого, кто, попав на тот свет, вернулся бы обратно. - Даже Марк? - К счастью, да. Она с облегчением опускается в кресло, и, насколько я могу судить по выражению ее лица, квартира ей уже не кажется столь зловещей. - Питер, я только одно не могу себе объяснить: как этот тип сумел проникнуть в квартиру, когда ключ был в замочной скважине? - Не принуждайте меня посвящать вас в некоторые технические секреты, они вряд ли вам когда-нибудь пригодятся, - говорю я с легкой досадой. Но, поскольку вижу, что этот вопрос продолжает ее волновать, я тут же добавляю: - Надеюсь, вам не приходит в голову, что это я его ввел... - Конечно, нет, но... - Существуют очень простые приспособления, при помощи которых можно повернуть ключ снаружи. Ясно? - Понимаю. - Марк никогда не ворвался бы к вам, если бы вы заперли дверь на засов. - Да, но он тогда подкараулил бы меня на лестнице, - замечает не без основания мисс Грей, - и расправился бы со мной в ваше отсутствие... до того, как вы бы успели вмешаться... - Возможно. Но все это в прошлом. Чем скорее вы о нем забудете, тем лучше. И, чтобы отклонить ее мысли в другом напрвлении, я замечаю: - Позаботьтесь как можно скорее о завтрашнем дне, наперекор тому, что говорится в припеве этой вашей песенки. Что вы скажете, например, о своем возвращении в "Еву"? - Почему бы и нет? Вы же знаете, Питер, я не располагаю богатым выбором. И мы идем на нухню поискать чего-нибудь к ужину. Мое появление на Дрейк-стрит утром следующего дня равносильно подлинному триумфу, хотя триумф лишен шумовых эффектов. Не знаю, как и почему, но все здесь вдолбили себе, что это я ликвидировал Дрейка, в результате я окружен ореолом не только победителя, но и освободителя, поскольку все местное население не испытывало к покойному шефу других чувств, кроме страха и скрытой неприязни. Когда я вхожу в кафе на углу выпить кофе и удостовериться, что красавица с афиши на месте, посетители приветствуют меня радостными улыбками. Когда я заглядываю к моему приятелю мистеру Оливеру, он долго и взволнованно трясет мою правую руку, словно я только что вернулся с поля брани, увенчанный лаврами. И когда я иду по улице к главной квартире, мелкие шулеры и контрабандисты с уважением приподнимают шляпы, несмотря на дождик, который медленно моросит с чисто британским упрямством. Сама Главная квартира не очень изменилась с того памятного дня, если не считать небольшой подробности, что на лестнице уже не дежурят ни Боб, ни Ал и что бутылки, которыми уставлен передвижной бар в кабинете, все до одной пусты. Остальное все на месте, поскольку обстановка, включая и опущенные шторы, принадлежала собственнику квартиры, а мистер Дрейк был не более чем довольно обременительным съемщиком. Не успел я устроиться за письменным столом, чтобы проверить, как выглядит мир с точки зрения старины Дрейка, как в дверь постучали, и в комнату вошел Стентон. Можно было бы сказать "вечный Стентон" - уж ему во всяком случае не угрожает насильственная смерть. - Я пришел представиться, сэр, и уведомить вас, что я к вашим услугам, - сообщает торговый директор гангстерской конторы, расплывшись в улыбке. - Рад, что вы живы-здоровы, Стентон. Особенно если учесть обстоятельство, что наш дорогой шеф так преждевременно нас покинул... - О, не будем преувеличивать, сэр, - мягко возражает специалист по финансовым операциям. - Смерть шефа вряд ли была для кого-нибудь ударом... кроме него самого... Небось сами знаете, он был представителем суровой школы. - А какая другая школа могла бы иметь место в такой области, как наша, Стентон? - Вы ведь знаете, как издавна рекомендуется облекать железные кулаки в бархатные перчатки, - отвечает директор. - А старый Дрейк забывал это делать. И вообще предпочитал приемы грубого насилия. - Означает ли это, что вы лично против насилия? - спрашиваю я с легким недоумением. - И да и нет, - уклончиво отвечает Стентон. - В нашем мире, естественно, насилие неизбежно. Однако все зависит от формы. Я же сказал вам: железные кулаки - великолепная вещь, но нельзя пренебрегать перчатками. Он умолкает и посматривает на меня слегка воспаленными глазами альбиноса, чтобы проверить мою реакцию. Потом, успокоеннный терпеливым вниманием, написанным на моем лице, добавляет: - Мой принцип, сэр, заключается в следующем: деньги - это великая сила. Самая могущественная. Следовательно, ее вполне достаточно для применения власти. В таком случае нужно ли прибегать к кулакам или пистолетам, содержать таких паразитов, как Ал и Марк, и иметь неприятности с полицией? Когда человек знает, что в твоей власти заплатить ему или оставить голодным, он готов уважать тебя и без помощи Ала и Марка. - Мне очень приятно констатировать, что ваши взгляды по данному вопросу весьма созвучны моим, - говорю я. Эта декларация воспринимается Стентоном с восторгом, поскольку он стремился именно к этому: выразить такие взгляды, которые бы соответствовали моим. Я решаю сменить тему. - А тот факт, что полиция рылась в бумагах Дрейка... не создаст ли это известных затруднений? - Финансовая документация, сэр, к счастью, находилась не здесь, а в кассе "Евы". - А разве касса "Евы" не подвергалась проверке? - В силу какого закона? - спрашивает Стентон. - Владелец "Евы", хотя и формально, я, а не Дрейк. - Ага, значит, вы теперь владелец и по существу. - Вашими бы устами, сэр, да мед пить. - И поскольку зашел разговор об "Еве", мне хотелось бы спросить: не считаете ли вы, что отсутствие мисс Грей в какой-то степени снижает уровень программы? - Разумеется! - восклицает Стентон с готовностью. - Хотите - верьте, хотите - нет, но я как раз намеревался вас спросить, не согласится ли мисс Грей снова вернуться к нам. - Думаю, что согласится, - отвечаю я. - Она по натуре уступчива. - Исключительно воспитанная дама. - Так что, Стентон, спокойно занимайтесь своим делом, - обобщаю я. - Да, естественно. Но из одного известного места мне намекнули, что в настоящее время шефом являетесь вы. - Да, но только положение мое в какой-то степени сродни положению английской королевы: царствую, но не управляю. Так что, повторяю, спокойно занимайтесь своим делом. Это последнее заявление уже окончательно приводит в восторг специалиста по финансовым вопросам, и он, угодливо поклонившись, ретируется из кабинета. По правде говоря, этот кабинет действует на меня угнетающе. Я отдергиваю шторы, чтобы впустить немного света, но интерьер от этого не становится более приветливым. Мерцающий свет дождливого дня вряд ли может соперничать с сиянием хрустальной люстры. И потом, все в этом кабинете мне напоминает старину Дрейка, как Линде в ее квартире все напоминает Марка. И попробуй тут утешиться мыслью, что причина не в кабинете, а в воспоминаниях, связанных с ним. Итак, с трудом дождавшись двенадцати часов, я направляюсь в заведение итальянца, где поглощаю отличный бифштекс с макаронами по-милански, который мне подносит в знак особого внимания сам содержатель ресторана. После этого я следую для небольших послеобеденных размышлений в родную "Аризону". - О, мистер Питер! - радостно восклицает добрая Дорис. И добавляет с сияющим лицом: - Какие трагические события, а? - Да, в самом деле, - бормочу я. - Но, к счастью, на вас лично они не отражаются. Наоборот, с каждым днем вы становитесь все более цветущей и соблазнительной. Я не раз говорил и готов повторить снова: здоровый дух в здоровом теле, - это вы, дорогая Дорис. - Ах, вы ужасный льстец, мистер Питер, - восклицает женщина не без выражения удовольствия на лице. - И все же, какие события, а? - Да, в самом деле, - соглашаюсь я. - События таковы, что и я, и вы теперь можем спать совершенно спокойно. И чтобы подкрепить эти слова соответствующими действиями, я отправляюсь по лестнице к себе в номер. "Принимайте корреспонденцию покойного и держите связь со мной", - сказал Мортон. Серьезное основание, чтобы торчать в кабинете на Дрейк-стрит, при условии, что корреспонденция может содержать в себе что-нибудь интересное. Только ничего интересного она не содержит. И это заранее известно американцу. А может, он имеет в виду те самые открытки из Вены? Да, в самом деле. Но Мортон должен быть идиотом, чтобы не сообразить, что эти почтовые открытки никогда не будут получены. Или же он считает идиотом меня. Открытки не будут получены в том случае, если операция потерпит крах где-то между Варной и Веной. Но они не будут получены и в том случае, если операция не потерпит крах. По той простой причине, что тогда само ЦРУ организует провал на приемном пункте в австрийской столице. Так что и в этом случае товара не будет, а следовательно, не будет и сообщения о товаре. Но почему тогда американец посадил меня сюда, в это уютное местечко, вместо того чтобы без излишних проволочек отправить прямо на кладбище? Почему он допускает, что партия может быть перехвачена до прибытия в Вену? Короче, операция должна быть повторена. И, следовательно, я ему еще нужен. Допустим и другой ответ, но я лично не очень убежден в его достоверности: Мортон намеревается использовать меня в будущем, меня и мою группу, состоящую из людей, готовых на все. Только для него я и мои люди - не более чем кучка криминальных типов, падких на деньги. А после того как провокация состоится, ЦРУ уже не нужны эти политически неблагонадежные типы, которые, кроме всего прочего, вероятно, возбудят подозрение местных властей. Есть еще и третий ответ. В том случае, если провокация удастся, Мортон мог бы меня использовать в качестве живого свидетеля, которого падкие на сенсацию журналисты охотно будут снимать и интервьюировать: агент, подосланный болгарами, принимает товар в Лондоне. Раскаявшийся грешник, готовый, как хорошо отлаженный автомат, повторять свои признания, сфабрикованные и отредактированные Мортоном. Но, поскольку грешник будет абсолютно не готов принять на себя эту роль, она неминуемо отпадет. Вместе с ней отпадает и грешник. Вероятнее всего первый вариант. А это значит, что я могу рассчитывать на известную неприкосновенность только до момента, когда Мортон получит сообщение, что провокация провалилась. А этот момент не за горами. С каждым днем мы неудержимо приближаемся к нему, к этому торжественному, трогательному и незабываемому мгновению, когда мы будем приглашены на собственные похороны. - Вы обещали мне помочь с визой, сэр, - позволяю я себе два раза напомнить своему новому шефу. - Да, да, не беспокойтесь, - пророкотал он в первый раз. - Для чего, черт побери, вам понадобилась виза именно сейчас? - спросил Мортон, когда я позвонил ему во второй раз. - Мисс Грей попросила меня сопровождать ее до Брайтона. Я тотчас же вернусь, разумеется. Но вы же знаете, что поездка с недействительным паспортом... - Отложите поездку, - отвечает сухо американец. - Кажется, я вам уже объяснял, что ваше присутствие здесь крайне необходимо. Я, естественно, подчиняюсь. Что мне остается делать? Тем более что мисс Грей не имела намерений посетить Брайтон или какое-нибудь другое место. В данный момент она очень довольна возобновлением выступлений в "Еве" и поглощена разучиванием нескольких новых песен. Я тоже занят. Главным образом тем, что жду у моря погоды. Это все же лучше, чем ждать виселицы. В начале ноября, в один вовсе не прекрасный, а дождливый день, в поздний послеобеденный час (если быть исчерпывающе точным), неожиданно зазвонил телефон: - Мистер Питер? - слышу я знакомый бас. - Что вы скажете, если я предложу вам вместе отужинать? У меня для вас хорошие новости. - Я польщен, что вы вспомнили обо мне, - стараюсь быть любезным я. - В таком случае ждите меня на углу Риджент-стрит и Пикадилли. Буду ровно в семь. Черный "плимут". Черный "плимут" мне знаком. Другое, однако, не известно. Хорошие новости... То, что хорошо для одного, увы, редко бывает хорошо для другого. Будем надеяться, что мне не поднесут новость об удачном завершении некой провокации. Ровно в назначенный час черный "плимут" появляется в условленном месте, на несколько секунд останавливается, и я оказываюсь рядом с Мортоном. Машина выезжает на Стренд, переезжает Темзу по мосту Ватерлоо и углубляется в лабиринты Южных кварталов. Название "Южные кварталы" может вызвать представление о юге, даже об экзотике у тех, кто не бывал на этой обширной лондонской территории. Мы едем вдоль реки, которая, впрочем, не видна, а лишь угадывается по веренице высоких портовых кранов, вздымающих над крышами свои хоботы. Потом сворачиваем в какой-то узкий проход между глухими фасадами складов и фабричными корпусами, слабо освещенными желто-зеленым светом газовых фонарей. Въезжаем в другую улицу, сворачиваем в третью. И всюду все те же глухие фасады, подслеповатый свет фонарей и узкие безлюдные тротуары. Такое впечатление, словно мы плутаем по мертвому городу. Наконец-то мы выбираемся из очередного закоулка, чтобы оказаться на небольшой площади, зажатой ржавыми оградами и брандмауэрами складских помещений. "Плимут" останавливается перед двухэтажным кабаком, словно специально подготовленным для съемок фильма по роману Диккенса. Над входом в заведение висит вывеска со старательно нарисованным кораблем. Горилла, на этот раз ловко исполняющая роль шофера, выскакивает из машины, чтобы открыть дверцу перед шефом, мне же представляется право выйти самому. Я вхожу в кабак, почтительно следуя за Мортоном, и вдруг из тишины пустынной вечерней улицы попадаю в скученность и галдеж ярко освещенного помещения. Парни и девушки с длинными всклокоченными волосами, в потрепанных джинсах, пожилые господа и дамы в скромных элегантных нарядах, квартальная шушера плюс скромный по составу, но оглушительный по производимым звукам оркестр из двух аккордеонов и одного банджо - все это ютится на нескольких квадратных метрах и усиленно хлещет пиво, хохочет и вопит, - нет, это вам не "Белый слон", этот Мортон просто спятил. К счастью или несчастью, он еще не совсем спятил, поскольку подходит к стоящему за стойкой хозяину заведения и делает мне легкий, но красноречивый жест, указывая на узкую лестницу в глубине заведения, которую я только сейчас замечаю. Мы поднимаемся наверх, стараясь не стукаться головами о низкий сводчатый потолок, и снова оказываемся в царстве тишины и уюта. Столики накрыты белоснежными льняными скатертями, на них фарфор и серебряные приборы, маленькие вазочки с цветами. Небольшие оконца выходят на реку с тусклыми вечерними тенями на воде и темными корпусами барж. Пожалуй, тишина в этом заведении - не особенно ходкий товар, а может, предлагается за очень высокую цену, потому что, если не считать две пожилые пары, ресторан пуст. Мы устраиваемся в углу возле окна и, поощряемые обходительностью кельнера, начинаем изучать меню. Ужин проходит почти в полном молчании, нарушаемом порой банальными фразами; их произносит главным образом американец. - Этот ресторанчик - на редкость спокойное место, - изрекает мистер Мортон. Или: - Этот дождик так заладил, что, видно, не перестанет до мая. Впрочем, лично меня длинные паузы и ничего не значащие фразы не особенно беспокоят, мне давно известно, что серьезные люди приступают к серьезным темам лишь за кофе. И я не ошибаюсь. - Я хотел сообщить вам кое-что, о чем неудобно говорить по телефону, - уведомляет меня американец. - Посылка прибыла в Вену этим утром, операция окончена. Он бросает на меня беглый взгляд, чтобы оценить впечатление, которое произвела на меня эта важная информация. Я встречаю ее, сохраняя полное спокойствие, и даже нахожу в себе силы пробормотать: - Слава богу! Хотя для меня это означает "черт побери". - Да, с этой историей наконец-то покончено, мистер Питер, - произносит Мортон, отпивая глоток кофе. И тут же добавляет: - Естественно, не без вашей ценной помощи. Низкий бас звучит безучастно. И, может быть, как раз именно эта безучастность, какой бы она ни казалась непринужденной, порождает в моем сознании вопрос. Неужели столь безучастное отношение к столь желанной победе в порядке вещей? В конце концов, может, это вопрос темперамента. Может быть. Мы допиваем кофе в полном молчании. А когда американец платит по счету, я решаюсь спросить: - И это все, что вы хотели мне сообщить? - А вы что ожидали? - смотрит на меня шеф с любопытством. - Ничего особенного. Но вы сказали по телефону, что сообщите "хорошие новости", а до сих пор я узнал только одну. - Да, вы правы. В самом деле, есть у меня и вторая новость, которую вы узнаете чуть позже. Речь идет о вашем будущем. И на этот раз вы, я думаю, наконец-то оставите вашу подозрительность, во всяком случае по отношению ко мне. Я в самом деле позаботился о вашем будущем, мистер Питер. Он бросает взгляд на часы и замечает: - Думаю, нам пора. Мы снова спускаемся в преисподнюю первого этажа, где между тем гам удвоился благодаря совместным усилиям черного пива и виски. Затем молча садимся в машину, и шофер, который, кажется, все это время сидел за рулем, снова ведет ее по мрачному лабиринту узких проходов между глухими стенами фабричных корпусов и складов. Я не могу понять, как и куда мы едем, поскольку совсем не знаю этот район, к тому же струи дождя так плотно заливают ветровое стекло, что "дворники" едва справляются с ними. И когда машина наконец сворачивает в какой-то темный проход и немного погодя останавливается, я абсолютно не представляю, где мы находимся. - Здесь мы встретимся с человеком, в распоряжении которого мы впредь будем находиться, - говорит Мортон, на этот раз выбираясь из машины самостоятельно. Я следую за ним, а горилла и на этот раз остается в машине. Мы входим в темный подъезд какого-то большого здания, которое скорее похоже на склад, чем на контору, где ведутся деловые разговоры. Помещение тонет во мраке, если не считать маленькой лампочки вправо от входа, освещающей узкую железную лестницу, которая винтообразно поднимается вверх, как на больших пароходах. - Сюда, - командует американец и ведет меня к лестнице. И когда мы подходим к ней, он рявкает, отступая в сторону: - Идите наверх!.. Чего ждете? Да, чего я жду? Вряд ли стоит труда исповедоваться по этому вопросу, точно так же, как не стоит и возражать. Короче, я начинаю подниматься вверх по этому корабельному сооружению, пока не оказываюсь на втором этаже, представляющем собой огромное помещение без окон, слабо освещаемое несколькими лампочками, вмонтированными в высокие бетонные колонны, поддерживающие потолок. - Место, несколько необычное для деловых встреч, - опережает меня Мортон, прежде чем я успеваю открыть рот, - но вы сами понимаете, что эта встреча несколько иного характера. Он ведет меня через зал, в глубине которого, насколько позволяет полумрак, виднеется какая-то дверь. Но мы не доходим до двери, а останавливаемся на полпути, и шеф поясняет: - Будем ждать здесь. Мне не остается ничего другого, как ждать, и я предоставляю американцу заботу о продолжении нити разговора. - Вы оказались правы, мистер Питер: посылка потянула ровно пятнадцать килограммов. - Приятно слышать, - отвечаю я. - Вероятно, вам станет еще приятнее, когда я вас уведомлю о содержании посылки. Пятнадцать килограммов чистого крахмала, мистер Питер. - Вы уверены? - спрашиваю я, не выказывая удивления. - Абсолютно. И текст шифрованной телеграммы у меня в кармане. Я показал бы вам ее, но в этом нет надобности. - В сущности, все возможно, - говорю я, немного подумав. - Старина Дрейк однажды выкинул подобный номер. Только тогда крахмала было десять килограммов. - Да, мне это известно, - кивает Мортон. - Но в данном случае это не номер старины Дрейка. Нам досконально известно, что с исходной базы в Варну был отправлен героин, а не крахмал. И совершенно ясно, что героин превратился в крахмал по пути из Варны. - Странно... - Странно может быть для нас. Но не для вас. Однако теперь странное для нас становится легко объяснимым. - Не смею интересоваться вашими гипнозами, - пытаюсь выиграть время я, - могу сказать только то, что говорил в свое время Дрейку: мои люди абсолютно не интересуются вашим героином. По той простой причине, что использовать его в Болгарии нет никакой возможности. - Знаю, знаю, я уже слышал об этом от вас, - довольно нетерпеливо прерывает меня Мортон. - Я даже был склонен вам верить. Только времена эти безвозвратно прошли, мистер Питер. Он смотрит на меня в упор, в его тяжелом взгляде светится откровенная злоба. - Мы думали, что имеем дело с бандой контрабандистов, тогда как, в сущности, это была ваша разведка... Мы совершили ошибку... Роковую ошибку, надо признаться... - Разведка? - спрашиваю я наивно. - Вы думаете, что органы разведки будут тратить время на какую-то торговлю наркотиками? - Но вы тоже совершили роковую ошибку, мистер Питер, - продолжает американец, пропуская мимо ушей мое замечание. - Верно, вы очень удобно устроились в тылу противника. Только забыли обеспечить себе выход на случай крайней необходимости. И теперь вы заплатите за все. Или получите по заслугам, - если для вас предпочтительнее такой оборот речи. - И вы еще осмеливались упрекать меня в подозрительности... - произношу я с горечью. - Да, вы подумали о выходе лишь тогда, когда все двери были уже крепко заперты, - продолжает развивать свою мысль Мортон, - и хотя я не питаю особой слабости к юмору, меня просто разбирает смех, когда я вспоминаю ваши наивные попытки получить визу, причем не через кого-нибудь, а через меня. Для путешествия, которое вам предстоит, у вас не будет абсолютно никакой необходимости в визе, мистер Питер! Он умолкает, смотрит на часы, потом в глубину зала, тонущего в полумраке, и говорит: - Полагаю, что человек, о котором идет речь, может появиться в любой момент. Поэтому я хочу воспользоваться случаем и не быть к вам слишком строгим хотя бы в последний раз, несмотря на то, что вы этого, конечно же, совсем не заслуживаете. Отпустить вас на все четыре стороны или предложить вам место в нашей системе - это может решить только высшая инстанция. Но в моей власти даровать вам жизнь - я надеюсь, вы даете себе отчет в том, что в данный момент имеете все шансы ее потерять. Значит, все-таки еще есть одна маленькая дверца, должен был бы сказать сам себе я. Но я не делаю этого, поскольку достаточно ясно сознаю, что это всего лишь воображаемая дверца, мираж для дураков. В этот момент мне кажется, что в глубине зала мелькает какая-то легкая тень. Неясная тень, которая появилась на мгновение и исчезла за ближайшей бетонной колонной. Возможно, мне это просто показалось, только вряд ли, я вижу, как Мортон устремляет свой взгляд в том же направлении. - Итак, я готов подарить вам жизнь, мистер Питер. - Мортон снова садится на своего конька. - При одном единственном, но непременном условии: вы нам выложите все, что знаете, так сказать, "всю подноготную". Факты, технические подробности и - самое главное - имена. Совсем не трудно, правда? - В самом деле, - спешу я согласиться, - но только в том случае, если бы я располагал нужной вам информацией. А я ею не располагаю. И просто не вижу, как бы я мог заслужить высокую честь, которую вы мне оказываете, принимая меня не за того, кем я в действительности являюсь... - Прекратите вашу болтовню, - обрывает меня Мортон, не замечая, что я, вроде бы бесцельно тычась в разные стороны, приближаюсь к нему почти вплотную. - Говорите прямо: да или нет? - Вы сами понимаете, сэр, что в данный момент я сгораю от желания сказать "да". Но после моего "да" на меня посыпятся вопросы, я буду вынужден лгать, поскольку мое вранье будет из той области, которая, как я уже вам сказал, для меня терра инкогнита... - Ни с места! - предупреждает меня американец, на этот раз заметивший мое продвижение к нему. И уже громче кричит: - Выходите, дорогой! Мистер Питер хочет вас видеть! Не успевает заглохнуть эхо этого зова, прокатившееся по пустому залу, как из-за бетонной колонны бесшумно возникает фигура худощавого мужчины в черном плаще, в черной шляпе и с каким-то черным предметом в правой руке. Мужчина, лениво жуя пресловутую резинку, устремляет на нас взгляд своих немигающих глаз. Чрезвычайный и полномочный посланник смерти. - Ни с места! - гремит новая команда. Но на этот раз командую я. Поскольку в то мгновение, когда Мортон позвал Марка и бросил взгляд на противоположную колонну, я встал за его спиной и упер дуло пистолета ему в поясницу. Маневр, который я до мельчайших подробностей перебирал в уме в течение всего нашего разговора с полным сознанием того, что этот маневр ни к чему не приведет. Ведь если даже допустить, что мне удастся как-нибудь выбраться из этой ловушки, передо мной немедленно возникнет следующий вопрос: а дальше что? В первую секунду американец вроде бы еще не осознает свое положение и даже невольно тянется рукой к заднему карману, поэтому я вынужден повторить немного тверже: - Ни с места, Мортон! Не то я разряжу всю обойму вам в спину! Причем из пистолета старого Дрейка. При этих словах во избежание возможных неприятностей я сую руку в задний карман американца и достаю спрятанный там пистолет. - ...старого Дрейка... - слышу я эхо собственного голоса. Однако источник эха - не стены помещения, а губы Марка. - Вы убили старого Дрейка, да? В первый момент я думаю, что вопрос относится ко мне, хотя это маловероятно, так как темные мертвенные глаза Марка смотрят на американца. И тогда мне приходит в голову, что все-таки одно живое существо испытывало чувство привязанности к покойному гангстеру. И это существо - человек в черном плаще и с куриными мозгами, посланник смерти. Рука Марка медленно поднимается, и дуло черного предмета направляется в грудь Мортона, которого я в данный момент использую в качестве живого щита. - Не играйте с оружием, Марк!.. Какая муха вас укусила?.. - взвизгивает американец, внезапно переходя с басового регистра на более высокий. Ответ противника краток, но категоричен: два выстрела, звук которых ослаблен заглушителем, но результат налицо, поскольку полное тело передо мной покачнулось, и я хватаю его под мышки, чтобы задержать перед собой, потому что пистолет Марка все еще направлен в нашу сторону и уже, верно, нацеливается на меня. Надо удержать... Но попробуйте удержать на весу стокилограммовое тело, когда оно превратилось в инертную массу... Оно все сильнее тянет меня за собой и вот-вот выскользнет из рук... Еще секунда - и я стану мишенью для убийцы. "Нужно стрелять первым, и немедленно", - проносится у меня в голове за какую-то долю секунды... Вероятно, это была бы моя последняя предсмертная мысль - довольно грубая для такого трогательного момента, - если бы неожиданно из-за колонны чудом не появилась неизвестная рука, которая решительным, не терпящим возражения движением обрушилась на темя Марка. На темя, которое вряд ли осталось бы целым и невредимым, если бы не смягчающая удар роль шляпы. Вот почему так полезно носить шляпу. Не знаю, нужно ли объяснять, что вслед за упомянутой рукой из-за колонны появляется Борислав. Путь нашего отступления не усыпан розами, но все обходится без особого риска. Если не считать, разумеется, риск сломать себе ногу. Отступление проводится не через вход, где стоит "плимут" с гориллой, а через зияющее над Темзой отверстие, к которому ведет металлическая лестница. Мы кое-как спускаемся на землю в полной темноте, перебираемся в предназначенный для грузовиков проезд, оттуда попадаем на узкую улочку, где Борислав припарковал свой "форд". Дальше, как вы понимаете, идут в ход современные средства передвижения, пока мы не подъезжаем к речной пристани, до отказа забитой баржами. Выйдя из машины, мы пересаживаемся в небольшую моторную лодку, где нас ждет молодой парень в темной фуражке. - К пароходу? - спрашивает парень. - Можно и к Интеллидженс-сервис, - отвечает мой приятель. Но поскольку наш парень не знает, где точно находится этот институт, он ведет лодку к пароходу. Мы движемся по середине реки, чтобы не наткнуться на скученные возле берегов корабли и баржи. По обе стороны медленно проплывают и остаются позади темные громады зданий и вздымающиеся ввысь корпуса исполинских кранов. Вдали на фоне мерцающего неба, затянутого влажной пеленой дождя, уже проступают две мрачные башни Тауэра. - Сигареты есть? - спрашивает Борислав, словно мы находимся не на середине Темзы, а в кабинете генерала. Он бесцеремонно запускает пальцы в мою пачку, вынув оттуда сигарету, закуривает и некоторое время молча затягивается, как делают все заядлые курильщики, бросившие курить. - Я слежу за этим Мортоном еще с утра, - объясняет мой приятель, усаживаясь на сиденье, - потому что мы знали: сегодня утром операция провалится, о чем Мортон тут же будет уведомлен. И как только он будет уведомлен, он тут же возьмется за тебя. Значит, он приведет меня к тебе. - Вполне логично, - замечаю я. - В принципе - да, но все это время я думал: а вдруг, пока я кручусь возле дома этого типа, какой-нибудь другой тип уже сводит с тобой счеты. - Тоже логично, - снова подтверждаю я, - но не знаю, говорил ли я тебе, что мой девиз умирать - только в крайнем случае. - ...и только тогда, когда "плимут" остановился на Риджент-стрит, и я увидел тебя, на душе отлегло. - Интересно все же, как произошел сам провал... - бормочу я себе под нос. - Думаю, это было шикарное представление. Есть сведения, что пресса была предварительно подготовлена к небывалой сенсации: "Коммунисты отравляют свободный мир", "Героин - секретное оружие социалистической Болгарии". Представляешь, журналисты, телевидение, кинокамеры... И в заключение - пятнадцать килограммов крахмала... Он умолкает, чтобы покрепче затянуться сигаретой, потом добавляет: - Но это только одна сторона провала. Вторая уже подготавливается: множество документов, справок, фотоснимков... Хотя об этом - завтра. - Это твое "завтра" напомнило мне об одной песенке, - говорю я, - и об одной даме. Все-таки мне следовало бы с ней проститься... - Он, видите ли, собирается прощаться... Да ты в своем уме? - возмущается Борислав. Я в своем уме. Но ничего не могу поделать со своей памятью. Особенно теперь. Ведь прошлое встает перед нами именно перед лицом смерти, а при каждом отъезде навсегда - что-то в тебе умирает. Что-то умирает, остаются воспоминания. О хорошем и о плохом. Неприятно отчетливые и совсем смутные, они сливаются одно с другим, возникают и меркнут, подобно расплывчатым отражениям в темной глади Темзы, по которой с мерным рокотом несется наша моторная лодка. Горделивая Линда со своими страхами; Бренда с ее фальшивой грацией; добрая Дорис - здоровый дух в здоровом теле; и добрый старина Дрейк, одинокий вдовец; и Марк, посланник смерти, и Джо, и Майк, и мистер Оливер, и Кейт, и Хильда, и Стентон. Не стоит перечислять многочисленных горилл и всех остальных представителей фауны зоосада под названием Дрейк-стрит и оплакивать всех покойников из ЦРУ. Все эти люди... опасные и безобидные, палачи и жертвы, хитрецы и простачки, те, кто все еще бродит по улицам этого города, чей темный силуэт четко вырисовывается на мерцающем небосклоне, и те, кто, подобно нам, отправились в плаванье вниз по Темзе, только на несколько вершков ниже уровня реки, ведь каждое путешествие подобно умиранию, но случаются и такие путешествия, которые равны полному умиранию. - Ты, Борислав, смотришь на жизнь слишком прозаически, - укоряю я его. - У каждого есть воспоминания... Но Борислав, который привык к подобного рода замечаниям, довольствуется тем, что решительным жестом швыряет в реку докуренный до самого фильтра окурок сигареты. Потом плотнее запахивает плащ и, подняв глаза на внезапно прохудившееся небо, залитое электрическим сиянием, констатирует: - Опять льет. Богумил РАЙНОВ УТРО - ЕЩЕ НЕ ДЕНЬ 1 Не знаю, как в других сферах человеческой деятельности, но я давно убедился, что в нашей значительно больше историй, которые хорошо начинаются, нежели таких, которые хорошо заканчиваются. Вообще в наших кругах поговорка: "Утро день определяет" - не очень популярна; чем больше проходит лет, тем больше убеждаешься, что солнечное утро не всегда предвещает погожий день. Конечно, наша профессия такова, что надо предвидеть все и носить зонтик даже тогда, когда над головой безоблачное небо. Иначе говоря, работаешь по детально разработанному плану, но при этом всегда имеешь запасные варианты на случай, если события будут развиваться не так, как предполагал. А когда ты вынужден что-то решать немедленно, перед угрозой опасности, шансы ошибиться невероятно возрастают. Автострада Брюссель - Льеж, по которой я сейчас еду, просторная и удобная, даже скучно держать руль, и наверное, именно скука наводит меня на такие размышления - не очень-то интересные и не такие уж новые. И думаешь обо всем этом машинально, без эмоций, особенно когда, как в данном случае, операция позади и была она осуществлена почти по плану. А такое, как я уже говорил, случается не каждый день. Напряжение и опасность уже миновали. Впереди спокойное возвращение. Две тысячи километров пути - этого достаточно, чтоб спало нервное напряжение и ты снова почувствовал, что жизнь не такая уж и плохая вещь. Почти настоящий бельгийский паспорт, хороший автомобиль с отличным мотором, наконец - чудесная погода. Заметив впереди ресторан, я медленно отпускаю педаль газа. Сбавляю скорость, и делаю это очень своевременно - как раз на повороте к ресторану стоит мужчина и подает мне знак остановиться. Это Борислав. Мы с Бориславом выполняли совместную работу и прошлым вечером распрощались до скорой встречи на родине, хотя и не очень надеялись на это. И вот встреча состоялась: даже слишком быстро. Настолько быстро, что, увидев, как мой товарищ торчит на обочине шоссе, я почувствовал, как похолодело у меня в груди. Такое случается и с людьми нашей профессии. Даже если ты успешно завершил операцию. Останавливаюсь на мгновение, чтобы дать возможность Бориславу устроиться рядом со мной, затем резко нажимаю на газ и включаю кассетный магнитофон. - Чем ты меня обрадуешь? - спрашиваю своего коллегу, когда бас покойного Армстронга заглушил рокот мотора. - Срочное распоряжение из Центра. Ты должен вырвать Радева из Мюнхена. - Какого еще Радева? - Да Петко Земляка. Неужели не помнишь? Как не помнить, когда мы вместе работали! Только я помню его как Земляка, а не как Радева. Невысокий, смуглый, с поседевшими волосами, лицо всегда какое-то печальное; он имеет привычку называть каждого "земляком". Не удивлюсь, если он, и обращаясь к баварцу, скажет: "А, земляк!.." Медленно веду автомобиль по крайней полосе справа, предназначенной для таких, как я, черепах, и краешком глаза наблюдаю в зеркальце, что делается сзади, пока Борислав, как всегда лаконично, излагает суть дела: - Радев занимался какими-то эмигрантами. Они раскусили его, втянули в грязную уличную драку, обвинили в вооруженном нападении и напустили на него полицию. Ему удалось выскользнуть, и он скрылся в толпе. Твое задание - найти его. - Пустяки, - говорю я. - Мюнхенская толпа вряд ли превышает полтора миллиона человек. Пустяки это или нет, но я чувствую, что истома в груди начинает отступать. Хорошо хоть, что все остальное у меня закончилось. А что касается нового задания, которое только что возникло перед тобой... то у нас так заведено: одно кончается, другое начинается. - Ищи его в "Кауфхофе", - слышу голос Борислава, который старается перекричать бас певца. - Он должен крутиться где-то там. В "Кауфхофе" Радев встречался со своим связным - Лазаровым, ты его знаешь... Следовательно, это единственное место, где его можно найти. - Почему же сам Лазаров не поискал его? - Потому что он влип в ту самую историю, только с ним еще хуже: его задержали. - В какое время они встречались в "Кауфхофе"? - Об этом они договаривались между собой. Посидишь и подождешь. - Чтоб сказать ему "добрый день"?.. - Может, вообще ничего не скажешь. Достаточно и того, что передашь ему паспорт на новую фамилию. Документ уже готов. Получишь его в Висбадене. Запомни адрес. Борислав медленно выговаривает адрес, и я, прежде чем зафиксировать его в памяти, вслух повторяю, чтоб не произошло какой-то ошибки. Потом подытоживаю: - Погорел, бедолага. - Но не так, как ты в Копенгагене, - напоминает Борислав. Он из тех людей, которые всегда успокаивают себя тем, что бывает еще хуже. - В Копенгагене? О чем это ты? - А ты даже не помнишь, что когда-то был в том городе? - Возможно, и был. Вылетело из головы. - Если ты в самом деле забыл, то с тобой все хорошо. Как хорошо было бы, если б мы могли стирать из памяти плохие воспоминания! Какое-то время в автомобиле слышен лишь хриплый речитатив певца, который, не переводя дыхания, переходит от "Хелло, Долли" к "Мекки Мессер". Я поглядываю в зеркальце. За спиной у нас время от времени возникают автомобили, быстро догоняют и исчезают. Словно издалека, слышу голос Борислава: - Может, ты все же развернешься на каком-то перекрестке и отвезешь меня назад. Я не собираюсь переходить границу. - Не волнуйся, я тебя не перевезу через границу, - рассеянно бросаю я. Совсем рассеянно, ибо в этот момент я занят тем, чего вообще не следует делать, - представляю себе, что может случиться. Пообедать я остановился уже на территории Федеративной республики. Время обеда давно прошло, и я могу блаженствовать в полупустом ресторане, зная, что тебя обслужат без лишней задержки. Столик мой возле огромного окна, откуда открывается вид на соседний сосновый лес. Борислав напомнил мне ту датскую историю. Датская полиция разыскивала меня, обвиняя в убийстве, к которому я был непричастен. Агенты ЦРУ подстерегали меня, чтобы свести счеты. Никакого пути к отступлению. Никакой связи с Центром. И к тому же гнетущее сомнение - что, если Центр давно уже считает меня предателем? Погибнуть от чужой пули на чужой земле - это обычный риск для людей моей профессии, но остаться в памяти своих изменником... Развязка тогда немного затянулась, мастерски организованная тем ужасным человеком - Сеймуром, который и до сих пор приходит иногда ко мне во сне со словами: "У вас нет никакого выхода, Майкл. Вы в западне..." Думать про Сеймура и одновременно с аппетитом есть - невозможно. Но от кофе в голове проясняется, и мои мысли переключаются на теперешние события. Заполненная заботами повседневность - лучшее лекарство от плохих воспоминаний. Мысль о том, что сейчас Петко Земляк скрывается в Мюнхене так же, как я когда-то скрывался в Копенгагене, заставляет меня быстро рассчитаться и снова выехать на шоссе. В Висбаден я прибываю еще засветло. По старой привычке сперва еду по указанному адресу, осматриваю место, не останавливаясь. Тихая улочка в тихом жилом квартале. Вот и нужный мне одноэтажный дом с маленьким садиком. Опасность быть замеченным и зафиксированным тут намного больше, чем на многолюдном бульваре. Добравшись до торговых улиц, не сразу нахожу место для стоянки в маленьком переулочке. С полчаса жду в какой-то пивной, пока стемнеет, и снова еду по указанному адресу. Металлическая калитка сада оказалась открытой. Вхожу и нажимаю на звонок. Ни звука. Звоню снова. На этот раз слышно, как поворачивают ключ, затем отодвигают засов, снимают цепочку; наконец появляется женское лицо. Выражение его не очень приветливо. - Господин Шмитхаген дома? - спрашиваю я. - Его нет. - Он мне нужен по поводу автомобиля. - Я же вам сказала: его нет. Кажется, я оторвал ее от телевизора, потому-то она явно не желает продолжать разговор. - Разве он вас не предупреждал, что его будут искать по поводу автомобиля? - настаиваю я, пристально глядя на нее. Мой пристальный взгляд, видимо, освобождает ее от телевизионного гипноза, и она бормочет: - Собственно, да. Говорил, чтоб вы приехали завтра утром. "Завтра утром" - это не раньше семи часов. А еще надо проехать пятьсот километров до Мюнхена. Даже при наилучшем развитии событий встреча с Петко до обеда не состоится. Но и тут крутиться и привлекать внимание соседей не следует. Трогаюсь снова в центр, оказываюсь на какой-то площади с церквушкой и сквером. Ночь, цепочка уличных фонарей, красная неоновая надпись: "Кюраско". Наконец хоть что-то знакомое среди этой чужой обстановки! Рестораны Кюраско известны своеобразным меню: в них подают только жареную говядину, причем тех животных, которых специально откармливают в Аргентине. Прохожу в центр зала в поисках свободного места и вдруг слышу знакомый голос: - Вы одни, Майкл? Первое впечатление такое, словно я сплю и надо немедленно проснуться. И сразу возникает желание превратиться в невидимку. - Один, Уильям. - В таком случае прошу ко мне. Я тоже один. И чтоб я не подумал, что он набивается ко мне в компанию, Сеймур добавляет: - Все равно не найдете свободного столика. Это последний. Да, это Сеймур. Такой же, каким я помню его по Копенгагену, такой, каким я его вижу в своих снах. Седоватые волосы, серые холодные глаза, мужественное лицо с чуть заметным выражением уныния. Мне не остается ничего другого, как играть в непринужденность. Неторопливо опускают на стул напротив и спрашиваю: - Вы уже заказали? - Нет. Ждал вас. - На его тонких губах появляется что-то похожее на улыбку. - Конечно, я вас не ждал. Но знаете, Майкл, я всегда был уверен, что мы когда-то еще увидимся. - Вы мне льстите, Уильям. Я думал, что вы уже давно забыли обо мне. - Для меня в самом деле было бы удобнее забыть вас. Да что поделаешь: я никогда не забываю свои поражения. Уильям протягивает пачку "Кента" и сам по старой привычке зажимает сигарету в правом углу рта. - Чтоб не испортить вам аппетит, хочу сразу сказать, что та история в Копенгагене для меня - дело прошлое. Нет, я ее не забыл, однако уже давно сдал в архив. Следовательно, можете спокойно есть филе с полной уверенностью, что вам ничто не угрожает. - Другого я от вас и не ждал, Уильям. - Конечно, когда некоторые инстанции узнают, что вы продолжаете подвизаться в этой части света, это, наверное, им не очень понравится. Но я не уполномочен заниматься вами и в данный момент нахожусь тут по чисто личному делу. - Я также, Уильям. - Так еще лучше. Следовательно, будем считать, что мы с вами - двое туристов, которые познакомились когда-то во время отпуска и встретились снова во время второго отпуска. - Отпуск - чудесная вещь, - соглашаюсь я. - Хотя, между нами говоря, тот первый отпуск чуть не стоил мне жизни. Он молча смотрит на меня, сощурив правый глаз от дыма сигареты, что торчит в углу его рта. Потом, немного поколебавшись, говорит: - Может, мне бы и не следовало вам этого говорить, потому что вы не поверите, но фактически своей жизнью вы обязаны мне, Майкл. - Я не сомневаюсь в этом. - Не собираюсь переубеждать вас, но так оно и есть. Если бы я провел операцию по вашему задержанию как следует, вас непременно поймали бы. Но я провел ее кое-как. Это вас и спасло. - В таком случае я не знаю, как понимать ваш жест. - Все очень просто. Это негласная благодарность за ваш собственный жест в тот вечер, на квартире. У вас была возможность ликвидировать меня, но вы удовлетворились тем, что усыпили меня. - Даже не предполагал, что заслужил благодарность с вашей стороны. - Вы считаете моим поражением то, что вы убежали. Нет, мое поражение в том, что я не смог сделать из вас своего человека. Потом ваша судьба меня особенно не волновала. Игра закончилась. Какой же смысл бросать вас на съедение зверям! В какой гостинице вы остановились? - спрашивает Сеймур. - Ни в какой. Я только что прибыл. - Я бы вам посоветовал "Черного козла". Я - в нем. - Это близко? - В двух шагах отсюда. Останавливаться в гостинице не предусмотрено моим предыдущим планом, однако я уже выбит из колеи плана и пребывают в ненадежной зоне импровизации. "Черный козел" в самом деле оказался совсем рядом. Вопреки моим надеждам, администратор сообщает, что есть свободная комната. - Ну, Майкл, я пошел, - бросает Сеймур. - Возможно, завтра утром не увидимся, поэтому - счастливого пути. - Вам также, - отвечаю я. - Пойду подгоню автомобиль. Я выхожу из гостиницы и медленно отправляюсь улицей, убедившись, что никто не идет за мной следом. Потом сворачиваю в первый же переулок и какое-то время наблюдаю. В самом деле - никого. До площади, где остался мой автомобиль, не больше трехсот метров, но я петляю, втрое увеличивая это расстояние, верный правилу, что кружные пути иногда короче прямых. Закончив все эти привычные для меня маневры, я подхожу к церкви и из темноты сквера изучаю обстановку вокруг автомобиля. Сажусь в БМВ и выбираюсь из вереницы автомобилей, чтоб отправиться в уже знакомый мне жилой квартал. Окна того дома, который меня интересует, темны. А впрочем, не совсем темны. В крайнем справа вспыхивают мерцающие цветные отблески, свидетельствуя, что телевизор до сих пор работает. Ставлю машину подальше от уличных фонарей, но ближе к дому, чтоб следить за входом. "Он вернется поздно ночью", - сказала женщина критического возраста. Будем надеяться, что она не брякнула это наугад и что Шмитхаген еще не пришел. Снова обдумываю свои дальнейшие действия, делаю это главным образом для того, чтоб не заснуть. Без четверти час наконец вижу мужчину, который приближается к садовой калитке. Однако на этот раз калитка заперта, и, пока он ее отпирает, я оказываюсь около него. - Господин Шмитхаген... Мужчина вздрагивает, но не утрачивает самообладания. - Я пришел за машиной. - В такое время? - взволнованно говорит мужчина, невольно нарушая текст пароля. - Я пришел за серым "мерседесом", - заканчиваю я свою часть пароля. - ...не пришли ли вы за черным "вольво", - добавляет Шмитхаген. - Только, боже мой, в такое время... Идите вслед за мною. Хозяин обходит дом и ведет меня во внутренний двор. - Я не могу принять вас в доме, - тихо предупреждает меня Шмитхаген, прежде чем провернуть ключ в замке. - Проснется жена. Сядьте вон там, на скамье. Через пять минут он уже сидит рядом со мной, а я прячу во внутренний карман толстый конверт. В конторке "Черного козла", как я и надеялся, произошла смена. Сонный дежурный вежливо выслушивает мое объяснение - к сожалению, я вынужден немедленно выехать. Холл пуст. Улица перед гостиницей - тоже. Сажусь в автомобиль и трогаюсь. Фары прорезают во мраке световой туннель, и я лечу в этом туннеле вот уже столько времени под равномерное гудение мотора, словно оторванный от окружающего мира, и только сине-белые дорожные знаки напоминают о том, что окружающий мир еще существует: Умлайтунг - поворот, Аусфарт - выезд из населенного пункта, "Нюрнберг - 75 км"... Гоню автомобиль со скоростью двести километров в час - не потому, что надо очень спешить, а потому, что большая скорость возбуждает нервы и не дает уснуть за рулем. Не доезжая до предместья Мюнхена, сворачиваю с автострады на узенький проселок и останавливаюсь около соснового леса; выключаю мотор автомобиля и пробую сделать то же самое с мотором в голове: на сон у меня осталось ровно два часа. Первый из этих двух часов проходит в каком-то идиотском разговоре: "Вы один, Майкл?" "Один или нет, какое вам до этого дело, Уильям?" Да, кажется, постепенно я засыпаю, потому что, когда в моем мозгу звонит будильник, стрелки на циферблате часов показывают семь. Закуриваю сигарету, чтобы окончательно проснуться, и снова выезжаю на шоссе. В Мюнхен я прибываю как раз вовремя. Пью кофе - затрачено четверть часа, еще четверть на то, чтоб найти место для автомашины. Но вот я уже стою перед универмагом "Кауфхоф" - за пять минут до торжественного открытия дверей к сокровищам серийной продукции. Если бы "Кауфхоф" был лавочкой галстуков или газовых зажигалок, все было бы очень просто. Стоишь где-нибудь поблизости, так чтобы в поле зрения попал тротуар перед входом, и ждешь, пока появится Радев. В "Кауфхофе" есть и галстуки, и зажигалки. Но, к сожалению, там есть еще миллион других вещей, ибо это четырехэтажный универмаг, который тяжело даже обойти - где уж там все разглядеть! Для начала я мог бы воспользоваться методом элиминации: исключить секторы, где по той или иной причине Земляк вряд ли мог быть. Например, отделы женской одежды. Толкаться там - значит все время попадаться людям на глаза. В те джунгли платьев, костюмов и юбок редко проникают мужчины, а если и проникают, то держатся около своих жен. Или этаж ковров - там слишком мало покупателей, чтобы остаться незамеченным, если задержаться немного дольше. Или огромный сектор парфюмерии и косметики, где продавщицы все время предлагают вам свою помощь. Или первый этаж - гастрономия, - где нескончаемый людской поток не позволяет задержаться на одном месте. Итак, порядочно секторов магазина отпадает. Остается сравнительно небольшое число отделов, на которых можно сосредоточить внимание. Книжный отдел. Вполне естественно, люди тут задерживаются дольше, разглядывая альбомы с цветными снимками. Стенды с сувенирами. Тут также можно бродить сколько хочешь, не вызывая подозрения, ибо выбор сувениров - вещь сложная и деликатная в том отношении, что никогда не найдешь того, что ищешь. Этаж модной одежды для мужчин, где каждому разрешено тратить время, созерцая товары. И наконец, кафе на верхнем этаже - людей там не очень много и не так уж мало, короче говоря, вполне подходящее место для кратковременной встречи, участники которой не стремятся быть зафиксированными в памяти человечества или в архивах полиции. Элиминация - чудесный метод, которым пользуются миллионы. Объекты моих наблюдений сведены до минимума - десяток мест, разбросанных на четырех этажах магазина. Вот если б можно было раздробить и себя на десяток частей, чтоб одновременно быть везде, - тогда все было бы хорошо. Так я размышляю, делая пробный обход этажей магазина. Потом снова стою у входа. Ведь попасть в "Кауфхоф" можно только через входную дверь, и значит, это надежнейший контрольный пункт. Одна беда - тут два входа с двух разных улиц. Я стою около одного из них, куря сигарету и оглядывая толпу. Надо искать оптимальные решения проблемы, а не торчать перед этим входом, тогда как Петко может пройти вторым. Две женщины, видимо, не найдя в магазине того, что искали, разговаривают, остановившись рядом со мной. - Лучше заглянем к Херти, - говорит одна. - Или в другой "Кауфхоф", - предлагает ее подруга. Следовательно, существует еще и второй "Кауфхоф". Надо решить - обходить их целый день по определенному графику или рискнуть и задержаться в одном из них. Короче говоря, попробовать самому найти Радева или дать ему возможность найти тебя. Оба способа имеют свои плюсы и минусы. Первый, если посчастливится, скорее даст результаты, но может случиться и такое, что мы разминемся. Хотя, если двое ходят по одним и тем же местам, они не могут разминаться бесконечно. Конечно, остановиться на углу и торчать там до полного отупения - способ намного надежней. Но топтанье целый день на одном месте бросается в глаза. А мне никак не хочется привлекать внимание. Мысль о том, что не стоит привлекать к себе внимание, возникает одновременно с тем, что я замечаю, как молодая женщина, остановившись около магазина напротив, мастерски распределяет свое внимание между дамскими сумочками и моей персоной. Если учесть, что в витрине сумочки самые модные, то сам факт, что мною интересуются в такой же степени, как и ими, должен был бы меня радовать. Первый порыв в таких случаях общеизвестен: раствориться в толпе. Однако я давно уже перерос возраст первых порывов, так же как и возраст иллюзий. Начинаю довольно нахально разглядывать даму. Внешне она не богиня, но заслуживает внимания: слегка скуластое округлое лицо, другие части тела еще округлей. Одним словом, породистая немка. Мой нахальный взгляд сразу же замечен и расшифрован. Вместо приветливой улыбки, женщина поворачивается ко мне спиной и медленно удаляется. Она не из тех, кто занимается любовью. Теперь как раз время скрыться в толпе. Надо оставить этот квартал хотя бы временно, чтоб заглянуть в другой "Кауфхоф". Я должен быть благодарен той упитанной немке за то, что она перегнала меня из одного магазина в другой. Ибо как раз там я и обнаруживаю Петко. Уже под вечер, когда едва держусь на ногах от хождения туда-сюда. Конечно же, нахожу его около стенда с рыболовным снаряжением. Я подошел к нему, когда он сосредоточенно проверял механизм спиннинговой катушки. - Здравствуй, Земляк, - бормочу я. Не глядя на него, делаю вид, что прилип к стенду, и словно нечаянно касаюсь его. - Паспорт, деньги и инструкции - в кармане твоего плаща. Выезжай первым же поездом на Пассау. - Эх, браток, бывай здоров... - тихо говорит Петко перед тем, как покинуть рыболовецкий рай. А я захожу в какой-то "Винервальд". Говорю "какой-то", ибо "Винервальд", так же как и "Кюраско", не название конкретного ресторана, а сеть заведений. Выбираю стол подальше от входа и витрины и заказываю официантке в тирольском наряде цыпленка. Если уж мне суждено попасть в западню, так пусть хоть не с пустым желудком. Так что же это за женщина, что появилась утром перед "Кауфхофом"?.. Если это не какое-то приятное недоразумение, ее присутствие свидетельствует о внимании со стороны Сеймура к моей скромной персоне. В случае, если американец установил за мною наблюдение, мое прибытие в гостиницу заметили и одновременно засекли мой автомобиль - марку, цвет, номер. Отныне серенький незаметный БМВ становится моей ахиллесовой пятой. Лучше было бы остановить его. Но, к сожалению, это невозможно. Автомобиль для меня - единственный способ незаметно пересечь границу в каком-то маленьком отдаленном приграничном пункте. Конечно, при условии, если Сеймур не определил наперед моей судьбы. Если же он это уже предусмотрел, мое положение одинаково безнадежно с автомобилем или без автомобиля. Чем я рискую? По меньшей мере - засудят за умышленное убийство; это то, чего я едва избежал в Копенгагене. То обстоятельство, что я путешествую с фальшивым паспортом, немного добавит к моим грехам. Что выиграет американец, воскресив давно забытую историю? Конечно, ничего. Даже если он по каким-то причинам хотел учинить надо мной расправу, почему он этого не сделал, когда я был в его руках? Зачем было отпускать меня, чтоб потом гоняться снова? Ведь я теперь мог быть уже за границей Федеративной республики, если бы не эта задержка в Мюнхене ради Петко. Та женщина в самом деле была похожа на "хвост" - у меня на такие вещи глаз наметан, - но где гарантия, что она следила именно за мной? Даже если ее послал американец, это еще не означает, что он имеет намерение задержать меня. Через пятнадцать минут я принимаюсь за кофе и прихожу к твердому выводу, что все выяснится, как только я возвращусь к своему БМВ. Очень рискованная проверка, но она неизбежна. Без автомобиля я ни на что не годен. И наконец, если существует какая-то опасность, лучше узнать об этом тут, около автомобиля, чем потом, на границе, в присутствии лиц в униформе. Рассчитываюсь с официанткой и выхожу. Автомобиль стоит у дома "Дрезденер банк" и плотно зажат спереди и сзади двумя другими машинами. Это уже не случайность. Я мог бы возвратиться назад, пока меня не заметили, еще есть такая возможность, но будет ли от этого какая-то польза? Уверенно приближаюсь к автомобилю. Что и говорить - его хорошо забаррикадировали. Если бы мне только удалось хоть на полметра подвинуть зеленый "мерседес" впереди... - Это вам не удастся, - слышу спокойный женский голос именно в тот миг, когда пытаюсь воплотить в жизнь свой замысел. Дама выходит из-под темной арки, где она нашла себе укрытие, и делает несколько шагов ко мне. Вряд ли надо понять, что это та самая. - Так включите мотор и продвиньтесь немного вперед, - замечаю я, прекращая свои тщетные физические упражнения. - Надо как-то разойтись. - Зачем расходиться? - так же спокойно спрашивает дама. - Вы лучше заходите! Она открывает правую дверцу "мерседеса" и приглашает меня садиться на место рядом с водителем, которое называют местом покойником. - Вот это да! - говорю я. - Мы поедем к вам? - Может быть, когда-нибудь, - отвечает женщина. - Но не сейчас. - Следовательно? - Вас хочет видеть один ваш знакомый. - Кто именно? У меня много знакомых. - Могли бы догадаться, - говорит она. 2 Ресторан на первом этаже с видом на Карл-плац. Уютное заведение с модерновой мебелью, кельнеры в смокингах. Сеймур устроился за столиком около широкого окна. Он чуть заметно кивает нам и говорит: - Прошу, Альбер. Я думал, что мы вместе поужинаем, но вы очень опоздали. - Я не голодна, - замечает дама, когда мы садимся. - Разве что выпить бы чего-нибудь, а то немного замерзла. - Я тоже поужинал, - заявляю я, в свою очередь. Альбер... Следовательно, он уже знает мое новое имя - из тех, какими я уже пользовался. Альбер Каре - бельгиец по национальности, торговец по профессии. Почему бы не возвратиться к нему снова, если это лицо не скомпрометировало себя! Оформить новые документы не так просто. - Я бы выпила скотч, - говорит дама. - Я тоже. - Три скотча, - заказывает Сеймур. И когда официант в смокинге отходит, добавляет: - Надеюсь, вы уже познакомились? - Только что узнала от вас его имя, - ответила женщина. И, посмотрев на меня, отрекомендовалась: - Меня зовут Мод. - Ее зовут Мод, Альбер, - подтверждает американец. - Запомните это имя. Думаю, вы станете если не друзьями, то по крайней мере добрыми знакомыми. Это будет только на пользу нашей совместной работе. Но не путайте работу с развлечениями. Мы молча выпиваем принесенный напиток, после чего Мод, словно по невидимому знаку Сеймура, поднимается и уходит. - Видимо, вы ждете объяснения? - говорит Сеймур, когда и мы оказываемся на улице. - Поэтому я начну с объяснения. Однако он не торопится - то ли обдумывает, как начать, то ли потому, что нам надо спуститься эскалатором в подземный переход. И только после того, как мы выбираемся из-под Карл-плац и уже идем по почти безлюдной Нойхаузерштрассе, продолжает: - Вчера вечером я говорил, что вам не надо меня бояться. Сказанное остается в силе, но при определенных условиях. - Разумеется. И мне очень неудобно, что, сделав такой жест, я теперь вынужден запугивать вас. Но, Майкл, вы же знаете, какая у нас профессия: человек нечасто может действовать в согласии со своими личными желаниями. Я оставляю без внимания эти обобщения, ожидая, что будет дальше. - Если бы я не пригласил вас заглянуть к "Черному козлу", наверное, мы больше не увиделись бы. Но что поделаешь - одна случайность тянет за собой другую. Один из моих помощников увидел вас в холле гостиницы. К вашему счастью, он не знает, кто вы на самом деле, но когда-то видел вас в компании другого господина, который в данном случае нас интересует. - Ну и что? - Речь идет только о том, чтоб вы узнали того человека, Майкл. - Решили использовать меня?.. - Не волнуйтесь. Я не требую от вас предательства. Тот тип не из ваших людей. Скорее наоборот: он западный агент. - Я не поддерживаю связи с такими людьми. - Поддерживали. Хотя и не дружеские. Следовательно, вы не будете действовать вопреки вашей совести. В конце концов я не могу заставить вас сказать: "Я его знаю..." - Но что это за человек? - Это скажете нам вы. Мы его знаем под одной фамилией, вы - под другой. У нас возникло сомнение: не работает ли он на двух шефов? Только успокойтесь: он поставляет информацию не о вас, а о наших союзниках. Ни для кого не секрет, что союзники шпионят друг за другом. - Что вам надо от меня конкретно? - Собственно, ничего. Точнее, маленькая услуга. Вы будете сопровождать Мод или ее подруг. Будете кавалером. Если не ошибаюсь, вы, кажется, когда-то имели к этому склонность. Несколько минут мы молча идем вдоль ярко освещенных витрин. - Она будет спрашивать вас: "Знаете ли вы этого человека?" Единственное, что требуется от вас, это точно отвечать на вопрос. - Только и всего? Очень странно. Если Уильям захочет что-то о ком-то узнать, он сможет сделать это через другие каналы, не обращаясь ко мне. Разве что решил скомпрометировать ту личность связью со мной, доказать, что она связана с коммунистами? Или же он использует меня совсем с другой целью, которую я в данный момент не могу разгадать. Американец остановился, достал пачку сигарет, предложил мне и закуривает сам. - Над чем вы ломаете голову, Майкл? - Вы назойливо называете меня Майклом, - заметил я. - Это просто привычка. Я хорошо знаю, что вы не Майкл. Точно так же, как и не Альбер. - Так записано в моем паспорте... - О, в паспорте! Понятно, вы останетесь Майклом только для меня, и то когда мы одни. Имейте в виду: кто вы, известно лишь мне одному. Женщины ничего не знают. - Какую же версию относительно меня вы приготовили для женщин? - Зачем готовить мне, когда вы сами все сделали. Мы принимаем вашу легенду - и все. - Если вы со всем соглашаетесь, то почему бы вам не принять мое предложение? - Какое? Дать вам сесть в автомобиль и отвалить? - Вот именно. - Это невозможно, Майкл. После того как мой человек увидел вас, это уже невозможно. - А если я все-таки попробую? - Во-первых, это будет напрасная попытка. И во-вторых, она обернется для вас катастрофой. - В каком смысле? - Не вынуждайте меня прибегать к угрозам. Вы все прекрасно понимаете. Возможно, вы никого не убивали, но для западной полиции вы убийца. Не хочу повторять, кто вы такой для нас там, за океаном. В самом деле, он не угрожает. Просто доводит до моего сведения то, что мне и без него понятно. - Хорошо, Уильям, я сдаюсь. Если мои функции сводятся только к идентификации... - Да, да, - прерывает меня Сеймур. - Я понимаю, что вы хотите сказать. Надеюсь, вы не будете прибегать к попыткам скрыться. Если я вам говорю, что у вас нет никакой возможности освободиться, вы должны мне верить... А теперь, - говорит Сеймур, медленно поворачивая назад, - пойдем к вашему автомобилю. Потом я проведу вас в гостиницу, где остановилась Мод. Комната для вас заказана. Дальнейшие директивы получите завтра утром. Я лично не смогу все время ходить с вами, вы будете иметь дело преимущественно с дамами. И, зная вашу склонность использовать женщин в личных целях, хочу предупредить: не тешьте себя иллюзиями относительно этих дам. Они профессионалки. Кое в чем они, по-моему, даже педантичней, чем я. Следовательно, не мешайте проведению операции, которая, судя по всему, должна пройти легко и без осложнений даже для вас. И он повел меня к неизвестной гостинице и неизвестной цели. Гостиница "Четыре времени года" отличалась не только своим длинным названием, но и просторными холлами; много картин, люстр и зеркал. Вообще в больших гостиницах привыкли завоевывать престиж главным образом роскошными холлами, а вот о жилых помещениях там заботятся значительно меньше. Вполне логично: холл подбивает тебя снять номер именно в этой гостинице, а когда ты уже номер снял, воспринимаешь его скромный вид с философским спокойствием. Собственно, у меня комната хорошая. Обои цвета блеклого золота, старинная мебель с оливково-зеленой обивкой и, что самое главное, - большая мягкая кровать. Но сон не идет ко мне. При полной изоляции, в которой я очутился, остается единственная - ненадежная - возможность выйти на связь - это человек из Висбадена. Но неизвестно, в каком он положении, не находится ли он сам под наблюдением. И как связаться с ним после того, как ты оказался в плену? Неизвестно, как оставить адрес, чтоб тебя нашли свои. Неизвестно даже, смогут ли вовремя передать твое послание, ибо, если его получат уже после того, как ты окажешься в каком-то полицейском подвале, вряд ли будет большая польза от твоих письменных упражнений... Когда и как заснул - не знаю. Просыпаюсь потому, что возле моей головы мягко звонит телефон. Раскрываю глаза. За окном уже день. - Альбер, вы уже завтракали? - раздается в трубке приятный женский голос. - Нет. Во время сна я никогда не завтракаю. - Тогда мы могли бы позавтракать вместе примерно через полчаса... - Хорошо. Я успею собраться. Полчаса, конечно, вполне достаточно, чтоб побриться, принять душ и одеться. Но приказной тон, каким дама говорила со мной, мне не понравился, и я выхожу к ней через сорок минут. Мод сидит за столом, никак не показывая своего отношения к тому, что я опоздал. Десять часов утра. Просторная столовая пуста. - Надеюсь, я не заставил вас ждать, - учтиво говорю я. - Я думала, что торговцы - народ пунктуальный. - Улыбнитесь, - говорю я. - Сегодня будет чудесный день. Ее лицо и в самом деле осветилось легкой улыбкой. Легкой и, кажется, иронической. - Договоримся наперед не говорить о погоде. И вообще вам необязательно развлекать меня разговором. - Хорошо, я буду молчать. Если вы настаиваете. - Я ни на чем не настаиваю, - произносит она, словно я ребенок, которому надо объяснять элементарные вещи. - Просто хочу, чтобы вы не делали лишних усилий. Считайте меня служебным лицом. Кельнер приносит кофе, а вместе с ним булочку, масло, конфитюр. - Не скажете ли вы мне, как служебное лицо, какие у нас планы? - Наш общий знакомый вам об этом говорил, - отвечает Мод. - Я имею в виду сегодняшний день. - Поедем во Франкфурт. Дама поднимает на меня глаза. Большие, темно-карие, они сообщают: тут не место для разговоров. - У вас красивые глаза, - говорю я. - Я позабочусь о том, чтоб вынесли чемоданы, и расплачусь, - говорит Мод, поднимаясь. - Подождите меня в холле. Что и говорить: служебное лицо. В подземном гараже гостиницы возникла небольшая размолвка. - Вы куда? - спросила дама, увидев, что я направляюсь к своему БМВ. - Мы поедем вместе. - Конечно, но каждый в своем автомобиле. - Вы поедете в моем автомобиле, Альбер. - Но наш общий знакомый мне этого не говорил... - Он говорил мне. Со временем вы снова получите свой автомобиль. А пока что кладите сюда свой чемодан. Сажусь в зеленый "мерседес" на место покойников. В отличие от моего БМВ, пропитанного запахом бензина и табака, тут господствует легкий запах парфюмерии. Она ловко выводит "мерседес" из гаража. Опытного водителя видно по тому, как он трогается с места. Максимилианштрассе залита солнцем. Мод держит руль левой рукой, правой вынимает из сумки черные очки, и я вспоминаю бывшую секретаршу Сеймура - Грейс, хотя ее очки были не темные. Если не принимать во внимание очки, то сходство между Грейс и Мод такое же, как между небом и землей. Та была стройная, нервная, агрессивная. А эта - "в здоровом теле - здоровый дух", спокойно-самоуверенна и холодно-доброжелательна. Чистое, матово-белое лицо, под бледно-лиловой поплиновой блузкой выделяется большой бюст, массивные бедра обтягивает юбка на серой английской фланели. Нет, у Сеймура не такой вкус. Служебное лицо - и только. Объезжаем бензоколонку и выезжаем на автостраду. Точнее сказать: въезжаем в автостраду, ибо это особый мир, ограниченный с боков бетонными рвами, где денно и нощно нескончаемые потоки механических кровяных телец циркулируют в бетонных венах. Изолированный, оторванный от всего окружающего мир двух измерений, сведенный к двум направлениям - того, откуда ты едешь, и того, куда едешь, - серая лента, которая непрерывно раскручивается под тобой, связывая то, что было, с тем, что будет. - У меня такое чувство, будто вы работали на радио, - говорю я немного погодя. - Если это вас так интересует, так я действительно там работала. - У вас такой мелодичный, хорошо поставленный голос. - Не понимаю, чем вам не нравится мой голос? - небрежно бросает Мод. - Ничем. Просто он мне напоминает магнитофонную запись... - В таком случае ни о чем меня не расспрашивайте. Будете молчать вы - будет молчать и мой магнитофон. - Почему же! Тембр вашего голоса мне приятен. К тому же у меня к вам вопрос. Женщина молчит, глядя на бетонную ленту, что бежит нам навстречу. Прибываем во Франкфурт около трех часов. Гостиница "Континенталь", где мы останавливаемся, несмотря на громкое название, - стандартная гостиница среднего уровня. Когда мы поднимаемся в лифте в сопровождении мальчика с чемоданами, дама предлагает: - Примем ванну и тогда спустимся пообедать. - Я не голоден. - Тогда я закажу что-нибудь себе в комнату. - Если вы будете делать заказ, попросите, чтоб мне в номер принесли газеты. - Хорошо. Комнаты на четвертом этаже, но довольно далеко одна от другой. Моя - в конце коридора, и, пока мальчик отпирает дверь, я замечаю в глубине еще один лифт, видимо служебный. Через несколько минут после того, как я распаковал свои вещи, принесли газеты. Наскоро просматриваю одну из них: надо же знать, что происходит в мире. Потом, по привычке, сгибаю ее на финансовой странице и бросаю на кровать. Теперь надо ждать телефонного звонка. Вскоре дожидаюсь и этого. - Принесли ли вам газеты? - слышу голос дикторши. - Да, благодарю. Через полчаса она определенно позвонит снова, чтоб поинтересоваться, прочитал ли я их. А еще со временем захочет узнать, не проголодался ли я. Проверим. Звонить она будет непременно, но я не могу терять из-за этого свой последний шанс. Тихонько выхожу в коридор, цепляю на дверь найденную в комнате табличку с надписью: "Прошу не беспокоить", запираю номер и крадусь к лифту. Грузовой лифт опускает меня в партер служебной части гостиницы. В глубине коридора - выход на улицу. В помещении - ни души. Сквозь приоткрытую дверь замечаю женщину, занятую сортировкой простыней, но она меня не видит. "Континенталь" стоит на площади около вокзала, где всегда дежурят такси. Беру первое попавшееся и бросаю шоферу: - Висбаден - и обратно. Чем быстрее, тем лучше. Мне посчастливилось. Водитель из тех юношей - с длинными волосами, в черной спортивной куртке, - для которых вождение автомобиля и профессия, и спорт. Я уже чуть ли не жалею, что сел к нему. В моих обстоятельствах быстрая езда - это хорошо, но еще лучше возвратиться назад живым. Когда сегодня утром Мод сказала: "Франкфурт", я сразу же подумал: "Это твой последний шанс, смотри, чтоб его не потерять". Ибо, если бы она назвала Гамбург, Любек или какой-то еще город в том направлении, это означало бы конец всем надеждам. ...Часы показывают около пяти, когда я говорю водителю: "Остановись", вручаю ему банкнот, чтоб не волновался, что не возвращусь, и скрываюсь за углом. В этот день мне в самом деле везет. Приближаясь к знакомому дому, вижу Шмитхагена - он возится около автомобиля перед садовой калиткой. Шмитхаген также замечает меня издалека и, когда я подхожу, грустно говорит: - Это вы... - Наверное, предпоследний раз, - успокаиваю его. - Лучше, чтоб это было в последний, - ворчит он. - Жена, сосед, я же вам говорил... - Да, да, но, разговаривая, жестикулируйте, будто вы мне показываете дорогу... Ну и чудак: остерегается соседей, а не думает о том, что, возможно, кто-то следит за мной. Услыхав мой совет, Шмитхаген показывает рукой в конец улицы, потом направо, налево, словно флюгер. - Довольно, - киваю я, словно благодарю. - Записку я бросил в окошко автомобиля. Проследите, чтоб ее немедленно переправили. - Только завтра, раньше не выйдет, - предупреждает Шмитхаген. Голос его я слышу уже у себя за спиной, ибо направляюсь к такси. Водитель ждет там, где я его оставил. Порядочный парень. И неразговорчивый, что очень важно. Возвращение назад тоже связано с серьезной опасностью, зато добираюсь до гостиницы намного раньше, чем надеялся. В номере у меня звонит телефон. Не обращаю на него внимания, переодеваюсь - надеваю пижаму, вытягиваюсь на кровати и почти засыпаю. Чуть погодя стучат в дверь. Сначала тихонько, потом - громче. Неторопливо поднимаюсь и отпираю. - Где вы ходили, Альбер? - любезно спрашивает Мод и входит в комнату, не обращая внимания на то, что я в пижаме. И не только входит, а еще и садится на стул, закинув ногу на ногу. Значит, разговора не избежать. - Я был в постели. Разве не видно? - Я три раза вам звонила. - Наверное, я спал. - И два раза стучала в дверь. - Видимо, вы не заметили табличку: "Прошу не беспокоить". - Это для прислуги. А я не прислуга. - Дверь не прозрачная, откуда мне было знать, что это вы? - И все-таки куда вы ходили? Тон мягкий, как всегда, но я уже хорошо изучил его, чтоб понимать, что к чему. - Знаете, Мод, - говорю я, садясь на стул напротив, - мне ничего не мешает признаться, что я действительно выходил, и даже подтвердить это перед нашим общим знакомым. Но такое признание повредит только вам. Вы согласны со мной? Она молча смотрит на меня, но лицо ее ничего не выражает - само внимание! Ну а мое внимание распределено между ее лицом и скрещенными ножками. - Не хочу хвастаться, но я могу очень усложнить вашу миссию игрой в прятки - и тогда наш общий знакомый будет считать вас никчемной. Поэтому договоримся так: не будем компрометировать друг друга. - Но я не могу позволить вам делать что вздумается. - Я и не собираюсь делать что-то такое, что могло бы усложнить наше общее задание. Речь идет лишь о том, чтоб не надоедать друг другу. - Разве я вам надоела? - Вообще говоря, не очень. Если не обращать внимания на мелочи: утром вы меня разбудили, а теперь мешаете заснуть. Женщина смотрит на меня, а я на нее. Если уж Сеймур отрекомендовал меня как бабника, надо подкрепить эту рекомендацию, но не перебрать. Приятное лицо, приятный ясный взгляд, приятная полуулыбка, которая, едва появившись, сразу же угасает. Нетрудно догадаться, что кроется за этим приветливым фасадом: карие глаза изучают собеседника, красивые высокие брови дергаются от напряженных раздумий, уголки полных губ кривятся в недоверчивой улыбке, частые паузы в разговоре свидетельствуют о настороженности - одним словом, обычные рефлексы профессионалки среднего уровня. Фигура у этой дамы довольно пропорциональна. В случае нужды Мод могла бы зарабатывать себе на хлеб как натурщица. Но сейчас ей вряд ли угрожает нужда. Лиловая блузка, серая юбка и серые туфли на высоких каблуках придают тот элегантный вид, который свидетельствует о жизненном достатке, а бриллиант на маленьком перстне на левой руке, кажется, настоящий. - Следовательно, вы предлагаете мне что-то вроде джентльменского соглашения? - наконец говорит Мод с чуть заметной усмешкой. - Когда вы меня так сосредоточенно изучаете, можете не усмехаться, - замечаю я. - Это рассеивает ваше внимание. - Вы тоже изучаете меня, но я не делаю вам замечаний. - Я лишь любуюсь вами. - Оставьте дешевые комплименты. На меня они не действуют. - Вы пресыщены ими. - Нет. Просто я не такая дуреха, как вам кажется. А что касается соглашения, то должна вам сказать, что я заключаю соглашения только со своими работодателями. - Очень сожалею, что вы так истолковали мои слова. - Извините, если ошиблась. В таком случае можете быть уверены, что и без любого соглашения я буду стараться не беспокоить вас. - Чудесно. Только этого я и хотел. - А я хочу еще чего-то, - молвит дама, поднимаясь. - Скажем, хорошо поужинать. Своими выдумками вы испортили мне аппетит, но теперь я чувствую, что он возвратился. - Еще нет шести... - напоминаю я. - Неужто вы живете по часам? - сводит брови Мод. - Вы не похожи на такого... - И, направляясь к двери, добавляет: - Будете ждать меня внизу, хорошо? В ресторане я ем медленно: разжевывая пищу, я "пережевываю" и мысли. А они у меня не очень веселые. Послание, переданное Шмитхагену, было нацарапано еще утром в гостинице. Совсем коротенькое сообщение о ситуации, которая создалась. Теперь остается ждать инструкции и канал для отступления. Ответ должен прийти снова к Шмитхагену, ибо я не имел возможности дать другой адрес. Когда придет ответ и смогу ли я в ближайшее время побывать в Висбадене, чтоб получить его? - вот вопрос, который сейчас беспокоит меня. Наливаю себе немного кьянти. Я бы налил и даме, но ее бокал полон. Мод абсолютно уверена, что я выходил из своей комнаты, и неизвестно, как истолковала мой поступок, однако именно этим поступком я возбудил ее интерес. Утром она почти не обращала на меня внимания, а теперь пристально изучает. - Полагаю, вы уже получили инструкции? - спрашиваю я. - Инструкции такие: остаемся тут. Может быть, Мод ничего и не знает. Сеймур вряд ли посвящает ее в свои планы. Просто каждый раз дает отдельные задания. "Немного терпения", - приказываю себе. Немного терпения, больше болтовни - это наилучший способ убить время. - Можно сменить обстановку, - предлагает Мод, посмотрев на часы. Эдакий непринужденный жест, непринужденное и предложение, но люди нашей профессии подозрительны. "Начинаются общие подходы", - думаю я. Ну и что? Пусть начинаются! - Я слыхал, что Франкфурт славился когда-то местами ночных развлечений, - бросаю я пробный шар. - В наше время развлекаться можно одинаково и днем и ночью, - небрежно отвечает дама. - Да, но тут ночная жизнь была особенно оживленная, - не сдаюсь я. - Что нам мешает посмотреть на нее? - Ничего, кроме времени, - отвечает Мод. - Насколько мне известно, развлекательные программы начинаются здесь где-то в одиннадцать. Пойдем выпьем в "Глобус", а потом заглянем еще куда-нибудь. "Но ты же не пьешь!" - думаю я, а вслух говорю: - Великолепная идея! Я никогда не слыхал о "Глобусе", видимо, он не фигурирует среди достопримечательных мест Франкфурта. Маленький, ничем не примечательный бар. Зеленые и розовые неоновые огни, зеркала, миниатюрные кресла, обитые черной искусственной кожей, да еще полки с бутылками за медным прилавком - этим и исчерпывается модерновая меблировка. Посетители преимущественно мужчины, специфическая внешность и язык которых свидетельствуют о том, что большинство клиентов - американские офицеры в гражданском. Мы устраиваемся за маленьким столиком в уголке за баром, где никому нет до нас дела, в том числе и кельнеру, перегруженному заказами. "И это уютное заведение?" - хочется мне спросить, но вместо этого я говорю: - Что вы будете пить? - Кока-колу. Я иду к стойке, беру кока-колу, себе скотч, расплачиваюсь и возвращаюсь к столу. - А вы энергичный, - констатирует Мод. - Да. В мелочах. - И к тому же скромный. - Когда нечем похвалиться, человек всегда скромен. Дама машинально поддерживает разговор. Ее внимание сосредоточено на посетителях. Да, она профессионалка, но среднего уровня. Отбросив ее притворное безразличие, легко заметить, как пристально присматривается она ко всем. - Я думал - вы немка, а оказывается - американка, - замечаю я. - Вы уже дважды угадали. Сперва про радио, теперь мое происхождение. Не надо так часто угадывать, Альбер. Это не к лицу обыкновенному торговцу. Я оставляю ее реплику без внимания, и она продолжает: - По матери я немка, а по отцу - американка. - Но выросли в Штатах. - Снова угадали. Только на этот раз не засчитывается - угадать это было очень легко: американцы не переселяются в Европу, скорее наоборот. Так случилось с моей матерью. Слова звучат как прелюдия к семейной истории. Выходит, я ошибся: эта женщина подхватывает любую тему, но не любит доводить разговор до конца. Да, в конце концов, какое это имеет значение? Важно что-то говорить, убивая время. Мод уже не изучает публику, ее темно-карие глаза смотрят в сторону дверей. Взгляды всех - мой также - направлены туда. Женщина, которая вошла, свободно смогла бы дать фору моей даме. В этом заведении появление Мод почти не заметили, она не из тех эффектных дамочек, на которых мужчины оглядываются на улицах. А эта... секс-бомба, да еще и высокого класса! Секс-бомбу сопровождает какой-то бесцветный тип в твидовом пиджаке и серых брюках. Под ливнем восхищенных взглядов новоприбывшая направляется к нашему столику. - Мод, милая, я тебя увидела еще из дверей, - протяжно звучит ее мелодичный голос. - Не возражаешь, если мы выпьем с вами? - Это Добс, если вы незнакомы. - А это - господин Каре, - говорит Мод, перехватив взгляд секс-бомбы, которая посмотрела на меня. - Размещайтесь. Секс-бомбу зовут Сандрой. То, что она говорит, мало чем отличается от болтовни первой попавшейся секретарши или машинистки. Меня она словно не замечает: это очень удобно, так как освобождает от необходимости искать темы для светского разговора. И все же, когда эта пара немного погодя оставляет нас, секс-бомба, прощаясь с Мод, не забывает бросить и мне: - До свидания, мистер Каре. Глаза Мод уже не следят за входом. Если она надеялась с кем-то тут встретиться, то это была, очевидно, Сандра, хотя я и не понимаю смысла этой встречи. - Вам надоело? - через некоторое время спрашивает Мод. - Пробую привыкнуть. - Моя подруга не понравилась? - А надо, чтоб она мне понравилась? - уклончиво отвечаю я, верный правилу: никогда не хвали женщине другую. - Вы довольно долго ее рассматривали. - Не надо преувеличивать. Когда нечего делать, можно рассматривать и носок своего ботинка. - Сожалею, что довела вас до такого состояния. И складываю оружие. Отныне инициатива в ваших руках. Выходим из "Глобуса" и берем курс снова в направлении вокзала - туда, где находится квартал "ночной жизни". Сворачиваем наугад в какую-то бетонную арку, увенчанную белой надписью "Эрос", и попадаем в настоящий лабиринт коридоров, по стенам которых стоят женщины в чрезмерно коротких платьях, хотя мода на мини уже давно прошла, и чрезмерно оголенные. Они не приглашают ни словами, ни жестами - во-первых, это запрещено, а во-вторых, если они уже тут, значит, предлагают себя. А клиентов мало. Преобладают зрители, такие как мы, неторопливо проходящие мимо этих женщин, застывших под темным электрическим светом, словно персонажи нелегкой пантомимы. - Зачем вы привели меня сюда? - спрашивает Мод. - Видимо, не для того, чтоб я помогла вам в выборе? - Разве это я вас привел? Я же только сопровождаю вас. - Но мы ведь договорились, что инициативу вы берете в свои руки! Вот так, впервые инициатива оказалась в моих руках, а я даже не знаю, что с нею делать. - Зайдем куда-нибудь, - предлагаю я, когда мы выбираемся из лабиринта и снова оказываемся на улице. - Только не в эти кабаре, где артистки тычут тебе под нос свои бедра. - Мод гадливо кривит губы. - У меня идея! - Ну, говорите. - Пойдем в гостиницу и ляжем спать. Итак, мы возвращаемся в гостиницу, поднимаемся на четвертый этаж лифтом и желаем друг другу спокойной ночи. Но прежде чем разойтись по комнатам, Мод говорит: - Альбер, не считайте меня нахалкой, если я попрошу вас не оставлять гостиницу, не предупредив меня. Должна вам сказать, что Франкфурт - довольно опасный город, особенно ночью. - Не волнуйтесь, - отвечаю я. - А если хотите быть совсем спокойной, можете взять меня в свою комнату. - Лучше идите к себе. - Ее голос дикторши звучит приглушенно-мягко. - Ничто так не укрепляет здоровье, как спокойный сон и одиночество. Знаю это по собственному опыту. 3 - Мне необходим ваш паспорт, Альбер, - говорит Мод на следующее утро. - Зачем? - Это связано с определенными формальностями. С этой женщиной напрасно спорить. Четвертый день мы с нею в этом городе, но я изучил ее достаточно хорошо. Она любезна и уступчива во всем, кроме главного - того, что касается плана. Того плана, что у нее в голове. Того плана, о котором мне по сию пору ничего не известно. Когда недостает сведений, остаются догадки. Фразу "несколько дней", наверное, надо было понимать как несколько недель. То ли потому, что американец меня обманул, или же потому, что изменился план, или потому, что возникли непредвиденные осложнения. Как бы там ни было, нервозность не поможет. Когда приходится ждать, а тебе не терпится, лучше всего повторять: все, что делается, - к лучшему. Допустим, что Шмитхаген передал мое послание на следующий день, что оно появилось на столе у генерала еще через день, а Центр имел под рукой все необходимое, - тогда можно рассчитывать, что в четверг или в пятницу Шмитхаген получит еще один конверт с документами и указаниями - только на этот раз уже не для Петко Земляка, а для меня. Не раньше чем в четверг или пятницу. А сегодня вторник. Следовательно, надо подождать. Я готов ждать до посинения, лишь бы только моей даме не пришло в голову переехать из Франкфурта в Дюссельдорф или Бремен. - А как же передвигаться без паспорта? - спрашиваю после продолжительной паузы. - Точно так, как вы передвигаетесь сейчас. Паспорт - не средство передвижения. Предыдущие дни мы согласно с моими пожеланиями находились каждый в своей комнате, за исключением совместных походов в ресторан и кафе. Два раза за время таких вылазок Мод встречалась со своими знакомыми и обменивалась с ними несколькими словами. Очевидно, случайные встречи со случайными знакомыми, ибо я не слыхал адресованной мне фразы: знаете ли вы этого человека? А сегодня незадолго до обеда она неожиданно заглянула ко мне в комнату: - Альбер, мне надо купить крем для лица. Не будете ли вы так добры сопроводить меня? Эта любезная фраза на самом деле означала: иди со мной. - Зачем вам крем? - сказал я, лишь бы что-то сказать. - У вас чудесная кожа. Если вы прикажете мне вас поцеловать, я соглашусь. - Если у женщины хорошая кожа - значит, она старательно следит за ней, - ответила дама, оставив мое предложение без внимания. - Не лучше отложить покупку на более позднее время, а сейчас заскочить куда-нибудь пообедать? - предлагаю я. - Сделаем и то и другое, - говорит Мод. - Только на пять минут забежим в "Карлштадт". Как раз за этим магазином есть чудесный ресторан. Предложение подано как чистейшая импровизация. Но в наших кругах люди недоверчивы, и я подозреваю, что покупка - только повод для того, чтоб затянуть меня именно в этот чудесный ресторанчик за "Карлштадтом". Подозрение перерастает в уверенность: когда через каких-то четверть часа после того, как мы уселись, к нашему столу подходит невысокий, смахивающий на пивную бочку, краснощекий господин. - О Мод! Куда вы исчезли? - радостно выкрикивает незнакомец. - Вот я перед вами, Франк, - успокаивает его дама. - Садитесь, если у вас нет другой компании. Это - господин Каре. Оказывается, что у незнакомца нет другой компании и он очень-очень рад познакомиться с господином Каре. Судя по тому, как разговаривает краснощекий с кельнером, он тут постоянный посетитель, хорошо знает не только кухню, но и винные погреба этого заведения. Первого поданного блюда мне вполне достаточно, чтоб утолить голод, поэтому появление еще и свиной ноги меня больше пугает, чем радует. Отодвигаю тарелку и зажигаю сигарету. Это не остается незамеченным. - Какое варварство, уважаемый господин Каре! - замечает Франк с полным ртом. - Эта свинья пожертвовала своей жизнью ради нас, а вы отвечаете на ее самопожертвование неуважением. - У Альбера всегда плохой аппетит, - старается оправдать меня Мод. - Но у него есть другие достоинства. Он с первого взгляда определяет профессию и происхождение человека. - Боюсь, что ко мне вам придется присматриваться долго, - скептически качает головой Франк. - Ну хорошо, смотрите сколько хотите, и делайте свои выводы. Он вызывающе моргает своими блестящими темными глазами, потом снова переключает свое внимание на свиную ногу. - Наверное, Мод переоценила мои возможности, - замечаю я. - Но если речь идет об угадывании, то вы американец немецкого происхождения, видимо торговец. - Я же вам говорила, что он угадывает! - довольно улыбается дама. - А я разве не говорил, что со мной дело сложное? - возражает толстяк. - Чтоб ваш ответ был точнее, надо было добавить для приправы и кое-что итальянское. - Не будьте таким мелочным, - протестует Мод. - Альбер угадал. - Я совсем не мелочный, - протестует, в свою очередь, Франк. - Для меня эта итальянская приправа очень важна. Мать у меня была итальянка, отец - немец, и мое рождение связано с созданием политической оси Рим - Берлин, смерть отца связана с крахом этой оси в борьбе с большевиками, а следующий брак моей матери - с приходом американцев. - Хорошо хоть, что ваша мать не вступила в брак с русским, - бросает Мод. - Расположение фронтов исключало такую опасность, - замечает Франк. - Но если учесть, как развиваются события, не будет ничего удивительного, если ваша дочь или даже вы сами выйдете замуж за китайца. - Кажется, я уже говорила вам, Франк, что ваши шутки... - Никаких шуток, милая, никаких шуток. В один прекрасный день в самом деле может случиться так, что нам придется выбирать между китайцами и русскими. Что вы думаете по этому поводу, уважаемый Каре? - Меня больше волнует финансовый застой, - бормочу я. - Что ж, Франк, - говорит через какое-то время Мод, отодвигая от себя пустую посуду. - Альбер боится кризиса, вы боитесь русских и китайцев, вообще у каждого свои страхи. - Нет, милая, я ничего не боюсь, - возражает толстяк. - Думаю, пока китайцы завладеют этим миром, я успею перебраться на тот свет... Римская империя рушилась целых два столетия. Наша агония продлится, по крайней мере, несколько десятилетий. - На вас плохо сказывается пребывание в Европе, - констатирует дама. И, обращаясь ко мне, поясняет: - Фрак - американец, который получил европейское воспитание. - В ее словах есть частица правды, - подтверждает гость. - Матери я обязан знанием итальянского и немецкого языков, а отцу - невозможностью использовать эти знания в Европе. Прошла уже целая вечность с тех пор, как я тут живу. Вообще я утратил американский оптимизм, не успев обрести его. Знаете ли вы, что у нас, за океаном, глупость называют оптимизмом? Он еще какое-то время распространялся в том же духе, поощряемый короткими репликами дамы, а я, глядя сквозь витрину на панораму торговой улицы, спрашивал себя: какова настоящая цель этой случайной встречи, если такая цель вообще существует? В диалоге между Мод и Франком за чашкой кофе некоторые реплики заставляют меня насторожиться. - Мы не нарушили ваших планов тем, что забрали вас к себе? - спрашивает Мод. - Возможно, вы хотели сесть где-то в другом месте? - Да. Или, собственно, нет. Я надеялся встретить тут одного знакомого, но он не пришел. - Очень плохо с его стороны, если он вам обещал. - Скорее это было полуобещание. Он очень занят. Люди, от которых мы зависим, всегда очень заняты. Дама не возражает. Она потеряла всякий интерес к разговору. Франк также. Поэтому приглашаем официантку, чтоб расплатиться. Как всегда, плачу я. Обыкновенная игра в джентльменство - не больше. Мод всегда возвращает мне деньги... "Накладные расходы за мой счет", - говорит она. По этому поводу я не возражаю. У меня нет никакого желания финансировать чужие операции. Не такой я богатый. Если будет возможность продолжать путешествие, деньги мне тоже будут необходимы. Да, если будет возможность. Если... - Вы до сего времени не дали мне свой паспорт, - напомнила Мод. - Хорошо, возьмите, - говорю я, отдавая ей паспорт. - Но имейте в виду, что я остался без документов. Быстрый взгляд больших карих глаз и почти лирический вопрос: - Скажите, Альбер: неужели нам нельзя работать, доверяя друг другу немного больше? - Дорогая моя, доверие достигается не словами, а делами. Вы мне никогда ничего не говорите. Я и сейчас не знаю, куда это мы полетели, какой пожар будем тушить. Мы и правда летим. Летим в зеленом "мерседесе" автострадой. По дороге из ресторана в гостиницу Мод дважды забегала в телефонные кабины и разговаривала с неизвестными лицами, а потом, после обычного послеобеденного отдыха, пришла ко мне сказать, что я могу убрать свою пижаму в чемодан: счет оплачен и мы отправляемся. - О каком пожаре вы говорите, Альбер? - бросает дама, вперив глаза в ленту шоссе, что стелется перед нами. - Кажется, разговор с Франком плохо подействовал на вас. Терпеть не могу таких спокойных истериков, которые только и думают о возможных катастрофах и агониях. - А я не люблю собеседников, которые никогда не отвечают на вопросы. Вы слышите? Я спросил: куда мы летим? - К цели, Альбер. Прямо к цели. Иногда сроки и методы меняются, а цель остается. - Скажите мне хотя бы название населенного пункта. Конечно, если мы едем в населенный пункт. - Он не очень населенный, находится совсем близко и называется Идар, если это вам о чем-то говорит. Название "Идар" мне ни о чем не говорит, но вопрос расстояния очень важен. Съезжаем с автострады на асфальтовую дорогу в лес. Мод молчит, занятая машиной. Потом бросает, будто между прочим: - Когда-то в воскресной школе нам читали Евангелие, где сказано: если у тебя две рубашки, отдай одну своему ближнему. Это, конечно, глупость... - Почему же глупость, если так написано в Евангелии? - Эту историю про две рубашки мы слышали уже две тысячи лет, но я еще не слыхала, чтоб кто-то подарил кому-то свою вторую рубашку. Людям надо говорить лишь то, что они могут воспринять. Например: не зарься на большее количество рубашек, чем тебе потребно. - Вам лично сколько их необходимо? - Как раз столько, сколько имею. Маленький автомобиль - не такой, как этот, в котором мы сейчас едем, и уютная квартира - вот и все мои потребности. - Но женщина с вашим интеллектом, не говоря уже про внешность, могла бы достигнуть значительно большего. - Именно жажда "большего" и приводит ко всяким катастрофам. Одни катастрофы есть результат любовных неудач, другие, так сказать, деловых. Иллюзия семейного счастья и нестерпимая жажда наживы... Первое толкает вас к браку, а второе - в тюрьму. Уже темнеет, фары автомобиля выхватывают придорожную табличку: "Идар - Оберштайн - 35 км". А отсюда до Висбадена приблизительно еще столько же. Да и эта дорога с крутыми поворотами - это вам не прямая автострада. Не говоря уже о том, что я без автомашины. В данный момент все это занимает меня "значительно больше, чем вопрос брака или жадности. У дамы, наверное, тоже свои проблемы, которые надо обдумать, поэтому в "мерседесе" царит молчание. Вокруг уже давно наступила темнота, когда перед нами блеснула табличка: "Идар - Оберштайн. Индустриальный район". Приехали, говорю сам себе, но, оказывается, я ошибся. От индустриального района до города еще ехать и ехать. "Мерседес" сворачивает с шоссе направо, на крутую узкую дорогу. Не знаю, сколько и куда мы поднимаемся, но, наверное, теперь двигаемся в противоположном направлении, ибо после очередного поворота вижу город уже где-то далеко внизу под нами. Еще одни поворот, машина проезжает под какими-то кустами и останавливается перед небольшим строением, спрятанным среди деревьев. Строение имеет вид нежилой, по крайней мере пока Мод не нажимает на кнопку звонка. Слышен легкий шум, скрип задвижки, и на пороге домика появляется... Сеймур. - Заходите. Закрыв за нами, хозяин щелкает выключателями. Тесный, неприветливый коридор освещает голая лампочка. Сеймур ведет нас в какую-то комнату, немного пристойней на вид. Кушетка и кресла обиты серым, уже немного вытертым бархатом. На окнах такие же бархатные занавески. В помещении стоит крепкий табачный дух. Старомодная люстра освещает комнату. Эта дама, кажется, понимает все без слов. Достаточно одного взгляда Сеймура, и она уже достает из шкафа виски, бутылку воды и стаканы. Сделав это, оставляет комнату. - Сколько? - спрашивает хозяин, готовясь налить мне. - Сколько необходимо для разговора. - Для разговора достаточно и двух граммов, а может, не хватит и двух бутылок. Все зависит от вас, Майкл. - Если от меня, то два грамма. Он наливает по четверти стакана нам обоим: потом добавляет себе содовой, выпивает и закуривает сигарету. Я машинально делаю то же самое. Курю и жду. Сеймур стоит у стены, оклеенной полинявшими серебристыми обоями, держа в одной руке стакан, а в другой - сигарету. Высокая фигура в безупречном сером костюме бросает темную тень на обои. При свете лампы лицо его кажется зеленоватым и уставшим. Американец по старой привычке прикусывает сигарету и щурится от дыма. - Вам не везет, Майкл, - говорит он наконец. - Я это понял еще тогда, когда встретил вас. - Ничего вы не поняли. Встреча со мной была для вас последним счастливым шансом. Ибо, если бы вы встретили не меня, а Эванса, Уорнера, Бентона или кого-то другого из их шайки, ваша судьба сложилась бы совсем иначе. Я молчу, поэтому Сеймур повторяет: - Эванс, Уорнер, Бентон... Вы их помните, не так ли? Еще бы не помнить! - А зачем мне их встречать? Я давно сменил среду, Уильям, и давно уже работаю в торговле. - Знаю, знаю. Вы и раньше работали в торговле, что лишь помогало вам в другой работе. Но допустим, что вы и правда работаете в торговле и что вы даже настоящий бельгиец. Это будет неудобно для нас обоих. Даже если вы эскимос, у вас есть прошлое, и некоторые люди не склонны прощать его. Например, мистер Томас. Надеюсь, вы не забыли Томаса? Фамилия подброшена будто между прочим, но я знаю, что это не так. - Вы ничего не говорите про Томаса, - настаивает американец. - Я не знаю Томаса. И он не знает меня. Думаю, именно это вы и хотели услышать. - Даже не имеете представления, кто он такой и как выглядит... - подсказывает мне Сеймур. - Откровенно говоря, я не такой уж незнайка. Но узнал о нем по фотографии и письменным справкам. - А не допускаете ли вы, что и Томас знает вас по фотографии и письменным справкам? - Я уверен, что Томас вообще не подозревает о моем существовании. Сеймур отпивает немного из рюмки, бросает на меня ледяной взгляд и замечает: - В таком случае, может, повезет и вам. Ведь не может без конца идти плохая карта. - Если бы мне везло, я бы встретил человека, который выполняет свои обещания. Вы сказали "несколько дней"... - По моему плану именно так и должно было быть. Но вы же знаете, иногда планы... Тот тип оказался чрезвычайно подозрительным. - Какой тип? - Да, чрезвычайно подозрительный, - повторяет американец, словно не услышав моего вопроса. - Я понимаю ваше положение, - киваю я. - Но что вам надо от меня? - Очень сожалею, Майкл, но мне надо довести игру до конца... А вы - мой главный козырь. - Эта карточная терминология мне ни о чем не говорит, - говорю я, загасив окурок в тарелке, которая служит пепельницей. - Хотите, чтоб я с вами сотрудничал, и ничегошеньки мне не говорите о сути дела. - Я делал это в ваших же интересах. Зачем вам знать то, что вас не интересует. Но теперь обстоятельства изменились, поэтому возникла необходимость ознакомить вас с некоторыми деталями... - Думаю, что речь идет о деталях, которые не имеют никакого значения, если вы решили доверить их мне. - Не обещаю, что обязательно раскрою вам все свои карты, но, повторяю, познакомлю вас с теми, которые примут участие в игре, - уточняет Сеймур. - Это ваше дело, - пожимаю плечами. - Но если я плохо информирован, неудивительно, если я плохо буду выполнять свою роль. Американец измеряет меня быстрым, острым взглядом, выплевывает на пол окурок, затаптывает его ногой и закуривает новую сигарету. - Успех дела требует, чтоб мы играли честно. Что вы скажете на это? - Пока ничего. Если откровенно, то я удивляюсь, как это мы с вами - имея в виду нашу профессию и взгляды - можем заниматься общим делом?! - Значит, вы не диалектик. В этом мире бесконечных противоречий и безудержных перемен вовсе неудивительно, если в конкретной ситуации и в какой-то момент пути двух враждующих индивидуумов сойдутся. Разве такого не может быть? - Только в сфере абстрактных положений. - В таком случае перейдем к конкретным. Он медленно делает четыре шага - подходит к противоположной стене, потом еще четыре - возвращается назад. Выплевывает окурок, растаптывает его и, прислонившись спиной к полинявшим обоям, говорит: - Томас, а? Я молчу, и он добавляет: - Насколько мне известно, он не так давно подвизался у вас... Я не говорю ни "да", ни "нет". - Он развил довольно активную деятельность... Или вы не в курсе? - Если не ошибаюсь, его деятельность исчерпывается одной-единственной дерзкой операцией, а в его активе - провал. Американец кивает головой в знак согласия и пристально смотрит на меня. - Это вы его провалили? - Если человек идет на провал, кто-то всегда поможет ему в этом. - Эта история мне известна лишь в общих чертах. В самом деле, совершенно авантюристическая операция и вполне логичный финал. Не говоря уже о том, что он привел к провалу трех наших агентов. Я удерживаюсь от комментариев. - Собственно, Томас достаточно деловой парень, только не в разведке, - замечает Сеймур. И, так же пристально глядя на меня, добавляет: - Наверное, вы думаете, что все мы банда жуликов, похожих на Томаса... Я беру свою рюмку, однако пить мне не хочется, и я ставлю ее на место. - В данном случае жульничество - не главное. Томас стал причиной смерти некоторых людей, - бросаю я. - С вами такое тоже, наверное, случалось, - пожимает плечами американец. - Наша профессия - грубая профессия. - Погибли совсем молодые люди, Уильям. И погибли бессмысленно. - Мне приятно знать, что вы имеете против него зуб. Вот видите: бывает, что наши оценки совпадают. - Поскольку вы вспомнили про нашу профессию, то я хотел бы заметить, что тут поступки не определяются личными симпатиями или антипатиями. - Да. И все же, думаю, вы охотно подключитесь к операции, зная, что человек, которого надлежит победить, это именно Томас. Но вы не ответили на мой вопрос: считаете ли вы, что все мы такие, как Томас? - Допускаю, что есть и исключения. - Речь идет о правиле, - настаивает Сеймур. - Правило лучше знаете вы... Я встречал всяких людей. Не скажу, что все они одинаково корыстны. Бывают исключения из правил. - Следовательно, вы не считаете всех жуликами, - подытоживает американец. - Это ваш вывод. - Ну хорошо, - кивает Сеймур. - В данном случае речь идет как раз о двух жуликах. Один из них вам известен. Второй ничем не отличается от первого. Думаю, что так ваша совесть будет спокойна. Не знаю, как велика ваша антипатия к Томасу, только я лично имею зуб против того, второго. Не договорив, он берет новую сигарету и щелкает зажигалкой. - Речь идет об одном грязном дуэте, Майкл, в котором Томас играет вторую скрипку. А меня интересует первая. Именно ее мы и хотим вам показать. Только она отказывается выходить на сцену. Надо, чтобы вы при помощи Томаса вошли в контакт с первой скрипкой. Если Томас в самом деле вас не знает, задание будет совсем легким. Ваша роль исчерпывается одной кратковременной очной ставкой с первой скрипкой. - И все-таки могу ли я спросить, в какие сроки укладывается этот ваш новый вариант? - Неделя... Десять дней... Кто знает... Я уже не хочу наперед определять сроки, чтоб меня не обвинили во лжи. Важно, что после очной ставки вы спокойно продолжите свое путешествие. Я не возражаю. Единственное мое желание в данный момент - как можно скорее выйти на свежий воздух. Словно угадав это, Сеймур говорит: - Допивайте виски. Совещание закончено. Американец делает два шага к двери, останавливается и словно между прочим спрашивает: - Каковы ваши отношения с Мод? - Как со служебным лицом. Мод непрестанно повторяет мне это. - А чего бы вы хотели? Я не могу всегда предлагать вам таких женщин, как Грейс. - Разве вы мне предлагали Грейс? - Оставим сейчас этот разговор. Тут нечем дышать. Я бы вас охотно провел в бар в гостинице, но в интересах операции нам надо избегать публичных демонстраций. В дверь ко мне стучат - еще и еще, через неровные интервалы. Но я не обращаю на это внимания, ибо стою под душем. Стук продолжается. "Она получит инфаркт с перепугу, что я убежал", - думаю я. И чтоб поберечь ее сердце, выхожу из ванной и немного приоткрываю дверь. - Входите, дорогая. - Но вы же голый! - констатирует она. - Не привык купаться одетым. Вы зайдете или нет? - Да. После того как вы на себя что-нибудь набросите. Обматываю поясницу махровым полотенцем и открываю дверь: - Быстрее, а то простужусь. - Вы слишком бесцеремонный, - заявляет дама, садясь в кресло. - И очень медлительный. - Если вы хотите ускорить события, можете заказать завтрак сюда. - Известно ли вам, Альбер, что вы находитесь в прославленном центре? - сообщает дама уже во время завтрака. - В центре овцеводства? - Какое овцеводство на этих скалах! Центр обработки драгоценных камней и ювелирной индустрии. - Интересно... - бормочу я, думая совсем о другом. - Надо обойти предприятия... Кое-что вам показать... - Интересно... - киваю я. - Город небольшой, - не унимается женщина. - В таких городках люди любознательные. Если нам придется тут на несколько дней остаться, начнут интересоваться, что мы делаем. - Пусть интересуются. - Но ведь вокруг военные лагеря НАТО. А присутствие такого иностранца, как вы... - Вы правы, - отвечаю я. - Лучше поедем. - Прекратите, Альбер! Для такого, как вы, торговца вполне логично посетить некоторые фирмы. - Я не торгую драгоценными камнями. - Возможно, еще будете. Во времена кризиса ассортимент быстро меняется. Спорить с Мод - пустое дело. Через час мы уже выезжаем из нашего "Парк-отеля". Дама разработала точное расписание наших посещений на основе туристической брошюры, что валяется во всех комнатах гостиницы и знакомит со всеми знаменитыми фирмами города. Первая фирма находится меньше чем в двухстах метрах от нашего временного жилища. Но покупать драгоценные камни пешком не ходят, поэтому Мод останавливает машину у главного входа, и мы торжественно входим в стеклянные двери предприятия "Рупенталь". Дама, выступая в роли моей секретарши, погружается в разговоры со служащими фирм, следовательно, мне остается только скучать. Служащая, что сопровождает нас, прежде всего ведет в музей фирмы. На витринах - кристаллы и обработанные камни таких необычных размеров и цветов, что привлекают даже мое внимание, но только сначала, пока у меня не разболелась голова от этого блеска и неугомонного щебетанья нашей проводницы. Проходим на верхний этаж в торговый отдел, где Мод не только ставит вопросы и что-то записывает в своем блокноте, но и - для большей убедительности - покупает как образцы несколько дешевых камешков. - Может, на сегодня хватит? - спрашиваю я, когда мы наконец снова садимся в "мерседес". - Надо посетить еще хотя бы одну фирму, - отвечает дама. - Но это можно сделать и после обеда. В Оберштайне есть чудесный итальянский ресторан. Прогуляемся, чтоб вы посмотрели селение, и пойдем обедать. Идар и Оберштайн, два цветущих местечка, которые со временем объединились в одно, - "идеальные образцы естественной красоты и покоя". Об этом я узнал еще с утра из упоминавшейся уже рекламной брошюры. Однако действительность не всегда соответствует рекламе. "Быстрая горная речка" на самом деле оказывается грязным ручьем, загаженным всякими пластмассовыми отбросами. По обоим берегам ручья пролегают две главные улицы - Хауптштрассе и Майнцерштрассе, что представляют собой два обыкновенных шоссе, если хотите, два желоба, по которым с грохотом и треском катится автомобильный поток от Майнца до Саарбрюккена и назад. Дома тянутся вдоль этих шоссе, теснясь один над другим на крутых склонах окрестных холмов. Если не обращать внимания на грохот и оживленное движение, которые портят впечатление, другие данные рекламного проспекта отвечают действительности: зеленые, покрытые лесом холмы - на своем месте; вверху, высоко над городскими крышами, вырисовывается силуэт церкви; магазины бижутерии обступают со всех сторон, а рестораны предлагают отдых и богатый выбор блюд по доступным ценам. Не знаю, какое место занимает среди этих заведений ресторан "Риголетто", но обстановка привлекает, особенно светильники над каждым столиком, - садясь и вставая, ты непременно ударишься о них головой. Зато в просторном прохладном помещении господствует тишина. - Может, вы хоть раз проявите инициативу в выборе блюд? - спрашивает дама. - Я уже выбрал... Но имею в виду не кулинарию. - Кажется, банальные шутки Франка негативно подействовали на вас, - бросает дама, не отрывая глаз от меню. - А, собственно, кто он такой, этот Франк? - Франк - мой шеф, если это для вас имеет какое-то значение. - В каком смысле "шеф"? - В смысле - торговый директор. Я работаю в торговой фирме, Альбер. Видимо, меня взяли в надежные тиски, если доверяют такие детали. Наверное, они с Сеймуром ночью перебросились несколькими словами, иначе она вряд ли сказала бы мне об этом. Им ничего бояться. Я человек без паспорта, без автомобиля, без связи, обвиняемый в убийстве, а может, и обреченный быть убитым в один из наступающих дней. - Что вы скажете по поводу порции "спагетти миланез", а потом... - Целиком согласен с вами, - останавливаю ее, не дослушав, - но только спагетти придется ждать. - Всего надо ждать, Альбер, - вздыхает Мод. - А ваш Франк способен лишь рассказывать сказки... - Не торопитесь судить о нем! Вы же почти не знаете его. - Если бы он устроил встречу, я бы теперь уже был в Брюсселе. - Не так давно вы сказали мне про свой выбор, - замечает женщина. - Наверное, вы имели в виду Брюссель? - Не смешивайте любовь с работой, - говорю я. - Не будем говорить про любовь и работу на голодный желудок, - парирует Мод. Следовательно, откладываем разговор до того времени, пока принесут спагетти, а потом - до того, как съедим их. Молчание затягивается. Лишь когда уже подают фрукты, дама делает попытку разрядить атмосферу. - Я считала вас спокойным человеком. А вы не такой? - Именно такой. Но это не означает, что живу жизнью растений, без каких-либо мыслей и намерений. - Знаю, знаю, - сочувственно кивает головой Мод. - Работа, семья... - Жена и четверо детей. - Четверо? А почему не пятеро? - Ничего удивительного, если станет и пятеро. - Вы не женаты, Альбер. Такие вещи я угадываю безошибочно. - А вы? - В данный момент я незамужняя. - Это меня радует. - Я не сказала, что я в вашем распоряжении. - Про такое не говорят. Мы выпьем кофе? Пьем и кофе, конечно... Она смотрит на часы и уже другим тоном говорит: - А теперь заскочим на фирму "Эфген". - А что там? - Синтетические камни. Современные дешевые товары. Честно говоря, я не вижу разницы между произведениями химии и творениями природы, кроме цены. Пожилой служащий "Эфгена" раскрывает один за другим пакетики с образцами, а Мод роется в них своей белой рукой и записывает цены в блокнот. Я понимаю, почему Сеймур отдает предпочтение женщинам. Мужчины не станут так печься о своем легальном фасаде. - А теперь, может быть, возвратиться в гостиницу и поспать? - говорю я, когда мы наконец выходим на улицу. - Как вам не стыдно! У вас впереди целая ночь. Прогуляемся по окраинам, подышим свежим воздухом. - Гуляйте. А меня оставьте в гостинице. - У вас не выходит из головы жена с четырьмя детьми, - сочувствует мне Мод. Остаемся отдыхать каждый в своей комнате. Маленькая месть с моей стороны за то, что она целый день морочила мне голову своими камнями. Вечер проводим в баре гостиницы. Бар работает далеко за полночь, но мы возвращаемся около десяти. На следующий день - то же самое. И еще через день - снова. Сколько ни прислушиваюсь - не могу уловить ни одного звука "скрипки", ни первой, ни второй. - Пойдем напьемся! - предлагаю я. - Что это на вас нашло? - спрашивает Мод. - А разве на вас никогда не находит? Спокойное выражение ее лица свидетельствует о негативном отношении к моему предложению. Но и выражение лица иногда бывает притворным. Мы засели в ресторане при гостинице. Выбрали совсем раннее время - еще нет и восьми, - ибо после десяти вечера тут начинается настоящее безумие. Ночных заведений в Идаре не так уж и много. - И все-таки вы меня удивляете, Мод, - говорю я под конец ужина. - Тем, что не пригласила вас в свою комнату? - Речь идет не обо мне. Вы же не можете быть круглосуточно только служебным лицом. - А я и не говорила, что способна на такой подвиг. - Вы меня удивляете, - повторяю я. - Не представляю вас в семейной или интимной обстановке. Странно, или не так? - Ничего странного. Такая обстановка не для меня. - А как же тогда должны рождаться дети? - А зачем рожать? Чтоб готовить к атомной смерти? Или для того, чтоб население планеты быстрее составило двадцать миллиардов? - Я не задумывался над этими вопросами. - Еще бы! Ведь вы их не решаете. Приходите, берете, что вам надо, и идете дальше. А боль остается для женщины. - Вы это испытали? - Едва не испытала во время первого и, надеюсь, последнего брака. - И все-таки брак вас не обошел. - Стало быть, не обошел. Ибо мы как обезьяны - недаром от них происходим. Подражаем друг другу. Точно так, как обезьяны. - Это от Сеймура, - констатирую я. - И не пытайтесь возражать. Это от Сеймура. - Думаю, что вы напрасно упоминаете имя этого человека, - почти любезно замечает Мод. - Когда б вы знали его лучше, то поняли бы, что он никогда не стал бы вести со мной таких разговоров. - Вы по уши влюблены в него, - снова бросаю я пробный шар. - Я уважаю его. Наконец хоть одно существо, которое любит Сеймура. Он держался за Грейс, а та показала ему язык. Эта влюблена в него, а он на нее никакого внимания. Обычная история. - Какая нелепость, - говорит Мод, словно прочитав мои мысли. - Людям кажется, что они сходятся, а на самом деле они расстаются. Не могут жить отдельно, не могут существовать один без другого, и в то же время они ничего не значат один для другого, ну положительно ничего! А вообще, если мне нужен мужчина, его найти нетрудно. Но я же не могу каждого кретина пускать к себе в постель. - Благодарю за комплимент, - говорю я. - Я не вас имела в виду. Вы - особый случай. - Особый не я, особая ситуация. - Одно и то же. Надо действовать по расписанию. И согласно указаниям. Вы уже выпили кофе? - Почти. - Тогда рассчитаемся. Видно, что разговор этот ее и утомил немного, и развлек. Разрядил атмосферу этого нудного ожидания. Ждать - тяжелая работа. Выходим из бара в гостиницу. Дама, как всегда, сопровождает меня до дверей комнаты, чтоб я случайно не затерялся в коридоре. - Думаю, хоть раз мы могли бы нарушить и инструкцию, и наше одиночество, - предлагаю я, чтобы просто что-то сказать. - А вы нахальней, чем я думала, - вздыхает Мод. И добавляет: - Только будем нарушать ее в моем номере. Не у вас. - Разве в вашем номере нет подслушивающей аппаратуры? - спрашиваю я. - Альбер, вы переоцениваете вес своей особы в этой ситуации. Думаю, что в данный момент для вас вполне достаточно меня как аппаратуры. 4 - Надо подскочить в Майнц, - через два дня говорит мне Мод. Наконец хоть что-то. - Подскочить или переехать? - Подскочить, Альбер. Собирать багаж излишне. Утро дождливое и туманное. Мы торопливо залезаем в "мерседес", тяжелые дождевые капли глухо барабанят по крыше. - Мы остановимся в гостинице? - спрашиваю я. - Конечно. - Но у меня же нет паспорта. - Уже есть. В моей сумочке. - Наверное, его место не в вашей сумочке. - Наоборот, именно там - не вы, а я толкусь около администраторов, - отвечает дама. И добавляет будто удивленно: - Вы до сих пор мне не доверяете? Извилистой дорогой взбираемся в гору. Туман становится прозрачным и синеватым, как разведенное молоко, а потом совсем рассеивается. Лес исчезает, вместо него появляются темно-зеленые луга, над которыми поднимается легкий пар. Дождь прекратился. - Вас ждет знакомство с одной женщиной, - сообщает Мод. - Надо было сказать вам с утра, чтоб вы взяли новый костюм, но я не сделала этого из ревности. - Наверное, новая секс-бомба. - В данном случае это не совсем то. Но не исключено, что она вам понравится. - Только если она похожа на вас. - Полная противоположность. Во всех отношениях. - В таком случае не понравится. Вы даже не замечаете, как вместе с паспортом вы присвоили и мое сердце. - Не люблю лгунов, - ворчит Мод. - Хотя такую ложь иногда приятно слушать. Особенно когда она не очень грубая. - Во лжи часто бывает доля правды. - Будем надеяться. Красивая, хотя и не богиня, порядочная, хотя и не святая, откровенная, хотя и не нарушает служебных инструкций, эта женщина - настоящая находка для такого, как я, человека, привыкшего иметь дело с собеседниками, которые говорят совсем не то, что думают. Такая не всадит тебе нож в спину. Разве что Сеймур прикажет ей прикончить тебя. "Будем надеяться" - эти немного скептические слова, кажется, стали для нее привычными. В ту ночь, когда я впервые пришел к Мод в комнату, она сказала: - Эта деталь останется между нами, хорошо? - Я не допускал, что вы боитесь Сеймура. - Боюсь. Но не в том смысле, как вы думаете. Я не привыкла нарушать дисциплину. - Он приказал вам держаться от меня на расстоянии? - Говорил, чтоб я была настороже. - Ну, теперь вам уже не придется быть настороже. Маленькая тайна всегда сближает людей. - Я тоже надеюсь, только не тешу себя особыми иллюзиями. Тот факт, что она держит мой паспорт в своей сумочке, не очень вдохновляет. Прибываем в Майнц перед обедом и устраиваемся в "Хилтоне". Солидный, как и все гостиницы Хилтона, комплекс домов, расположенный между шоссе и речкой. - Поднимемся в комнаты, Альбер, - предлагает дама. - Через полчаса я зайду за вами. Пообедаем тут. С самого начала эта история проходит преимущественно в обедах и ужинах. Хорошо, если бы и дальше только так. В "Хилтоне" три ресторана. Мод выбрала этот, внизу, оборудованный в народном стиле, с уютными уголками. Но вместо того чтоб воспользоваться ими, тянет меня к широкому столу, где уже устроилась одна пара - девушка с ясным лицом в ореоле золотистых волос и молодой смуглый здоровяк в черном кожаном пиджаке. - А, Мод! - радостно вскрикивает девушка, когда мы подходим. - Добрый день, Дейзи, - довольно сдержанно отвечает дама. - Это Альбер. - А это Эрих, - представляет блондинка своего кавалера. - Пообедаем вместе? Мы со смуглым киваем друг другу, я помогаю Мод сесть и сажусь сам. Появляется официантка, берет у нас заказ и скрывается. - Мы тут говорили о секретаршах, - обращается к нам Дейзи. - Я сказала, что плохо быть секретаршей, а Эрих - что плохо быть немкой. Наконец мы столковались: хуже всего, если ты немка и секретарша одновременно. - Следовательно, разговор закончился, - подытоживает Мод. - Совсем нет. Надо знать и ваше мнение. Эта тема мне хорошо знакома, ибо я целыми днями в гостинице читал газеты. Известно, между писаниями местной прессы и реальными фактами, несомненно, мало общего, но так или иначе пропагандистская машина снова закрутилась на оборотах шпиономании. Шпионами провозглашают чуть ли не всех секретарш больших начальников, которые, оказавшись перед опасностью быть "изобличенными", одна за другой убегают в ГДР. - Скажите же, Альбер, - подбивает меня Мод. - Хотят услышать ваше мнение. - Я не совсем в курсе, - бормочу я. - Как это так! - вскрикивает Дейзи. - Тут все об этом только и говорят. - Если все говорят, то, наверное, уже все сказано, - отвечаю я. - Поэтому я вряд ли потешу вас чем-то новым. Обед проходит без особых приключений, за исключением того, что Мод дважды выходит звонить, а Дейзи через неровные интервалы нарушает молчание возгласами. Она принадлежит к импульсивным экстравагантным девушкам. Думаю, многим нравится ее грациозная худенькая фигурка в бледно-синей блузке и брюках, большие синие глаза и худое лицо, выражение которого непрерывно меняется. Полная противоположность Мод. А также и моим вкусам. Парень, наоборот, крепкий, особенно в руках и плечах. На вид он довольно добродушный, этакое спокойное добродушие человека, уверенного в своей силе. Во время кофе разговор снова оживился, но его ведут только женщины: Мод рассказывает, какие чудеса бижутерии мы видели в Идаре, а Дейзи сообщает, что как раз сегодня в Майнце открылась ярмарка минералов и драгоценных камней. - Я думала, вы понравитесь друг другу, - бросает камешек в наш огород Дейзи. - А вы молчите. - Разве надо, чтоб мы понравились друг другу? - спрашивает Эрих, доставая из кармана пачку жвачки и медленно раскрывая ее. - А почему бы и нет? - спрашивает, в свою очередь, Мод. - Альбер торговец, вы поставщик. - Поставщик чего? - решаю и я подать голос. - Всего, - уклоняется от прямого ответа Эрих. - А больше всего точной механики. Что вам надо? Пистолеты, автоматы, ручные гранаты? - Точная механика теперь самая перспективная, - тороплюсь согласиться. - Только я специализируюсь на стекольных изделиях. - Деликатный товар, - бросает немец. - Имею в виду способ перевозки. - Для этого существуют страховые компании. - Но у вас, наверное, есть свои поставщики. - Хватает. Однако разнообразие в ассортименте всегда полезно, - авторитетно говорю я, хотя мне начхать на ассортимент. Эрих, кажется, заинтересован возможностью сделать бизнес: - Какое количество вас интересует? - Количество не имеет значения, - отвечаю так же авторитетно. - Я оптовик. - В таком случае можем заключить соглашение, - предлагает немец. - Не хочу хвастаться, но я тоже не размениваюсь на мелочи. - И, что-то вспомнив, смеется: - Следовательно... стеклянные изделия, а? Отлично сказано. Ха-ха, стеклянные изделия! - Чего ты хохочешь, как идиот? - набрасывается на него Дейзи. - Я не вижу тут ничего смешного. - Пусть смеется, смех - это здоровье, - примирительно замечает Мод, которая оценивает вещи преимущественно с точки зрения физиологии. Лифт выстреливает нас на шестой этаж, но, прежде чем разойтись по своим комнатам, дама замечает: - Полагаю, двух часов вам хватит, чтоб отлежаться. Надо все-таки и в самом деле побывать на этой ярмарке. - Вполне достаточно, - киваю я. - Только если засну, это может продолжаться и три часа. Поэтому было бы целесообразней пойти к вам. Тогда я не засну. - Приходите, если хотите. Я растягиваюсь на ее кровати, чтоб все обмозговать, пока из ванной комнаты доносится легкий плеск воды. Мысль о том, что "теперь или никогда", засела у меня в голове еще в тот момент, когда я услыхал, что мы едем в Майнц. От Майнца до Висбадена рукой подать. Теперь или никогда - даже нечего и думать. Важно определить, когда именно "теперь": теперь - немедленно или теперь - на ярмарке? Ярмарка - последняя возможность и, конечно, не самая лучшая. Даже если мне удастся незаметно скрыться в толпе, мое отсутствие быстро зафиксируют. И нет никакой гарантии, что все обойдется какой-то ложью и неприятным разговором. Теперь или позднее, но связь надо установить именно сегодня. До того, как мы возвратимся в Идар. И до того, как мы отправимся из Идара неизвестно куда. Именно сегодня, говорю себе; в это время из ванной выходит Мод. - Вы так и будете лежать одетым? - спрашивает она, укоризненно глядя на меня. Особенного желания раздеваться я не чувствую, но что поделаешь! Поднимаюсь именно в тот момент, когда дама укладывается на широкой постели. - Не поищете ли в холодильнике чего-нибудь выпить? - слышу за спиной ее голос. - Тот венгерский гуляш просто испепелил мне нутро. Эта фраза все решает. - Вы имеете в виду что-то крепкое? - бросаю я, направляясь к белому шкафу. - Дайте мне кока-колу. Конечно, кока-колу: она пенистая и темного цвета. Я открываю бутылку, и с моей руки туда падает маленькая таблетка, которая сразу же растворяется. Наливаю напиток в бокал, даю его даме и начинаю раздеваться. - Эта доска Дейзи, по-моему, немного неуравновешенна, - замечаю я, вешая пиджак на спинку стула. - Теперь все молодые такие, - отвечает женщина, закладывая руки за голову и давая простор своему бюсту. - "Все молодые"? Себя вы к ним не относите? - Неужели я так молодо выгляжу? - "Так" - нет. Но, во всяком случае, до тридцати. - Вы привыкли тешить женщин банальнейшим способом, - вздыхает Мод. И добавляет: - Собственно, вы правы: наибанальнейший - наиэффективнейший. Большинство женщин - дурехи, зачем же напрягать воображение! - Если так, то отныне я буду говорить только неприятные вещи. - Говорите что хотите, Альбер, - соглашается дама. - А сейчас чувствуйте себя как дома... У меня возникает сомнение, в самом ли деле мой препарат эффективен? Но, закурив сигарету, замечаю, что Мод едва преодолевает сонливость. Вскоре ею овладел спокойный сон. Я выкуриваю еще одну сигарету, поднимаюсь и открываю окно, чтоб вышел дым. Пусть женщина хорошо спит и проснется без головной боли и неприятных сомнений. Без головной боли! Молниеносно одеваюсь, бросаю дверь незапертой и по давней привычке оставляю гостиницу через черный ход. Пока преодолею двести метров пути, надо убедиться, что за мною никого. Да, только двести-триста метров, и я добираюсь до такси. - Чем быстрее, тем лучше, - говорю водителю среднего возраста. - Предоставьте это мне, - отвечает он и трогается со скоростью тридцать километров в час. На автостраде этот симпатяга прибегает к смертельному риску - увеличивает скорость до шестидесяти километров. Но расстояние до Висбадена не превышает десяти километров, поэтому мы все-таки успеваем доехать туда в этот же день. Вручаю шоферу банкнот, приказываю подождать и двигаюсь к знакомому домику на тихой улице. Автомобиль, как и раньше, стоит около садовой калитки, но хозяина не видно. Ничего удивительного, если его нет дома: он не назначал мне встречи. Садовая калитка отперта. Подхожу и звоню. Никаких признаков жизни. Держу палец на кнопке звонка дольше, но не очень злоупотребляю этим. На этот раз слышу какой-то неясный шорох. Будто шаркают шлепанцы. Вот снимают цепочку и поворачивают ключ. - Кто там? - спрашивает хозяйка, стоя на пороге. Собственно, спрашивает не она, а ее недоброжелательный взгляд. - Я по поводу машины, - объясняю ей. - Снова эта машина! - ворчит женщина. - А он лежит. - Я знаю, что в такое время люди отдыхают, но... - Не отдыхают. Он болен, - бросает она, готовясь закрыть дверь. - И все-таки скажите ему, что я пришел, очень прошу. Мы договаривались... Дверь гремит у меня перед носом, я остаюсь ждать. Такая уж у меня профессия. Проходит порядочное время, пока снова щелкает ключ. Теперь, к счастью, появляется сам хозяин, в халате, с печальными глазами. Большой костлявый нос кажется еще больше, а щеки - еще более запавшими. - Очень извиняюсь... - Заходите, - кивает он. Пересекаем маленький полутемный коридорчик, вдыхая запахи кухни, и Шмитхаген открывает какую-то дверь. Из глубины коридорчика слышен сварливый женский голос: - Если ты не продашь наконец эту машину, я позову Петера, чтоб он забрал ее... - Заходите, заходите, - нервно подгоняет меня хозяин. Маленькая комната, обставленная мягкой мебелью в белых чехлах, видимо, служит гостиной. Не успеваю оглядеться вокруг, ибо тороплюсь бросить сквозь полупрозрачные занавески на окнах взгляд на садик и фасады домов с противоположной стороны. Мужчина за моей спиной тяжело дышит, что-то передвигая, чем-то шелестит. Тайник. - Вот, - слышу я. Поворачиваюсь и получаю долгожданный конверт. Австрийский паспорт. Фотография моей персоны. И - наконец! - коротенькая записка. Содержание записки легко расшифровать тому, кто в курсе: каждое третье слово. Остальные слова ничего не значат. На первый взгляд письмо совсем невинное. Читаю его. Потом щелкаю зажигалкой. Шмитхаген подает пепельницу. - В тот день вы говорили, что пришли в предпоследний раз... Следовательно, сегодняшний визит должен быть последним... - Именно так. И не волнуйтесь больше. - Речь идет не обо мне. Ведь я объяснял вам... Такие обстоятельства... - Знаю, знаю. У меня то же самое. Иначе я бы вам не надоедал. Желаю быстрейшего выздоровления. Такси ждет меня на том же месте. - Как можно быстрее, - говорю водителю. - Предоставьте это мне, - успокаивает он. - Все торопятся. И вы тоже. Хорошо, можно и быстрее. Но и торопясь, надо же придерживаться разумной скорости. Я уже упоминал, какую скорость он считал "разумной". Расположившись на заднем сиденье, стараюсь расслабиться и снова перечитываю мысленно записку, которая уже превратилась в пепел. В ней сообщается, что в течение двух дней такой-то "опель" с таким-то номером в такое-то время будет ждать меня на такой-то улице. Упомянутые два дня уже прошли. Но назначены две резервные даты - 29 и 30 июня, которые, к счастью, еще впереди. Тот же автомобиль, на той же самой улице, в то же время. А самое главное последнее: "Чрезвычайная осторожность. При удобном случае займитесь программой "Спирит". Это английское слово в переводе означает "дух", "призрак". Я не слыхал о такой программе. Наши, кажется, что-то слышали, но не знают ничего конкретного. И не настаивают на немедленном раскрытии ее. "При случае". То есть не считай, что это обязательно, будь осторожен, чтоб не влипнуть в какую-нибудь неприятность... "Чрезвычайная осторожность!" Я выхожу из такси на том же месте, где его взял, и возвращаюсь черным ходом в "Хилтон". Мод еще спит, лицо ее даже во сне сохраняет серьезное выражение. Бесшумно раздеваюсь и устраиваюсь рядом, делая вид, будто тоже сплю. Я так старательно играю свою роль, что вскоре засыпаю по-настоящему. Просыпаюсь, ибо крепкая рука энергично трясет меня за плечо: - Альбер!.. Ну же, Альбер! Или вы хотите, чтоб мы тут провели и ночь? - Только и знаете, что будите меня, - огрызаюсь я, переворачиваясь на другой бок. Однако дама настроена довольно решительно, поэтому приходится раскрыть глаза. На улице уже темнеет. В такое время года это означает, что перевалило уже за восемь. - Что там такое? - спрашиваю я. - Почему вы мешаете мне спать? Она подходит к окну, резким движением опускает занавеску и щелкает выключателем. - Вы же хотели идти на ярмарку? - невинно спрашиваю я, садясь на кровати. - Хотела... Такого со мною никогда не бывало. Проспать среди бела дня шесть часов... Карие глаза смотрят на меня сосредоточено и немного подозрительно, но я делаю вид, что не замечаю этого. - И все-таки вы проснулись. - Меня разбудила Дейзи. Вы не слыхали телефонного звонка? - К счастью, на этот раз аппарат стоит с вашей стороны. - А что вы делали все это время? - Разве вы не видели? - Имею в виду - раньше. Я, кажется, заснула перед вами. - Все правильно. Я последовал вашему примеру после того, как выкурил две сигареты. Не понимаю только, зачем этот допрос? Или вы думаете, что я перебежал к Дейзи? - Не исключено, - сухо отвечает она. На этом следствие заканчивается. Вряд ли я развеял ее подозрения. Но в наши дни кого только они не мучат? В баре мы находим Дейзи с ее Эрихом. Женщины на какое-то время выходят - им надо кому-то позвонить, а мы с молодым атлетом остаемся развлекаться: я - сигаретой, а он - неизменной жвачкой. - Итак, когда что-то выгорит, я сообщу Мод через Дейзи, - снова напоминает атлет. - Именно так, - подтверждаю я. - Сообщите. Дейзи скоро возвращается, а немного погодя появляется и Мод, которая, оказывается, ходила рассчитываться за гостиницу. Выпиваем по рюмке на дорогу, обмениваемся притворно дружескими улыбками и выезжаем. - У меня такое чувство, словно вы что-то сделали со мной после обеда, - говорит Мод, когда "мерседес" уже мчится автострадой, прорезая мрак светом мощных фар. - Вам было неприятно? - Если бы мне было неприятно, я б вам сказала об этом еще в первый раз. Вы знаете, что речь идет не об этом. - А о чем? - Перед тем как я легла, вы дали мне кока-колу... - По вашей просьбе. - Вы меня одурманили... - Почему? Разве у вас болит голова? - У меня здоровая голова, Альбер. Лучше поберегите свою. - Зачем мне беречь ее, когда я нахожусь в ваших руках. Вы играете мною как вам вздумается. Лучше объясните, почему Эриха так развеселили мои разговоры про стеклянные изделия? Она какое-то время молчит, сосредоточенно смотрит на освещенную фарами полосу автострады. Наконец говорит: - Я не уполномочена давать вам разъяснения, Альбер. Вы знаете, кто это делает. - И добавляет: - И все-таки вы меня одурманили. Пока что трудно сказать, что обещает мне пакет, полученный через Шмитхагена, - реальное спасение или иллюзию спасения. Вероятнейшая возможность упущена. В то время как мы с Мод рассматривали в Идаре бижутерию, наш человек ждал меня с машиной в Висбадене, чтоб освободить из западни. Следующая встреча назначена на последние дни месяца, в запасе еще две недели, но все зависит от этих досадных "если": если я сумею вырваться, если сумею добраться, если... останусь жив. Австрийский паспорт - это уже что-то. На случай, если встреча с нашим человеком сорвется, у меня останется шанс воспользоваться гражданским транспортом: сесть в поезд на какой-то станции вблизи границы и испытать свою судьбу. Вчера у меня не было ни одного шанса, а сегодня есть два. Чувствую, что то гадкое ощущение, которое чем дольше, тем чаще охватывало меня, немного рассеялось. Я знаю, что Центру уже известно, где я приблизительно нахожусь и чем приблизительно занимаюсь. Знаю, что мне предоставлена свобода действий, но в то же время меня предупреждают: чрезвычайная осторожность! Знаю и то, что при определенных обстоятельствах могу сделать полезное для раскрытия тайной операции "Спирит". Вот только забота с этим австрийским паспортом. Его необязательно похищать у меня - достаточно узнать, что он у меня есть, и паспорт потеряет всякую ценность. Вообще-то Сеймур имел основание, когда говорил, что мне не везет. Но ведь бывает же, что выигрываешь, не имея почти никаких шансов на выигрыш. Например, вчерашняя встреча со Шмитхагеном - это настоящая удача. Удача в последнюю минуту, ибо сегодня Мод уже говорит: - Будем хорошо, если вы соберете свой багаж, Альбер. Мы отправляемся в Кельн. Эту новость мне сообщают во время завтрака, а в обед мы уже в Кельне. Гостиница "Европа", где мы останавливаемся, видимо, выше средней категории, судя по мебели и виду на кафедральный собор. Но у меня нет времени любоваться пейзажем. Уладив формальности с администратором, дама спрашивает: - Пойдете в свою комнату или отправимся сразу? Садимся в "мерседес", и Мод прибегает к сложным маневрам, чтоб отъехать от площади у кафедрального собора. Сделать это не так-то просто, ибо окрестные улицы или закрыты для автомашин, или же там одностороннее движение, поэтому приходится ехать не туда, куда надо, а куда можно. На улице жара, смрад выхлопных газов острее, чем когда-либо. Улицы заполнены автомашинами, которые едва ползут или же сбиваются в стадо, загипнотизированные красными глазами светофоров. Над полными чувственными губами моей дамы выступили мелкие капельки пота. Наконец мы как-то вырываемся из автомобильного водоворота, который создался вокруг собора. Мод поддает газу, машина выскакивает на широкий бульвар и какое-то время мчится по нему. Свернув с бульвара, снова петляет маленькими улочками, но это уже спокойный, сонный жилой квартал без людской кутерьмы. Кажется, на этот раз мы едем не питаться. - Вот здесь, - говорит Мод, припарковывая "мерседес" перед жилым домом, облицованным белым камнем. Расспрашивать - пустое дело. Я выхожу из машины и направляюсь вслед за дамой. Из прохладного вестибюля лифт поднимает нас на шестой этаж - дальше некуда, седьмого этажа нет. Одна-единственная дверь без всякой таблички. Два коротких звонка и после паузы - еще два. На пороге появляется Сеймур, молча кивает и отступает, давая нам дорогу. Проходим через переднюю в просторный, богато обставленный холл, проходим его и оказываемся на широкой террасе, защищенной от солнечных лучей навесом в бело-зеленых полосах. В углу мягко журчит огромный вентилятор. Мод отстала еще в передней, наверное, чтоб посмотреть, где стоят бутылки. Мы опускаемся в плетеные кресла, когда она появляется с подносом, наполненным всем необходимым для делового разговора. Оставляет поднос на низеньком столике между двумя креслами и скрывается. - Мне приятно видеть вас, Майкл, - говорит американец, принимаясь сервировать стол. - К сожалению, не могу ответить вам полной взаимностью, - бормочу я. - Но вы меня поймете. - Надеюсь, и вы меня. Он опускает в свой стакан два кубика льда, добавляет минеральной воды, отпивает, чтоб проверить, выдержана ли пропорция, и подносит зажигалку к зажатой в правом углу рта сигарете. - Не смотрите так на меня. Ничего драматического не произошло. Просто хочу продолжить наш разговор, прерванный в тот день. Я не возражаю. Бросаю в стакан немного льда и, в свою очередь, дегустирую. Сеймур тем временем достает из кармана несколько снимков и подает мне: - Что вы скажете об этой продукции? - Совсем любительская, - отвечаю я, наскоро просматривая снимки. Они и в самом деле любительские, но достаточно точные. Эрих и я в разные моменты нашей вчерашней беседы в ресторане и в баре гостиницы "Хилтон". - А теперь послушайте это, - предлагает Сеймур, достает из другого кармана миниатюрный магнитофон и нажимает кнопку. Снова Эрих и я, на этот раз представленные своими голосами. Голоса звучат совсем аутентично. "Я: Поставщик чего? Эрих: Всего. Что вам надо? Пистолеты, автоматы, ручные гранаты?.. Но у вас, наверное, есть свои поставщики? Я: Хватает. Однако разнообразие в ассортименте всегда полезно. Эрих: Какое количество вас интересует? Я: Количество не имеет значения. Я оптовик. Эрих: В таком случае можем заключить какое-то соглашение. Не хочу хвастать, но я тоже не размениваюсь на мелочи..." - Ну, что скажете? - спрашивает американец. - Вульгарный монтаж - и только. - Вы необъективны, Майкл, - качает головой Сеймур. - Для вас это, возможно, монтаж, ибо вы знаете настоящий разговор. А представьте себе, как прозвучит эта запись для неосведомленных, особенно в сопровождении снимков вашей дружеской встречи. - Если слушатели такие неосведомленные, что даже не имеют представления о трюках монтажа... - Нет, нет... Вы необъективны, - снова качает головой американец. - А представьте себе, когда к этому материалу будет прибавлено еще и несколько подобных, которые документально подтверждают сделки с другими лицами все в той же сфере бизнеса на оружии... - Допустим, что представляю. Ну и что дальше? После того как вы уже один раз обвинили меня в убийстве, зачем вам обвинять меня еще и в торговле оружием? - Не вас, Майкл. Вы только козырь в этой игре, я же вам об этом уже говорил. Обвинение будет направлено против других. - Но вы же втягиваете меня в историю с компрометацией, а это компрометирует прежде всего меня. Я в самом деле занимаюсь торговлей, но никто никогда не поручал мне торговать оружием. Я не включусь в операцию, которая может перерасти в политический скандал и запятнать мою страну. - Оставьте патетические декларации, - примирительно бросает Сеймур. - Какой там политический скандал! Речь идет о внутренних делах между нашими ведомствами. - Это на данном этапе. А когда завтра все это будет подытожено и в одном из ваших ведомств соберется целая папка фальшивых обвинительных материалов, где гарантия, что соответствующий шеф не захочет извлечь из них двойную выгоду? "Коммунистический агент торгует оружием под носом федеральной полиции" - неплохая сенсация для западной прессы и весьма полезная для вас. - Глупости, - снова пожимает плечами Сеймур. - Чистейшая глупость. Он достает очередную сигарету, щелкает зажигалкой и потягивается в кресле. - Во время нашего предыдущего разговора новый вариант был только проектом. Однако со вчерашнего дня операция в действии. И поскольку вы жалуетесь, что вас держат в полном неведении, я решил в дальнейшем работать с вами открыто, Майкл. Так будет лучше для нас обоих. Вам ведь известно, что есть изделия, которые производятся всюду в невероятном количестве. Это оружие. Вооружение растет в бешеной прогрессии. К тому же оружие очень быстро устаревает. Старое заменяют новым, новое - еще более новым, одним словом, машина работает полным ходом. Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, что делают с устаревшим оружием? - Его вывозят в магазины и там продают вместе с галстуками, вышедшими из моды. - Может, его и не вывозят в магазины, но приблизительно так оно и бывает. Наверное, вы слышали про "Интерармко"? - Кто не слышал. - "Интерармко" покупает у нашей армии устаревшее оружие, а потом разными каналами пересылает его своим клиентам. Но, как вам сказал вчера Эрих, вопрос транспортировки часто создает серьезные затруднения. Именно поэтому наш здешний штаб, вместо того чтобы возвращать устаревшее оружие назад, в Штаты, складывает его на месте в ангары, которые формально принадлежат армии, а фактически являются собственностью "Интерармко". До некоторого времени интендантом одного из таких складов был ваш старый знакомый Томас. - Вы хотите сказать, что его уже выгнали? - Еще нет. Но это произойдет. Ибо Томас, как вы догадываетесь, иногда заключал соглашения на поставку оружия по собственной инициативе, а деньги клал себе в карман. Дирекция - за океаном, оружия - много, ревизию делают в кои веки и очень поверхностно, так почему же человеку не поработать на себя. Субъект, который помогает ему в этой частной торговле оружием, также ваш знакомый - Эрих. - Сеймур поднимается и широкими шагами меряет террасу. Ему тяжело высидеть на месте больше пяти минут. - В последнее время, однако, произошли изменения. Томасу пришлось отказаться от сольной партии и довольствоваться партией второй скрипки в дуэте, навязанном ему сверху. Не знаю, то ли что-то пронюхали в дирекции о его частных сделках или просто решили устроить на тепленькое место еще одного паразита, но в концерт включили и первую скрипку. Теперь шеф секции Райен, а Томас - его подчиненный. Американец перестает ходить и опирается на перила. - Я уже говорил вам это, Майкл: моя цель - Райен. Ведет он себя так, будто так и хочет сказать: "Я закончил Гарвард! А знаете ли вы, кто мой отец?" Этот человек мне и нужен, Майкл. - Понимаю. Только не могу понять - зачем? - В данном случае мои личные причины ничего не значат. Главное, что Райен должен быть разоблачен. Непосредственно выйти на него не удалось, поэтому вы сделаете это через Томаса. Но о деталях потом. В конце концов, вы будете действовать не голыми руками. Рассчитывайте на помощь трех дам. Он смотрит на меня: хорошо ли я его понял? Потом снова подходит к столику, берет ведерко для льда, убеждается, что там уже только вода, и наконец, успокоившись, отпивает из своего стакана. - Жарища. - Хороший день, - отвечаю я, глядя на раскаленное белесое небо. Потом добавляю: - И все-таки странно, что такой женоненавистник, как вы, всегда работает с женщинами. - Я не женоненавистник. Женщины находчивей в игре. Они деликатно берут вас на мушку и очаровательно улыбаются, подталкивая к пропасти. - Возможно, у вас есть основания. - Не говоря о том, что они старательней и педантичней в мелочах... Словно в подтверждение этих слов из холла выглядывает Мод и спрашивает: - Вы еще не проголодались? - Тут нечего есть, - бурчит Сеймур. - Уже все приготовлено. - Вот видите, Майкл? - подхватывает американец. - Мужчина никогда бы не додумался до этого. Женщина, если она собирается дать вам отраву, сделает это, угощая вас роскошным обедом. А мужчина в лучшем случае поднесет вам отраву вместе со стаканом воды, да еще прошипит: "Ну-ка, пей быстрее, а то у меня нет времени!" - При чем тут отрава? - спрашивает сбитая с толку Мод. - Ассорти совсем свежее, салат - также. - Мы высказываемся аллегорически, дорогая, - успокаивает ее Сеймур. - Говорим как раз о преимуществах вашего пола. 5 Современный Кельн, конечно, сильно отличается от давнего, но и ныне центром городской жизни является кафедральный собор, особенно когда речь идет о жизни полчищ туристов. По соседству есть и музеи, гостиницы, кафе, рестораны, ночные заведения - все это задумано и сооружено так, чтоб сделать кратковременное пребывание тут приятным и содержательным. Наше пребывание, к сожалению, кажется, не будет кратковременным. Вот уже десять дней моя деятельность сводится к тому, что я ничего не делаю. По собственному опыту я знаю, что неизвестность тягостна, но никогда не представлял, как увеличивается эта тягость, когда к ней прибавляется еще и безделье. - У вас подавленный вид, - сочувственно замечает Мод однажды, когда мы прогуливаемся по пешеходной зоне. - Я не привык болтаться без дела. - Эти люди вокруг вас точно так же болтаются без дела и довольны этим. - Они на каникулах. - Считайте, что и вы на каникулах. - Не поможет. Я не выношу каникул. Мысль, которая подбадривает меня, вертится вокруг цифры 29 - последнего срока, когда я могу поднять якорь и отчалить в Висбаден, где меня ждет спасительная автомашина. В самом деле успокаивающая мысль, но немного приправленная горечью: возвращаться к своим с пустыми руками, словно блудный сын, - не такое уж большое счастье. Другое дело - возвратиться с какими-то данными о проекте "Спирит" и с внутренним удовлетворением от того, что Томаса настигла заслуженная кара. По примеру туристов мы с Мод толчемся преимущественно в заведениях и магазинах вблизи кафедрального собора, заполненных толпами покупателей и ротозеев. Мы принадлежим к категории ротозеев. Я - по принуждению, а Мод - по природной женской склонности ко всему, что может украсить или упростить быт. У витрины с ювелирными изделиями я пускаю пробный шар. - Что бы вы сказали, если бы я предложил вам выбрать что-то себе за мой счет? - Не вижу оснований, чтобы вы это делали. После того как я пустила вас в свою спальню... - Вы не любите бриллиантов? - Я не люблю подкупа. - При чем тут подкуп? - Никогда ничего не делают даром, Альбер. Разве что-то совсем ничего не стоящее. А бриллианты имеют цену. - Наверное, вы и в самом деле не очень любите их. Хотя носите перстень с бриллиантом. - Я бы не стала тратить деньги на бриллиантовый перстень, - замечает Мод, медленно двигаясь дальше вдоль витрин. - Это подарок бывшего мужа. - У вас был щедрый муж, - бормочу я, стараясь избежать столкновения с мальчиком, который мчится на роликах прямо на меня. В последнее мгновение мальчик резко сворачивает, довольный, что напугал меня, и направляется к следующей жертве. - И все-таки вы не раскрыли причину вашего развода, - говорю я. - Я не сержусь на вас, что вы избрали мое прошлое как способ убить время, - ворчит Мод. - Но и на этот раз вы не угадали. Не возражаю, но и она, кажется, чувствует необходимость как-то убить время, потому что после короткой паузы продолжает: - Наверное, вы никогда не были женаты, если не понимаете, что всякий брак - это уже достаточная причина для развода. Может, я бы не сделала этого, если бы натолкнулась на кого-то из тех слабохарактерных мужчин, которые будут потворствовать всем твоим привычкам. Только мой муж хотел, чтоб я потакала его привычкам, принимала дома неприятных типов, ибо он считал это полезными связями. Шла к нему в постель, когда он захочет, родила ребенка, потому что он этого хотел, и даже бросила работу, ибо господин, видите ли, зарабатывал вполне достаточно для двоих. Она не привыкла к длительным разговорам, поэтому, коротко изложив суть дела, умолкает. - А ваш муж, конечно же, был коллегой Сеймура... - решаюсь я рискнуть еще. На этот раз она молчит, словно размышляя, не слишком ли откровенна со мной. - ...имею в виду - социолог, - уточняю я. - Не будем вдаваться в детали, - предлагает дама. - Это не детали. Ведь вы ради работы разорвали брак... - Я разорвала брак ради своей свободы. - О какой свободе можно говорить при такой работе! - Любая работа - это всегда зависимость, Альбер. Свобода - лишь пауза между двумя рабочими днями, и я, чтоб вы знали, хочу сама распоряжаться этой паузой. - Все-таки вы увлечены своей профессией. Она не отвечает. - Спущусь в "Дионисус" выпить кофе, - говорю я. - В нашей гостинице отвратительный кофе. Кофе в "Европе" в самом деле готовят по старой немецкой привычке: как можно больше цикория и меньше кофе. - Да, да, идите, - соглашается Мод. - Я тоже скоро приду. У меня телефонный разговор. Последнее время Мод чаще доверяла мне, это очень легко объяснить, учитывая то, что мой бельгийский паспорт был у нее в сумочке, а об австрийском она даже не подозревала. Ресторанчик "Дионисус" является составной частью ансамбля музея римского искусства, что прилепился у кафедрального собора. Заведение имеет вполне современный вид: большой параллелепипед из стекла и алюминия, из окон которого виден и фасад нашей гостиницы. Устраиваюсь около одного из окон; ресторан почти пустой - уже не утро и еще не обед, поэтому официантка сразу же приносит мне заказанный кофе. Да, фасад гостиницы видно отлично, даже окно моей комнаты - третье слева на втором этаже: занавески на окне подняты, и я могу увидеть кое-что в комнате, а именно - большое подвижное синее пятно цвета туалета уважаемой Мод. Это такое, значит, доверие! Хорошо, что я вовремя преодолел легкомысленное стремление спрятать свой австрийский паспорт в гостинице. Дама появляется в "Дионисусе" через четверть часа. - Вы, кажется, сегодня в хорошем настроении? - спрашиваю я. - Разумеется, сегодня воскресенье, - говорит она. - Даже по Библии, воскресенье - день безделья. - В нашем календаре последнее время все дни воскресенья. - В таком случае что вы скажете про обед у "Лавальер" вместе с Дейзи и Эрихом? - Эти вопросы решаете вы. Кстати, кто такая Дейзи? Она молчит, поэтому я снова спрашиваю: - А Эрих? - Посредник. Авантюрист. - Однако вы, наверное, чем-то его держите... - Его держит Дейзи. Идите к ней и расспросите. Она замолкает. Так заканчиваются все наши разговоры. Непременно наступает момент, когда она перестает отвечать. Словно достигает какой-то невидимой границы и останавливается. После солнечного света и жары на улице ресторан встречает нас приятной прохладой. Все тут в стиле "бель эпок". Мебель из темного дерева. Старинные бра с зелеными абажурами. Зеркала, в которых вы можете наблюдать, что делается у вас за спиной, не поворачивая шеи. А тем, кто не хочет, чтоб за ними наблюдали, предлагают уютные кабинеты. Дейзи и Эрих заняли один из таких кабинетов. Не лишняя предусмотрительность, ибо ресторан почти полон. Обед проходит вяло, несмотря на усилия Дейзи оживить разговор. На этот раз она комментирует вслух, что будто где-то в США похищено какое-то количество обогащенного урана. - Не понимаю, почему ты так волнуешься, дорогая, - бросает Мод, на миг переставая жевать. - Разве это твой уран? - Неужели ты не понимаешь, что, может, в эту минуту какая-то преступная банда уже изготовила где-то свою первую атомную бомбу? - спрашивает Дейзи, и ее большие синие глаза расширяются от ужаса. - Я бы с удовольствием помог им, - добродушно говорит Эрих. - Не в изготовлении бомбы, а на дальнейшем этапе. - На каком это "дальнейшем этапе"? Когда наступит очередь сбрасывать ее на наши головы? - спрашивает девушка, ероша свои золотистые волосы. - Не сбросят, не бойся, - успокаивает ее Мод. - Я не верю, что они всадили в ту бомбу такие деньги только для того, чтоб посмотреть, как те деньги испаряются в воздух. - Именно так, - лениво подтверждает немец. - Прибыли реализуются не действием, а угрозой действия. Священный шантаж. Полчаса спустя, когда подают кофе и коньяк, мы переходим к главной теме, не без помощи деловитой Мод. - Судя по вашим общим рассуждениям, вы вряд ли готовы предложить что-то конкретное господину Каре, - говорит она немцу. - Ошибаетесь, - спокойно отвечает Эрих. И, обращаясь ко мне, добавляет: - Женщины всегда ошибаются. И все по той же причине: торопятся. - В таком случае оставим мужчин и не будем надоедать им своим нетерпением, - кивнул Дейзи, замечает Мод. Они поднимаются и направляются в туалет. Моя дама оставила на столе свою сумочку. Очень милая рассеянность. Ведь и магнитофон должен продолжать действовать. - Можете получить товар на этой неделе, - сообщает Эрих без предисловия. - Какой ассортимент? - Недоверчивость является нашим общим злом, герр Каре. Прошли те времена, когда слово имело больше веса, чем чековая книжка. Теперь господин поставщик, с которым я оформил столько соглашений, желает договариваться лично с вами. - То, что к операции причастно третье лицо, усложняет дело, - говорю я, делая озабоченный вид. - Почему? - А потому, что тогда может появиться и четвертый. - Нет, четвертого не будет, - крутит головой немец. - Мой человек в таких случаях действует самостоятельно. - Будем надеяться, - звучит голос Мод, которая как раз возвращается на свое место. Дейзи также садится. - Я вот сказал, что нам необходима еще одна встреча... - объясняет Эрих. - Где и когда? - спрашивает Мод. - ...и в ней примет участие еще одно лицо. - Где и когда? - Я же вам говорил, что женщины всегда торопятся, герр Каре, - пренебрежительно бросает немец. Потом обращается к моей даме: - Сегодня вечером, вас это устраивает? В восемь часов, ресторан "Интерконтиненталь" в Бонне. "Ваша операция завершилась, мистер Томас", - учтиво говорю я. "Не знаю, кто вы такой и о чем вы говорите", - холодно отвечает мужчина, остановившись против меня. "Кто я такой, сейчас не имеет значения. А что касается операции, то она вам хорошо известна, ибо это ваше дело. Дело, которое закончилось полным провалом, мистер Томас". "Вы не можете доказать мою причастность к этой операции". "Ошибаетесь. Доказательства собраны, и свидетели в наличии. С вами покончено, мистер Томас..." Этот разговор я не раз повторял в мыслях. С того времени, как американец спровоцировал смерть троих юношей, я стремился встретиться с ним и предъявить ему счет. С той поры много воды утекло, а время размывает все, в том числе и ненависть. И все-таки, когда Сеймур вспомнил тогда имя Томаса, это сыграло определенную роль. Старые воспоминания снова проснулись, и я понял, что ошибся: с этим человеком еще не покончено. Томас. Дипломат среднего ранга, или разведчик средней руки. Обычное агрессивное ничтожество, которое стремится чем-то стать. Серия его решительных, грубых действий в Чили и Нигерии закончилась почти катастрофой. Почти - ибо ничтожеству был предоставлен последний шанс. Его назначили культурным советником в Софию. Мог бы сидеть незаметно, ожидая, пока забудут его старые провалы. Но он не желает выжидать. Он стремится блеснуть, взять реванш, снова оказаться наверху. Так в маленькой головке этого ничтожного человека возникает идея: получить ценную информацию, использовав временно замороженного агента. Чтоб застраховать агента от разоблачения, основной ход прикрыть запасными вариантами; он втянул новых лиц, которые часто даже не подозревали о характере отведенной им роли. Томас разбирается в тонкостях своей профессии. Однако полностью не представляет обстановку в нашей стране. Самоуверенность приводит его к рискованным решениям, нетерпение подталкивает к непродуманным действиям. И когда он наконец понял, что все идет не так, как он думал, то уничтожил несколько человек, лишь бы спасти себя. Я считал, что он не спасется, но, выходит, ошибся. Государственный департамент выбросил его из своей системы, однако разведуправление не забыло о нем. Этому человеку дали возможность дослужить до пенсии на одном из складов "Интерармко". Несмотря на то что этим типом мне пришлось заниматься довольно долго, я его почти не видел, кроме одного-единственного раза, да и то издали, на вокзале в Стамбуле. Знаю его преимущественно по фотоснимкам: маленький человечек с добродушным лицом - банальная внешность, так же как и все другое, включая безукоризненный синий костюм. Внешность без отличительных примет - это только плюс в его профессии, где не очень желательно, чтоб тебя замечали, а тем более запоминали. Сейчас, когда я вблизи наблюдаю за его подвижным лицом, я бы не сказал, что оно совсем без отличительных примет. Маленькие желтоватые глазки с меняющимся оттенком смотрят на вас, когда вы избегаете их, и избегают вас, когда вы смотрите в них. Небольшой остренький нос придает бледному круглому лицу какое-то мальчишеское выражение. Маленькие, едва заметные морщинки вокруг глаз и губ. И наконец, также не очень заметный тик - время от времени он быстро моргает, словно в глаз ему попала соринка. Томас и Сандра сидят против меня и Мод, Эрих и Дейзи оккупировали третью сторону стола, а четвертая отдана кельнеру. Официант с ловкостью иллюзиониста подкатывает и откатывает тележки с закусками, ставит и забирает блюда, зажигает спиртовки и поджаривает на огне кусочки мяса. Дамы с нескрываемым удовольствием наблюдают за его действиями, а Томас, пренебрежительно отвернувшись, тихонько разговаривает с немцем. Если бы не аттракционы кельнера, то ужин проходит немного принужденно, как это бывает, когда людям не о чем особенно говорить. Попытка Дейзи оживить разговор темой о взрывах на Солнце, очевидно, только что почерпнутой из "Штерна" или "Квика", ограничивается ее монологом. Никого за столом это не интересует. Компания сосредоточенно ест - только приборы позвякивают, да изредка звучат короткие реплики. - Жаркое - просто чудо, - констатирует Сандра. - Еще бы, за такие деньги, - замечает Томас. Снова звон приборов, снова пустые фразы. - Почему нет музыки? - спрашивает Дейзи. - Потому что дирекция уважает клиентуру, - отвечает Эрих. - Венский вальс пищеварению не помешал бы, - возражает девушка. - Да, правда. Я заметил, что желудок лучше работает под музыку, - добродушно подтверждает Томас. - Когда мы слышим венский вальс, нам чудится запах венского шницеля, - бурчит Эрих, который немного не в настроении. С тех пор как нас представили друг другу, Томас не сказал мне ни слова, но я чувствую, как он тайком изучает меня. Делаю вид, что не замечаю этого, словно он совсем не интересует меня. Сандра более интересный объект для наблюдений, однако и тут надо сдерживаться - по всему видно, что она подруга Томаса. Они пришли вместе: дама, чтоб не казаться выше своего кавалера, надела позолоченные босоножки без каблуков. Томас был в черных туфлях с шестисантиметровыми каблуками. Есть немало людей, для которых низкий рост ничуть не является источником неприятных переживаний. Есть и такие, что воспринимают это болезненно, но успокаивают себя тем, что многие знаменитости также были невысокого роста. А Томас, наверное, принадлежит к людям третьей категории. К тем, которые считают себя обиженными судьбой. Я лениво раздумываю об этом, машинально пережевываю очередной кусок мяса и стараюсь не смотреть на мужчину напротив. За чашкой кофе принято переходить к деловым разговорам. Поэтому, когда кельнер в белом жилете церемониально расставляет миниатюрные чашечки и уходит, я надеюсь услышать что-то по образцу: "Итак, господа, чем могу быть вам полезен?" или "Насколько я понял, мистер Каре интересуется нашими изделиями?" Однако все пьют кофе в мертвой тишине, словно понимают, что повод для ужина отпал. Наступает время рассчитываться. Плачу я - не от чрезмерной щедрости, а потому что перехватываю многозначительный взгляд Мод. Никто не возражает. - Рыбка не клюнула, - замечаю я, когда Мод ведет свой "мерседес" к Кельну. - У меня такое впечатление, словно это вас утешает, - сухо отвечает женщина. - Сеймур еще что-нибудь придумает, - безразлично бросаю я. Не могу же я ей объяснить, что мой собственный план не имеет ничего общего с их планами и что независимо от того, клюнет рыбка или нет, двадцать девятое число уже не за горами. Минуем Бонн и выезжаем на автостраду. Мод немного увеличивает скорость, сосредоточенно вглядываясь в асфальтовую ленту, освещенную фарами. Я невнимательно смотрю, как проносятся мимо нас темные силуэты деревьев. Тишина и плохое настроение. Все-таки у моей дамы есть одна очень хорошая черта: она молча смиряет свое раздражение, вместо того чтоб сорвать его на мне. Только когда мы уже заходим в гостиницу и садимся в лифт, Мод говорит: - Сочувствую вам, Альбер, но, кажется, ваша миссия затягивается. - Я тоже сочувствую вам, дорогая. Вы слишком близко к сердцу принимаете неудачи вашего шефа. - И ваши... - При чем тут я? - Не знаю. Но Томас явно назначил эту встречу для того, чтоб посмотреть на вас. А когда он вас увидел, вы, кажется, не понравились ему. Мы выходим из лифта и желаем друг другу доброй ночи. В своем номере я кладу сумочку, где ношу теперь свой австрийский паспорт, на ночной столик, потом вешаю пиджак на спинку стула и ложусь. Надо все обдумать. Партнеров в торговле выбирают не по тому, симпатична ли у них физиономия или нет. Если я не понравился Томасу, причина может быть одна: он узнал меня. Однако как он может узнать человека, никогда не видав его? Быть может, так же, как я узнал его, - по фотографиям. Это вполне возможно. Мне известно, что я зафиксирован в картотеке ЦРУ. Как бы там ни было, встреча в "Интерконтинентале" завершилась неудачей. Если причина неудачи не во мне, то надо искать ее в других. В Эрихе. Или в каком-то нежелательном постороннем свидетеле, которого я даже не знаю. "Зачем ломать голову, - говорю я себе. - Рассчитаться с таким типом, как Томас, было бы неплохо, но в сегодняшнем твоем положении это непозволительная роскошь. Никто тебя не уполномочивал чинить правосудие. Делай свое дело". В дверь три раза постучали - не очень громко, но решительно. Так стучит Мод. - Я тут, не бойтесь, - говорю, открывая ей. - Я не пришла вас проверять, - парирует она и входит. - Мне только что позвонили. Нас ждет еще одна встреча, Альбер. - Но ведь уже полночь... - Какое это имеет значение? Вы же еще не умираете от недосыпания. Через пять минут мы выходим из гостиницы. По привычке я направляюсь к "мерседесу", но Мод останавливает меня: - Обойдемся без автомобиля. Это совсем близко. Сворачиваем направо, потом налево, потом снова направо, снова налево, наконец останавливаемся перед темным двухэтажным домом. Здание могло бы показаться незаселенным, если бы над входом не сиял кроваво-красный неоновый свет: "Баккара. Диско-танцы". - Я не знал, что Сеймур увлекается танцами. Дама оставляет мое замечание без внимания и нажимает на массивную дверь. Грохот, что обрушился на нас еще с порога, был лишь нежным вступлением. Надо пройти вестибюль и войти в зал, чтоб сполна оценить неограниченные возможности усилительной радиотехники. Визжание медных инструментов шипами впивается в уши, а ударные будто кулаками бьют по темени. Если на протяжении первых нескольких минут пребывания в подобном заведении тебя не хватит кондрашка, есть шанс вскоре настолько отупеть, что окружающая обстановка тебя уже не будет шокировать. Хотя я в подобных местах и не впервые, у меня такое впечатление, будто я попал в ад. Это впечатление создают не только нетерпимо резкие звуки оркестра, усиленные специальными установками, но и яркие вспышки огней, в то время как несколько десятков танцоров корчатся на большой площадке. - Чудесное место для встречи, - горланю на ухо Мод. - Мы будем разговаривать с помощью мегафона, не так ли? - Берегите свои голосовые связки, - отвечает дама. - Они вам в дальнейшем пригодятся. Добираемся до темного угла. Мод ведет меня узкой крутой лестницей, спиралью поднимающейся к потолку. Наконец мы достигаем узкой галереи, опоясывающей дансинг, минуем несколько пьянчужек и входим в маленькую комнатку. Стол, и за ним двое - Томас и Сандра. Помещение тускло освещают лампы с красными абажурами. В этих красных сумерках вспыхивают две сигареты, будто два бледно-желтых огонька. Посреди стола выстроилась батарея бутылок: газированная вода, кока-кола, ведерко со льдом и две бутылки виски, одна почти наполовину пустая. - Может, следовало извиниться за недавний инцидент, - говорит американец. - Не знаю, как иначе еще можно назвать тот ужин, кроме как "инцидент", но если кто-то и должен извиняться, то это не я, а наш общий друг. Он отпивает глоток скотча. Судя по полупустой бутылке, он набирает темп. Обычная болезнь некоторых шпионов в отставке. После того как он целую жизнь вынужден был придерживаться меры, наступает момент, когда все запреты перестают существовать. - Я сказала Эриху, что готов с вами встретиться, предложил место и время встречи, - объясняет Томас. - Но не приглашал в свидетели ни его, ни его подругу. Надеюсь, вы также. - Конечно, - киваю я в ответ. - Так я и думал, а Эрих утверждает, будто пришел по вашему желанию и будто вы вообще настаивали, чтоб связь между вами и мною поддерживалась через него. Вам что, в самом деле необходим посредник? - Посредник возник по необходимости, - отвечаю я. - Наилучшие соглашения, как вы знаете, заключаются один на один. - Мне приятно слышать, что мы с вами придерживаемся одинакового взгляда по этому поводу, - удовлетворенно бормочет американец. Он поднимает стакан, опорожняет его, наливает снова и бросает туда два кусочка льда. - Не забывай и про меня, Генри, - говорит Сандра. - Извини, дорогая. Американец наливает своей даме и снова обращается ко мне: - Следовательно, по первому вопросу мы пришли к соглашению: Эрих остается вне игры. - Если это возможно, - отвечаю я и чувствую под столом нажим крепкого бедра Мод. - Но все-таки мне необходим человек для транспортировки. - Это ваше дело, мистер Каре. Если Эрих необходим для транспортировки, используйте его. - В таком случае все хорошо, - бросаю я, снова почувствовав бедро своей дамы. - Теперь второй вопрос. Должен признаться, что сначала я отнесся к вашему предложению с определенным недоверием. И, чтоб быть откровенным до конца, добавлю, что недоверие и до сих пор не совсем исчезло. Я, знаете ли, привык оперировать с определенным количеством и точно обозначенным ассортиментом изделий. - Понимаю вас, - киваю я. - Но ваше недоверие вряд ли было сильнее моего недоверия к господину Эриху. Я не могу высказывать конкретных предложений, пока не удостоверюсь, что имею дело с серьезными партнерами. Насколько помню, мы с вашим знакомым вели разговор про стеклянные изделия. - "Стеклянные изделия", ха-ха! - смеется Томас. - Да, он в самом деле говорил мне, что вы воспользовались этой странной терминологией. Американец глотает очередную дозу скотча, закуривает сигарету и говорит: - Я готов воспринять ваши "стеклянные изделия" как увертюру, но думаю, что уже настало время поговорить и об оружии. - Не вижу причин, которые бы нам мешали. - Тогда хочу услышать ваше предложение, - сообщает Томас и делает еще один глоток. - Я уже объяснил господину Эриху, что отдаю предпочтение большим партиям товара. Но сейчас речь идет о первом соглашении, после которого будут еще и другие... - Могут быть, а могут и не быть, - качает головой Томас. - На рынке оружия ситуация быстро меняется. Поэтому позвольте мне дать вам совет: берите столько, сколько можете взять. - Согласен. Однако я еще не знаю, что вы можете мне предложить. - Разве Эрих вам не говорил? - В общих чертах. Упоминал что-то о пистолетах и ручных гранатах. - И автоматы. И карабины с длинными или укороченными стволами. И легкие пулеметы. И даже минометы, если они вам нужны. Вообще ассортимент широкий. Вам остается только выбирать. - Меня интересует все, кроме пулеметов и минометов. Ну и все вместе с необходимым количеством боеприпасов. Но надо знать и цену. - Видимо, вы ее знаете. - Приблизительно. - Ну хорошо: дам вам тридцать процентов скидки, если, конечно, количество товара будет заслуживать этого. - Но ведь ваш товар устарел... Бедро Мод не подает мне никаких сигналов, наверное, все идет как полагается. Томас поднял рюмку, но не пьет, а смотрит на меня, моргая так, будто в глаз ему влетела соринка. - А какой товар не устарел? Любое оружие становится товаром только тогда, когда устаревает. Новое оружие, уважаемый, еще испытывают на полигонах. - Согласен. Но согласитесь и вы, что существуют разные степени устарелости. - Я дам вам новейшее из устаревшего, - уверяет Томас. - То, что только два года назад было на вооружении нашей армии. Так что оно будет намного современней всего того, чем сейчас воюют в африканских джунглях и на Ближнем Востоке. Чувствую, как Мод толкает меня ногой: соглашайтесь! Но в этих делах я разбираюсь немного лучше, чем Мод, и если уж сел играть, то надо играть как следует. - Ваше предложение соблазнительно, - признаю я. - А как насчет скидки на пятьдесят процентов? - Э нет, уважаемый! - смеется американец. - Вы не можете рассчитывать на такую скидку хотя бы потому, что до сих пор не назвали количество необходимого вам товара. В ожидании конкретных цифр Томас выпивает виски и наливает снова. - Не забывай и про меня, Генри, - подает голос Сандра. - Извини, дорогая. Что поделаешь: мужской разговор. Дамы, очевидно, хорошо понимают, что происходит именно мужской разговор, ибо не только не делают попытки включиться в него, но даже и не переговариваются между собой. Зачем портить магнитофонную запись лишними шумами! - По скольку штук вы упаковываете? - интересуюсь я. - Пистолеты по тридцать штук в ящике, автоматы - по шестнадцать, карабины - то же самое. - В таком случае мы возьмем по двести ящиков каждого изделия. Что касается боеприпасов... - Оставьте боеприпасы, - останавливает меня американец. - Боеприпасов каждый хочет как можно больше. Поэтому у нас норма: пять ящиков на каждый ствол. - Не очень щедро. Но это мелочи, если мы договоримся о главном. Американец задумчиво смотрит на меня и моргает, будто ему снова мешает соринка в глазу. Потом отпивает из стакана и снова моргает. - Вы заказываете шесть тысяч пистолетов и при этом настаиваете на большой скидке. Да я могу реализовать сколько угодно пистолетов без малейшего усилия без всякой скидки. Пистолеты!.. Пистолеты - это золотой бизнес! Он умолкает, будто прислушивается к диско-грохоту, потом начинает легонько постукивать пальцами по столу, словно проверяя клавиатуру пианино, и говорит: - Вам надо взять больше карабинов. Удвоим количество карабинов, наполовину уменьшим количество пистолетов, скромнее закажем автоматов, и тогда вы можете рассчитывать на тридцатипроцентную скидку. Плотное бедро снова жмет меня под столом: соглашайся! На этот раз я тоже толкаю его в ответ: не мешай! - У меня такое впечатление, будто компромисс уже намечается, - замечаю я. - Мой начальный вариант - и сорок процентов скидки. Или, если хотите, ваш вариант и пятьдесят процентов скидки. Нога Мод замирает в напряженном ожидании, а Томас снова заливается смехом: - Разве это компромисс? То, что вы предлагаете, для меня - настоящая капитуляция. Согласитесь, мистер Каре, что человек капитулирует лишь тогда, когда нет другого выхода. А у меня есть достаточно каналов, чтоб сбывать свой товар. - Да, но у вас, наверное, и товара больше чем достаточно. Зачем ему лежать и ржаветь? - Не волнуйтесь, товар не ржавеет. Он хорошо смазан. - Но стареет. - Он долго не залеживается, чтоб стареть. Наступает молчание, предвестник разрыва. Мод назойливо толкает меня, но я не реагирую. - Жаль, что мы не пришли к соглашению, - наконец говорю я. - Будем надеяться, что когда-то, другим разом... - Я же вам сказал: не полагайтесь на другой раз, - бурчит американец. - Оружие, в отличие от стеклянных изделий, не предлагают ежедневно на каждом шагу. Он хлопает глазами, потом подносит к губам стакан. Я беру с него пример, безразличный к сигналам Мод. Возможно, время отступать, думаю я, но как раз в этот момент вижу, что Томас тянется к неоткупоренной бутылке, ибо первая уже пустая. Нет, давать отбой еще рано. Впереди у нас целая бутылка, поэтому нечего торопиться. - Видите ли, мистер Каре, - говорит американец, привычным движением откручивая металлический колпачок. - Поскольку это в самом деле наше первое соглашение и неизвестно, будет ли когда-то второе, я хотел бы вам угодить. Но вы должны понять меня: я не шеф фирмы, и мои права ограничены определенными рамками. Поэтому не требуйте от меня невозможного. Он щедро наливает себе, не забывая на этот раз и Сандру. Потом подсовывает бутылку мне. Беру ее, но, прежде чем налить, говорю: - Чтоб не требовать невозможного, надо знать ваши возможности. - Могу увеличить скидку на пять процентов, если брать второй вариант. - А как с первым? - Максимум - тридцать процентов, как я вам уже сказал. - Хорошо, - говорю я, - но позвольте мне подумать день или два. - Ну что ж. Если день-два, подумайте, - кивает Томас. - Таких выгодных условий вам никто не предложит. Напряжение спало. Мод успокоилась, Сандра что-то мурлычет в такт диско-мелодии, которая доносится снизу. Почувствовав, что соглашение почти заключено, Томас также расслабляется. Алкоголь, до сих пор нейтрализованный силой воли, кажется, начинает действовать и на него. Он бросает на меня дружеский взгляд и говорит: - Оружие - это самое выдающееся изобретение! Единственное лекарство против человеческой глупости. Мы должны быть благодарны глупости, уважаемый Каре. Если бы не она, кто бы покупал оружие? - Все это теория, - возражает Сандра. - Пойдем танцевать. - Только не я, - качает головой американец. - Я могу выпить еще рюмку, чтоб сделать тебе приятное. - Тогда с вами, - вдруг обращается секс-бомба ко мне. Она уже поднялась, и я не могу отказать, тем паче что и Томас добродушно подбивает: - Идите, идите! Вы же знаете! Когда дамы приглашают... Я трогаюсь вслед за дамой по узкой галерее. Вдруг она оборачивается ко мне и спрашивает: - Вы и в самом деле считаете, что Эрих вам необходим? - Конечно. Если это для вас имеет значение. - Для меня едва ли. Но, слушая ваш разговор, я подумала, какие мужчины глупые. Тратят попусту время на какие-то никчемные проценты, а про главное забывают. Она делает многозначительную паузу и снова поднимает на меня глаза, в которых уже нет и следа опьянения. - Эрих - опасный человек. - Я это понял. Но вы высказываетесь очень общно. - Нет времени на подробности. Нам надо возвращаться наверх, - говорит женщина. - Почему так быстро? Или Томас тоже опасный человек? - Оставьте шутки. И если вы не совсем утратили здравый смысл, подумайте над тем, что я вам сказала. - Вы мне все-таки потрепали нервы, милый, - заявляет Мод, когда мы наконец оказываемся на улице и направляемся к гостинице. - Вы мною недовольны? - Наоборот, вы превзошли все мои ожидания! Не понимаю только, зачем было переигрывать и ставить переговоры на грань срыва. - Зачем? Да Томас не поверил бы, что я торговец, если бы я сразу же принял его условия. - Вы заставили даже меня поверить в то, что вы торговец. - Неужели вы до сих пор сомневаетесь? - Честно говоря, да. Мы идем, погрузившись каждый в свои мысли, и наши шаги отзываются эхом на пустой улице. Хорошо, хоть мысли мои беззвучны. Если бы дама сейчас их услышала, с нее сразу слетела бы вся сонливость. О чем я думаю? Миллионы разных мыслей. О том, что у Томаса вблизи довольно-таки жалкий вид, что Сандра не безразличная наблюдательница игры, что Эрих по непонятным причинам имеет все шансы быть устраненным, что ход операции снова не совпадает с планом Сеймура, что это расхождение он особенно почувствовал после сюрприза, который ждет его, - моего неожиданного бегства, что Мод выглядит уставшей. - Вы были на высоте, Альбер, - говорит она. - Мне приятно это слышать. - Да, вы в самом деле были на высоте... Но, несмотря на это, план сорвался. - На какой стадии? - Райен... - бормочет она. - На стадии Райена... Да, по воле Томаса Райен в самом деле остается вне игры. И в то же время Сандра пытается отстранить Эриха. Что же тогда остается? Остается только Томас. Лично для меня этого вполне достаточно. То есть было бы достаточно, если бы я имел намерение вести дальше эту игру, цель которой мне совсем неизвестна. 6 Сегодня намечается такой же день, как и предыдущие. Из окна гостиницы виден знакомый, уже надоевший пейзаж - залитая солнцем площадь и темная громада кафедрального собора на фоне белесого летнего неба. Группы туристов уже собираются около церкви и магазинов сувениров. В дверь настойчиво стучат. Это, конечно, Мод, привлекательная в сером платье с большими фиолетовыми цветами. - Извините, Альбер, но через полчаса меня будет ждать Франк, а я должна бежать на другую встречу. Хорошо было бы, чтобы вы составили ему компанию, пока я возвращусь. Потом пойдем куда-нибудь обедать. - Почему же нет, дорогая? Вы же знаете, мое хобби - составлять кому-то компанию! - Этого я не знала, но думаю, что лучше начинать день улыбкой, чем насупленным видом, - ласково отвечает дама. И, чтоб дать мне повод улыбнуться, добавляет: - Думаю, что после встречи, которая меня ждет, развитие событий значительно ускорится. Старая песня. Развитие событий ускорится... еще несколько дней... чувствуйте себя как на каникулах. Верните мне мой старенький БМВ, а потом, если хотите, ускоряйте себе события! В конце недели гостиница "Европа" переполнена, а в другие дни почти пуста. Спускаясь вниз, чтоб встретить Франка, я нахожу его в безлюдном холле. Франк выслушивает мое объяснение, одобрительно кивая головой, после чего замечает: - Ну если надо подождать, то пойдем в ресторан. Я заметил, что в ресторане время проходит значительно быстрее, чем в таком нудном месте, как этот холл. Он решительно поднимается, но в этот момент отзывается девушка-администратор: - Ресторан закрыт, господин. - В таком случае дайте нам что-нибудь выпить. - Пожалуйста. Чего вы желаете? Мальчик из буфета приносит нам напитки. Франк опускает губы в запотевший стакан, довольно причмокивает и замечает: - Вот видите, из всякого положения можно найти выход. Он пристально смотрит на меня маленькими хитрыми глазками и добавляет: - У меня такое предчувствие, будто вы уже нашли выход. - И, игриво погрозив пальцем, продолжает: - Не возражайте. Я понял, что наша Мод работает на вас. - Мне кажется, что... - Ничего вам не кажется, - обрывает меня гость. - И вам ничего не надо мне объяснять. Я не из тех, кто вас будет упрекать за это. Франк отпивает немного из стакана и словно вскользь говорит: - Оружие! С таким товаром никогда не будет застоя! - Не говорите. Если переговоры о разоружении когда-то все-таки дойдут... - Сказки, дорогой мой, пустые разговоры. Можете ли вы мне привести пример из истории человечества, чтоб кто-то когда-то разоружился? Черные глазки смотрят на меня насмешливо, будто ждут ответа, а я смотрю на стакан с виски и на два маленьких айсберга, что плавают в желтой жидкости. - Оружие - это первое, что создал человек, и, наверное, будет последним, - гундосит Франк, протягивая руку к стакану. - Думаю, что все-таки сначала человек создал орудия труда. - И ошибаетесь. Между орудиями и оружием нет никакой разницы. Камень или дубинка использовались прежде всего не для труда, а для убийства. Разве вы не помните: "И сказал Каин брату своему Авелю: пойдем в поле. И, придя в поле, Каин набросился на своего брата и убил его. И спрашивает господь Каина: "Где твой брат Авель?" - А тот отвечает: "Не знаю, я не сторож брату своему". Первое убийство и первая ложь. Ложь! Это очень важно в данном случае, очень. - Важнее, чем убийство? - Да, даже чем убийство. Ложь свидетельствует, что человек хорошо понимал суть того, что сотворил, и поэтому пытался скрыть свой поступок. Именно в этом и состоит преступление. Животное не имеет моральных критериев, оно убивает из биологической необходимости. А человек убивает, пренебрегая собственными законами или законами своего бога, - это одно и то же. Преступление, дорогой мой, рождается одновременно с человеком. Его сотворил, развил и усовершенствовал сам человек, а не кошка. Таково - Вчера я наконец встретился в нашим возможным клиентом, - сообщает Франк за кофе в "Дионисусе". - Мне показалось, на этот раз он проявил определенный интерес к предложению и готов к переговорам. Только не сразу. Говорит, придется подождать месяц-два. - Почему? - Я считал, что неучтиво требовать от него объяснения. Мод не возражает, невнимательно смотрит в окно. - Вы знаете: я не принадлежу к оптимистам, - подхватывает снова краснощекий, - но у меня такое предчувствие, что дело выгорит. Когда я ему сказал, что речь идет о больших партиях, это его в самом деле заинтересовало. - Благодарю вас, Франк. - Вижу, вам не хочется ждать, но этот товар за месяц-два не заплесневеет. - Благодарю вас, Франк, - повторяет дама. Она выговаривает это таким ледяным тоном, что пузан смотрит на меня сокрушенно и разводит руками: мол, попробуй угодить этой женщине! Прощаемся с ним около ресторана и направляемся в гостиницу. - Я бы хотел поспать, если не возражаете, - докладываю служебному лицу. - Немного здорового сна вам в самом деле не повредит, - соглашается Мод. Захожу в комнату, ложусь на кровать и начинаю размышлять. Реплики в "Дионисусе" вполне ясные. Задание краснощекого, очевидно, связано с первым вариантом замысла Сеймура: установить прямую связь с Райеном. В свое время Франк не смог выполнить этого задания, и поэтому первый вариант отпал. Однако теперь оказывается, что Франк все-таки может выполнить его, но со временем - через месяц-два. Это на тот случай, если Уильям настроен ждать и если вариант с Томасом не пройдет. Но пусть этим занимается Сеймур - у меня другие планы. Итак, "Спирит" начинает немного проясняться. В развязной болтовне краснощекого точная информация занимала довольно скромное место, но и то, что он выболтал, важно: "Спирит" - не изолированная операция, а целая программа, к тому же, видимо, долгосрочная. Программа военного характера, нацеленная на решение качественно новыми средствами вопроса о победе во время глобальной войны. Мое задание выполнено. Значение слова "Спирит" расшифровано. Конечно, для большей достоверности полученную информацию следует подтвердить данными из других источников. Но других источников нет. И времени тоже нет. Вся надежда на то, что мой единственный источник достаточно серьезен. Видимо, фирму Франка используют как фасад другие люди. И вполне естественно, что он кое-что слышит от этих "других людей". Не исключено, что он резонер, но не фантазер, поэтому вряд ли стал бы мне подносить какие-то выдумки. Последняя мысль меня настолько успокаивает, что я засыпаю. Но, к сожалению, едва заснув, просыпаюсь. Привычный стук в дверь - не очень сильный, но весьма настойчивый. - Не собираетесь ли вы спать до вечера? - спрашивает Мод, когда я открываю. - Как я могу рассчитывать на такое, если вы находитесь в этой же гостинице. - Очень сожалею, Альбер, но нас ждет новая встреча. - Разве дискотеки работают и днем? - Встретимся внизу через пятнадцать минут. - И дама скрывается, оставив мой вопрос без ответа. Около шести, а на улице такая же жара и такая же толчея прохожих. - Неужели снова поднялись цены на бензин? - спрашиваю я, прокладывая дорогу сквозь толпу. - Откуда вы это взяли? - Последне время вы все меньше пользуетесь автомобилем. Мод показывает мне на огромный жилой дом. - Вон там, квартира номер тридцать пять. Подниметесь на шестой этаж. Лифт работает. - А вы? - Обо мне не беспокойтесь. Увидимся позднее. - Не бросаете ли вы меня в объятия Дейзи или Сандры? - спрашиваю я. - Пока что нет. Но и такое может случиться. Не очень торопитесь, Альбер. Ничего больше не объясняя, она сворачивает в первую же улочку, а я направляюсь к дому. На шестом этаже только одна дверь. В маленькой рамочке карточки - женское имя. Знакомое имя. Но это имя не Дейзи и не Сандры: "Модести Милтон". Бедняжка Мод. Не решается зайти даже в собственную квартиру. Звоню, и дверь сразу же открывается. - Заходите, - говорит Сеймур. Захожу. Сначала в полутемный коридор, потом в небольшой холл. Обстановка значительно скромнее, чем в предыдущей квартире. Легкая мебель из светлого дерева. Станка с непременной стереоаппаратурой, обязательный маленький бар и две-три полки с дешевыми изданиями в пестрых обложках. Украшением помещения является огромное окно, из которого видны соседние крыши, а вдали - темный силуэт собора. Уютное жилище с едва уловимым запахом запустения. Сеймур закуривает сигарету и подходит к окну, словно забыл, что пришел гость. - Вы переселились к Мод? - спрашиваю я без особого интереса и сажусь в кресло как раз против маленького вентилятора, который, наверное, только что включили. - Временно, временно, - бурчит американец. - Ровно на столько, сколько будет продолжаться наш разговор. А вообще вы напрасно ревнуете. - Вы даже не представляете, как боготворит вас эта женщина. - Не время ли нам перейти к более серьезной теме? - замечает Сеймур, отходя от окна. Не ожидая моего согласия, он приближается к серванту и нажимает кнопку, чтобы продемонстрировать мне запись разговоров. И конечно же, с моим ценным участием. Сперва я разговариваю с Эрихом, потом с Томасом - об оружии. - Вторая запись не очень качественная, - говорит американец, останавливая магнитофон. - Этот глупый хитрец решил избрать для торга самое шумное место. Но, как видите, все слышно достаточно хорошо. - Неплохая работа, - признаюсь я. - И сокрушительная документация. Но есть один существенный недостаток. - Ваша правда. Пока что в коллекции отсутствует голос важнейшего собеседника. И именно по этому вопросу нам надо посоветоваться. Сеймур открывает маленький бар и снова закрывает его. - У этой женщины нечего пить... Он берет новую сигарету, щелкает зажигалкой и говорит: - Следовательно, Томас хочет устранить Эриха как посредника, чтоб сохранить комиссионные. Это не беда. Эрих может фигурировать и как человек, который обеспечивает транспорт, но он должен фигурировать. - Мне кажется, что его хотят лишить и этой маленькой роли. - Кто? - сводит брови американец. - Ваша Сандра. Излагаю в двух словах мысль Сандры о том, что Эрих - опасный человек. - Мод мне этого не говорила, - замечает Сеймур. - Я не исповедуюсь перед Мод. Разговор происходил с глазу на глаз. Американец задумчиво молчит, поэтому я добавляю: - Странно все-таки, что ваши женщины позволяют себе действовать по собственному усмотрению. - Ошибаетесь, Майкл, - качает головой американец. - Это не мои женщины. Больше того, те две сестрички даже не подозревают о моем существовании. - Сестрички? - Да, сестрички. Наверное, отцы у них разные, а мать одна. Но не будем углубляться в такие мелочи. Сейчас приходится их использовать. Сандру - в связи с ее отношениями с Томасом, а Дейзи - потому что она по приказу Мод смогла установить отношения с Эрихом. Обеим сестричкам известно только то, что Мод старается заключить соглашение, от которого кое-что перепадает и им. - В таком случае их действия могут быть достаточно неожиданными для вас. - Но не настолько, чтоб провалить операцию. Остановившись посреди холла, Сеймур какое-то время молча насыщается табачным дымом, потом переводит взгляд на меня. - Сандра не стремится устранить Эриха. Ей на него начхать. Она старается устранить Дейзи. - А какое отношение к этой сделке имеет Дейзи? - К этой - никакого. Но, наверное, имеет отношение к другой, учитывая то, что брак - это тоже сделка. - И чтоб мне стало понятней, добавляет после короткой паузы: - Связь между Томасом и Сандрой уже давно вела к свадьбе. Но теперь на горизонте появилась младшая сестричка и привлекла внимание жениха. Отсюда и защитная реакция старшей. Если вам необходимы детальные подробности, получите их от Мод. - Я не стремлюсь во что бы то ни стало получить информацию, Уильям. Я уже вам объяснял, что не приехал на охоту. - Жаль. А я только что собирался дать вам некоторые сведения относительно программы "Спирит". Или включить по крайней мере еще одну запись. - Неужели Франк - тоже объект вашего шантажа? - сдержанно спрашиваю я. - Совсем нет. Франк - случайный помощник, точно так же, как и обе сестры. Но вы ничего не говорите по поводу программы "Спирит". - Вы же знаете, что я не из военной разведки. - И все-таки эта тема занимала довольно заметное место в вашей беседе. - Вы имеете в виду монолог Франка? Разве я что-то отвечал на его болтовню? - Я не настолько глуп, Майкл, чтоб не понять, что к чему. Вы довольно умело направляли болтовню Франка. - Очень содержательная болтовня! - Но не столь уж и бессодержательная. Американец раздавливает окурок в роскошной пепельнице. Он поднимается, делает несколько шагов к окну, потом снова возвращается и садится. Этот человек ни минуты не сидит на месте. - Отношения между сестрами - это всего лишь бытовая деталь, Майкл. Если ею умело воспользоваться, можно значительно облегчить себе работу. Важнее то, что Томас, вместо того чтоб привести нас к Райену, старается закрыть путь к нему. - А разве вы надеялись на другое? - Да, можно было ждать и иного. Можно было ждать, что Томас, чтоб обеспечить себе сотрудничество с Райеном, попробует подключить его к своим проделкам. Но, кажется, Томас остерегается привлекать Райена, боясь, что тот его уволит. И стремится как можно лучше использовать короткое время, которое у него осталось. Считает, что бессмысленно делиться с кем-то успехом, который может оказаться последним перед пенсией. Такой вариант не на пользу нам, Майкл. - Скажите об этом Томасу. - Это вы скажете ему. И не прямо, а через Сандру. Я не возражал. Мой интерес ко всему этому разговору чисто академический. "Можешь спокойно рассчитывать на меня, Уильям, - говорю я мысленно, - но только до завтрашнего вечера. Завтра двадцать десятое". - Этому хитрому глупцу Томасу надо втолковать, что для него крайне важно, чтоб к соглашению был подключен Райен, - говорит Сеймур, поднимаясь. - И надо, чтоб это втолковал ему человек, к которому он имеет полное доверие, такой человек, как Сандра. - Вы тешите себя иллюзиями относительно моей близости к этой даме. Да, у меня был с нею короткий разговор с глазу на глаз, но... - Для такого человека, как вы, близкие отношения с дамой - вещь нормальная, было бы желание, - говорит американец, прохаживаясь по комнате. - Женщины часто бОльшие реалистки, чем мужчины, так что вы, очевидно, сможете ее убедить. Можете даже пообещать ей что-нибудь. - Что именно? - Устранить Эриха, то есть Дейзи. - Но вы же сами говорите, что Эрих вам необходим. - О Майкл, не прикидывайтесь наивным. Обещать - это еще не означает выполнить. По крайней мере в нашей профессии нет такого правила. - Как же ее убедить, что Райена надо привлечь любой ценой? - Не торопитесь. Дойдем и до этого. - А где гарантия, что Райен согласится? Сеймур бросает на меня быстрый взгляд. - Извечный импульс, Майкл, - это жадность. Согласно информации Франка, рыба уже готова "клюнуть". - Франк говорит "через месяц-два". - А почему "через месяц-два"? Потому что Райен надеется к тому времени избавиться от Томаса и заключить сделку сам. - Значит, он будет ждать. - Но он же не знает, что речь идет об одном и том же клиенте и об одном и том же гешефте. Надо, чтоб у него сложилось впечатление, что это срочное дело, неожиданная возможность провернуть быстрое и прибыльное дельце. - Не вижу никакой гарантии, что он ухватился за это дело. - Гарантии в самом деле нет. Но, прежде чем решить, взяться за это дело или нет, он проведет проверку, а это вынудит его встретиться с вами. Не забывайте, что для вас важнее встреча, чем соглашение. От гешефта не отказываются без веских причин, особенно когда его предлагает ваш помощник по службе. - Возможно, вы правы. - Что ж, в таком случае мы можем перейти к деталям. Когда наконец все обсуждено и уточнено до мельчайших подробностей, на улице уже темно, мы сидим в полутьме. Только маленькая настольная лампа на буфете излучает бледно-синий свет. В большом окне на фоне темно-фиолетового ночного неба четко вырисовывается кафедральный собор, освещенный прожекторами. Американец замер около окна; кажется, он разглядывает собор, ибо внезапно спрашивает: - Что вам напоминает эта громадина? - Корабль. - Вы не оригинальны. Он и построен так, чтобы напоминать корабль. - Так почему он должен напоминать мне что-то иное? - Кое-кто видит в нем окаменевший порыв. Извечный порыв человека подняться над собой. - Может, и так. Я не очень в этом разбираюсь. Во всяком случае, сооружено крепко. Если он столько выстоял... - Да, словно огромный зуб, что прогнил с течением времени и его непрестанно укрепляют - пломбируют. Непрестанно! И в этом также порыв, только напрасный, ибо невозможно избежать разрушительной силы времени. - Он на минуту умолкает, потом продолжает дальше, будто говоря сам себе: - Все гниет, распадается, превращается в пепел и пыль... - А вы нисколько не изменились, - замечаю я. - Ваши размышления, как и когда-то, напоминают мне надгробную речь, что началась когда-то давно и продолжается безгранично долго. - Зато вы совершенно безразличны к раздумьям, - бурчит Сеймур. - Вам все понятно. Вы человек благородных чувств. А благородные чувства предназначены для благородных призывов - отечество, класс и тому подобное. - Вы возвращаетесь к очень давнему разговору, - говорю я, зевая. - Собственно, что вас больше раздражает: то, что я чему-то предан, или то, что вам самому не за что ухватиться? - Меня раздражает ваша наивная вера, будто правда на вашей стороне, - спокойно отвечает американец. - Разве я виноват, если правда действительно на нашей стороне? - Вы как дети, - снисходительно ворчит Сеймур. - Хорошо, допустим, что правда на вашей стороне. Только какая польза от этого, если вместе с нами, грешниками, погибнете и вы, праведники, а после нас уже не останется никого, чтоб рассудить - кто был прав, а кто - нет? - Снова надгробная речь, - говорю я. - Мы с вами словно те два козла, что стоят один против другого на узеньком мостике, столкнувшись лбами. Каждый нажимает, чтоб сбросить другого в бездну, не думая, что, если до этого дойдет, пропасть поглотит их обоих. - Не обязательно обоих. - Вот, вот: "Не обязательно обоих", - повторяет американец, подходя к столу, чтоб загасить окурок. - Ваша логика такая же, как у того козла. Вы не позволяете допустить даже как гипотезу разумную мысль о том, что следует хоть немного отступить и дать возможность пройти другому, чтоб он освободил вам дорогу. - Отступите вы. - Так, так, козлиная логика. - А почему не логика истории? Сеймур сидит напротив меня, я плохо вижу его лицо, зато чувствую, что он заслонил от меня вентилятор. - В отличие от ваших козлов, - говорю я, - мы с вами каждый раз расходимся. Хочу лишь напомнить, что мы не исключаем разумного компромисса и не раз это доказывали. - О, "разумный компромисс"! Делаешь вид, будто делаешь шаг назад, чтоб занять более удобную позицию. Он умолкает, смотрит на меня и замечает: - А вы не пьете. - И вы тоже не пьете. - Когда темно и не видно напитка, у меня такое чувство, словно он утратил вкус. - Тогда включите большую лампу. - Оставьте, это сделает Мод. - Пожалуйста, - говорит дама, которая только что вошла, и комната освещается. Мод бросает сумку на стул, а сама садится на другой. - Не могли нигде найти Сандру и решили ждать около ее квартиры. Она только что возвратилась. - Довольно о том, что было, - ворчит Сеймур. - Скажите, что будет. - Все хорошо. Завтра вечером Сандра в вашем распоряжении. Сандра. Одна из тысяч секретарш, про которых нельзя с уверенностью сказать - насколько они служат бизнесу, а насколько - разведке. Происходит из средних слоев с незначительным положением в обществе и еще более незначительным состоянием. Но в противовес этим минусам природа наделила ее завидной внешностью. Довольно долгое время она была уверена, что мужская половина человечества лежит у ее ног, что счастье - это вопрос ближайших дней и в ожидании его можно и поразвлечься. Но чем больше лет проходило в развлечениях в ночных заведениях и холостяцких квартирах, тем больше росло сомнение в том, что большой бюст является залогом счастливого будущего. Мечта о красивом молодом сыне миллионера, который встречает тебя в ночном баре и в ту же ночь предлагает выйти замуж, постепенно таяла. Теперь она уже готова довольствоваться не очень молодым и не очень состоятельным мужчиной из деловых кругов, олицетворением стабильной жизни среднего класса, но мужчины этой категории, как правило, уже давно женаты. И вот в поле зрения появляется субъект, совсем незаметный на первый взгляд, но после тщательного изучения оказывается, что именно он и есть тот долгожданный носитель если не счастья, то по крайней мере благосостояния. Томас. Он просто бредит эффектными женщинами, которые лучшее лекарство для больного мужского достоинства, уязвленного низким ростом и симптомами старения. Томас уже имел одну такую эффектную женщину законной женой: Элен, дочку богатого бакалейщика. Она стремилась пробиться в высокие сферы дипломатических коктейлей и светских приемов, но, поняв, что ее муж вряд ли сделает карьеру, смотала удочки. Ныне у Томаса есть все данные, чтобы не только завоевать женщину, но и удержать ее. Речь идет не о хорошем заработке и не о будущей высокой пенсии. Все это мелочи по сравнению с суммами, нажитыми секретными операциями с оружием. Говорят, деньги не пахнут. Но если они у тебя есть, чуткий женский нюх быстро обнаружит их. Первой этот нюх проявила Сандра. Сандра Дейвис, а затем и ее сестра Дейзи. Таковы данные об интимных отношениях в треугольнике, полученные от Сеймура, а также и от Мод на следующий день, когда мы под вечер отправляемся на квартиру секс-бомбы. Следующий день. И день последний. Но для того чтоб он стал в самом деле последним, надо играть свою роль спокойно и естественно. Темнеет, и огни реклам играют радужными красками. Около витрин прогуливаются молодые и не совсем молодые парочки. Мы с Мод тоже парочка. Парочка по принуждению. Или результат игры случая. Сворачиваем с главной улицы влево, и едва проходим метров сто, как дама останавливает меня: - Вон там освещенный вход. Красавица живет на третьем этаже. - Гм, красавица. А дракон? - Дракон... - презрительно произносит Мод. - Неужели вы боитесь того карманного человечка? - Маленький человечек может устроить огромный скандал. - Не надо бояться. Если бы был риск, Сандра бы вас не приняла. - Чудесно, - киваю я. - На вашу ответственность. Магнитофон вы хорошо спрятали? Если вы успели записать даже мой разговор с Франком... Этого я от вас не ожидал, милая. - Я работаю в соответствии с распоряжением, Альбер. Кажется, я вас уже предупреждала. Судя по облицованным мрамором лестницам, в этом доме живут богатые люди. На третьем этаже две двери, однако латунная табличка с надписью "Сандра Дейвис" исключает ошибку. Хозяйка открывает мне и ведет в холл, значительно просторней и роскошней, чем в квартире Мод. Сандра делает небрежный жест, мол, садитесь, если хотите, опускается в кресло, ждет, пока я сделаю то же самое, потом, охватив ладонями колени, холодно спрашивает: - Для чего мы собрались? - Думаю, чтоб приятно провести вечер. - Думаете, но не уверены. - Это зависит не только от меня. - Конечно. Одним словом, я ошибся, надеясь увидеть соблазнительницу, которая будет демонстрировать мне свои прелести сквозь полупрозрачный пеньюар. Бледно-синее домашнее платье Сандры совсем не прозрачное и плотно закрыто от шеи до пят, а выражение лица женщины уж вовсе не настраивает на фривольный лад. Что ж, в таком случае можно приступать непосредственно к теме. - Не знаю, чем вызвана ваша откровенность, но в тот вечер вы дали мне ценную информацию об Эрихе. - Я тоже такого мнения, - подтверждает Сандра без лишней скромности. - Но информация ценна только тогда, когда ее принимают во внимание. - Поговорим и об этом. Я хотел сказать, что пришел ответить на услугу услугой. - Кто же откажется от услуги! - пожимает плечами хозяйка. - Речь идет о моей сделке с Томасом. Ваш друг ясно дал понять, что из гешефта исключается Райен. - Кто вам сказал о Райене? - Женщина поднимает подрисованные брови. - Я проинформирован. Нельзя работать без информации в такой отрасли, как наша. - Про Эриха вы не были проинформированы. - Я сказал вам, что дойдем и до этого вопроса. А сейчас говорю, что ни в коем случае нельзя исключать из соглашения Райена. - Почему вы не скажете это Томасу? - Я не настолько близко с ним знаком. Не знаю, поймет ли он. Мне кажется, что с вами мы договоримся. - Вряд ли. Хотя бы по той причине, что я не знаю никакого Райена. - Вам деже не известно, что он шеф Томаса? - Впервые слышу. - Я вас понимаю, - киваю я. - Такой разговор, как наш, неминуемо начинается с определенного недоверия. Будем надеяться, что так будет только сначала. В тот вечер я очень серьезно отнесся к вашей информации. Теперь попробуйте вы терпеливо выслушать меня. - Именно это я и делаю - слушаю вас, - говорит она, безразлично глядя на меня. - Ваш друг наряду с чисто служебной деятельностью позволяет себе и некоторые посторонние соглашения. - Какие это посторонние соглашения? - Ну, подобные тем, которые он заключил с Эрихом. - Ясно. Тот тип уже пустил в ход свои интриги. - Не волнуйтесь. Я с пониманием отношусь к этим вещам. Такая у меня профессия. - Следовательно, Эрих раззвонил... - Не торопитесь... Я не сказал, что Эрих. А впрочем, ваш друг был замешан в подобных аферах задолго до появления Эриха. Еще с тех времен, когда он был дипломатом в Нигерии... И я излагаю ей ту историю, в результате которой Томаса чуть не выбросили из ЦРУ. Это в самом деле грязная история, стоившая кое-кому жизни, но принесшая нашему герою кругленькую сумму. - В каком романе вычитали вы эти небылицы? - спрашивает Сандра, терпеливо выслушивая меня. - Не знаю, как называется этот роман, но автор его - ваш друг. Если не верите, спросите у него. Последняя фраза производит заметный эффект. - У вас есть еще что-то? - "Еще что-то" - самое важное, - подчеркиваю я. - Оно касается сегодняшнего дня. Если вы в самом деле не знаете Райена, то должен вам сказать, что он не такой глупец, каким его считает Томас. У Райена есть определенные подозрения относительно прошлой деятельности вашего друга. Райен следит за каждым его шагом. Райен только и ждет удобного случая застукать вашего друга на месте преступления, чтоб выбросить его и поставить вместо него своего человека. И именно в этот миг ваш друг сам кладет на гильотину свою голову. - Пусть так. Но что теряете тут лично вы? Ведь для вас важно получить товар? - Извините, но мне не нужен товар, который может вызвать катастрофу. - Почему катастрофу? - А как же иначе? Ведь Райену, чтоб разоблачить Томаса, буду необходим я? Это означает, что он попробует во что бы то ни стало привлечь меня на свою сторону. А это, в свою очередь, будет означать широкое разглашение дела, соглашение объявят недействительным, не говоря уже о других возможных осложнениях. Нет, такой бизнес меня не привлекает. - Тогда надо было обращаться непосредственно к вашему Райену, - замечает Сандра. - Должен вам признаться, что именно с этого я и начал. Только Райен, как новый человек в этих местах, проявил осторожность и отказался вести переговоры, точнее, отложил переговоры на потом. - Ну, если отложил, то ждите. - Не могу ждать, такая ситуация. Соглашение или будет заключено сейчас, или оно вообще сорвется. - Жаль, но я ничем не могу вам помочь, - говорит дама, поднимаясь. Она ждет, чтобы я сделал то же самое. - Вы не должны мне помогать, - говорю я, не собираясь оставлять своего места. - Я думал, что вы попробуете помочь своему другу. - Если я вас правильно поняла, вас беспокоит именно забота о моем друге... - поддразнивает меня Сандра, снова садясь в кресло. - Конечно, нет. На этом свете каждый думает прежде всего о себе. Однако возможно, что в данный момент интересы двух человек совпадают. - Пока что мне не понятны ваши интересы. - Думаю, это не так уж и сложно. Я заинтересован, чтоб к делу привлекли Райена, лишь бы избежать дальнейших осложнений. Томас заинтересован в том же, чтоб втянуть Райена в ловушку, обезвредить и заставить закрыть рот. - Вы что-нибудь выпьете? - спрашивает дама. - Только вместе с вами. - Вы заставляете меня думать, - жалуется она. - А я не могу думать, когда у меня пересохли губы. Кажется, скотч и в самом деле стимулирует процесс мышления, ибо, смочив губы и закурив сигарету, Сандра замечает: - Вы сказали, что Райен неглуп. - Оттого-то он такой жадный. - Но он же отклонил переговоры с вами. - Не отклонил. Он их отложил. - Тогда отложит и эти. - Необязательно. В данном случае все зависит от Томаса. Если Томас будет настаивать, что соглашение срочное и он лично знает клиента, Райен так или иначе ухватится за это. - Как понять "так или иначе"? - Или подключится к соглашению вместе с вашим другом, или попробует заключить его сам. - Но во втором случае Томас останется при пиковом интересе. - На первый взгляд так. На самом же деле он выиграет неизмеримо больше любой суммы. Он получит данные, с помощью которых будет держать Райена на поводке до конца его жизни. - Кто ему даст эти данные? - Я. - Звучит заманчиво. Но такие дела требуют детального обсуждения и надежных гарантий. Женщина одним духом выпивает свою рюмку, потом какое-то время курит и соображает. - А что выиграю во всем этом деле я? - Не имею представления, на что вы претендуете. - Я не такая корыстолюбивая, чтоб требовать от вас комиссионные. Вместо комиссионных устраните Эриха. Этот тип мне неприятен. Не говоря уже о том, что он опасен и для вас. - Эрих мне необходим. - Тогда я вам не нужна. - Не торопитесь, - говорю я. - Давайте посмотрим на вещи вблизи. Вы, собственно, хотите устранить не Эриха, а Дейзи. - Не знаю, известно ли вам, что Дейзи моя сестра? - Не знаю, известно ли вам, что Каин убил своего брата Авеля? Я забыл об этом инциденте, но вчера мне напомнили о нем. Думаю, что ваши отношения с сестрой не очень отличаются от отношений между теми братьями. - Думайте что хотите. - Кроме того, у меня есть некоторые факты. - Сберегите их для себя, - безразлично отвечает Сандра и поднимается. Я не тороплюсь последовать ее примеру, поэтому она добавляет: - Думаю, что уже довольно поздно для разговоров. - Вы мне позволите допить эту рюмку? - Конечно. Только быстрее, если не хотите, чтоб вас тут застал Томас. - Это мне не угрожает. В данный момент ваш друг находится в Майнце. Она смотрит на меня удивленно, и я вынужден объяснить: - Да, да, в Майнце. А точнее, в гостинице "Хилтон". Может, вы еще спросите, с кем он там, с какой женщиной? - Чтоб сделать вам приятное, отвечу: с Дейзи, - говорит женщина ледяным голосом. - Именно так: с Дейзи. И это мне вовсе не доставляет удовольствия. - Ибо вы на моей стороне. - Разумеется. - Влюбились в меня до самозабвения еще в тот вечер. - Я в самом деле небезразличен к вам. Но важнее то, что наши интересы совпадают. Женщина все еще стоит перед моим креслом, словно в ожидании, когда я наконец уберусь прочь. В ее взгляде нет и следа симпатии. - Если наша интересы хоть немного совпадают, вы должны устранить этого грязного типа Эриха. - Я не могу устранить Эриха. Но готов сделать это с Дейзи. - Каким образом? - спрашивает Сандра, забыв на миг, что Дейзи ее сестра. - Простейшим: служебная командировка в Штаты. - Это в самом деле отличный вариант, - признает женщина. Она идет к белому бару и возвращается с двумя полными рюмками. Потом снова садится напротив меня, какое-то время курит, пьет и раздумывает. - Вы уверены, что можете откомандировать ее проветриться за океан? - Если я вам говорю!.. Вы же знаете - все зависит от связей. Женщина снова молчит, погрузившись в свои мысли. - Эту историю про "Хилтон" и Майнц вы, конечно, придумали, чтоб раззадорить меня? - Такие вещи очень легко проверить, - отвечаю я. - Ведь у вас есть телефон. Сандра машинально поднимается и направляется к телефону. Берет трубку, потом кидает ее и задумчиво смотрит на меня. - Если он нам и ответит, то непременно что-нибудь соврет. - На его месте каждый бы так поступил. Хозяйка неторопливо возвращается к креслу, садится и снова смотрит на меня, словно ждет от меня решения этой проблемы. - Можете доехать до Майнца автомобилем за один час, - говорю я. - Я тоже подумала об этом. - Но тут можно добиться и обратного результата. Они вам скажут: да, мы вдвоем и останемся вдвоем на всю жизнь. - Я подумал и об этом. - В таких случаях лучше всего проверить все у администратора, держать этот факт в резерве и в нужный момент выложить его. - Хорошо, - говорит дама. Я проверю завтра утром. До сих поря я смотрел на вокзал лишь издали и имел о нем общее представление. Обхожу центральный вход и вхожу в боковую дверь. Оказываюсь в длинном пассаже, который ведет к центральному холлу. Возможно, днем в этом просторном помещении толпятся люди, но сейчас все закрыто и холл почти пустой, если не принимать во внимание десяток людей, что стоят перед окошками касс. Быстро покупаю билет и перехожу в туннель, что ведет к перронам. Поезд отходит через десять минут, его уже подали. Вокруг все спокойно. Как всегда в таких случаях, минуты тянутся очень медленно. Безразличный женский голос из репродуктора сообщает, что поезд отправляется. Наконец-то! Для большей уверенности выжидаю, пока он тронется, и в последний миг прыгаю на ступеньку. Оказываюсь в безлюдном купе и с облегчением закуриваю сигарету. Мне до сих пор не верится, что я вырвался на свободу. Открываю сумочку, с которой не разлучался столько дней, бросаю быстрый взгляд на свое имущество. Деньги. Паспорт. Раскрываю его еще раз, чтоб убедиться, что он не вызывает подозрения, и вздрагиваю от неожиданности: кроме фотографии моей собственной персоны, обнаруживаю в паспорте еще одну, неприклеенную. Это фотография женщины. Чистое, спокойное лицо, на устах улыбка. Загадочная, словно улыбка Моны Лизы, улыбка Мод. "Не пытайтесь воспользоваться этим паспортом, Альбер, - будто говорит Мод, - о нем уже все знают. Вас разоблачили". В самом деле я никогда не расставался с этой сумкой? Моя память перебирает события последних дней. Собственно, последних вечеров. И, в частности, того, в диско-танцевальном баре "Баккара". Неожиданное желание Сандры пойти танцевать. Дамы приглашают. Нельзя же танцевать с сумкой в руке! Да, так оно и есть. Быстрая проверка в полутьме и вместо визитной карточки оставлена фотография. Беглый анализ ситуации возвращает мне самообладание, хотя и неполное. Итак, Сеймур знает об австрийском паспорте, но не может знать об автомобиле, что ждет меня на одной из улиц Висбадена. Я не знаю о возможностях человека, который ждет меня в "опеле", но думаю, что мы успеем что-то придумать. По крайней мере спрятаться куда-то на несколько дней, пока незнакомый сотрудник сможет обеспечить меня новым паспортом. Спрятаться, переодеться, отпустить усы, даже бороду, только не возвращаться в гостиницу "Европа". - О, Альбер! - слышу приятный женский голос, сопровождаемый скрипом двери, которая открывается. - А я уже беспокоилась, не прозевала ли вас. Мод садится напротив и, приятно улыбаясь, смотрит на меня. - Представлю себе, как вы дрожали, что прозевали меня, - замечаю я, не зная, что можно сказать еще. - Сеймур не шутит. - Думаете, что шефу надо обо всем знать? - мягко спрашивает дама. - Зачем беспокоить его такими мелочами? Пусть это маленькое приключение останется нашей общей тайной. Так будет лучше для нас обоих. - Если вы считаете... - Важен только конечный результат, - продолжает дальше женщина, словно извиняясь. - Ведь вы не уехали. - И все-таки мы едем. - Через четверть часа выйдем в Бонне. Там нас ждем мой автомобиль. - И об этом позаботились... 7 Западня... В Копенгагене она выглядела куда более зловещей. Надо было скрываться в том гнилом бараке и кормиться отбросами с базара. А тут - люкс. Западня с кондиционером. Но теперь хоть в Центре знают, где я, и, очевидно, догадываются, чем занимаюсь. Еще до того, как выйти в Бонне из поезда, Мод предложила: - Альбер, а не лучше ли отдать мне этот австрийский паспорт? Он может причинить вам много неприятностей. - Каких именно? - Представьте себе, что вас случайно задержат. Зарегистрированы вы как бельгийский гражданин, а имеете при себе австрийский паспорт. Возникнут всякие осложнения. - Следовательно, вы меня снова оставляете без документов. - Совсем нет: я возвращу вам бельгийский. Бельгийский паспорт не будет так искушать вас ко всякого рода необдуманным действиям, ибо вы знаете, что он зарегистрирован там, где надо. И вот снова второй этаж. Третья комната слева. Уютная комната с ореховой панелью, псевдостаринной мебелью и импозантным альпийским пейзажем. Большое удобство этого помещения в том, что, кроме кровати, тут есть еще и диван, чудесное место, которое напоминает тебе, что ты лег обдумывать ситуацию, а не спать. "Пусть это маленькое приключение останется нашей общей тайной", - предложила дама. "Не будем беспокоить шефа мелочами", - сказала она. Конечно же, болтовня. Напустила на меня тумана. Могу держать пари, что Мод вместе с шефом обдумали, как меня изловить. Маленькая проверка душевного состояния пациента. Полезная проверка перед неизбежной психической нагрузкой, которая намечается в перспективе. Заснеженный Монблан на картине, освещенной утренними лучами солнца, утомляет глаза. И на улице светает... Мы снова в Идаре, и я теперь понял интерес Мод к этому городку и причину того, почему мы вот уже несколько дней слоняемся по его тесным улицам. Тут находится главная квартира Томаса, а возможно, и Райена. На этот раз Томас пригласил меня для разговора к себе домой. Сандра встречает нас и сопровождает на одну из террас, где гости, которые пришли раньше, уже составили компанию для игры в бридж. Среди них две незнакомые мне дамы и двое мужчин - один из них помощник Томаса, второй - Добс, очевидно, помощник Сандры в некоторых деликатных вопросах. - А вот вам и состав второй партии, - говорит хозяин, кивнув нам. - Боюсь, что Мод не отличает валета от туза, - заявляю я, согласно полученным инструкциям. - В таком случае не могу вам предложить никакой другой спортивной игры, кроме как выпить, - добродушно говорит Томас. - Я слышал, что вы коллекционируете старинные пистолеты? - бросаю я, опять-таки согласно с указаниями Мод. - Старинные пистолеты? - восклицает хозяин. - У меня не так много свободного времени, уважаемый, чтоб собирать коллекции. А эту я приобрел готовую на аукционе. Но она стоит таких денег. Если вы интересуетесь стариной... Сценка, призванная мотивировать наше временное отсутствие, довольно элементарна и, наверное, излишня, ибо картежники под зонтиком не обращают на нас никакого внимания. Томас ведет меня в свой кабинет, на второй этаж. Встроенные в стенку длинные полки загромождены шкатулками из кожи и полированного дерева, в которых, наверное, хранится ценное оружие. Однако хозяин совсем не собирается демонстрировать свою коллекцию, он опускается в кресло около столика под окном и небрежно кивает мне на противоположное кресло. Потом закуривает сигарету и говорит: - Слушаю вас. - Думаю, мисс Дейвис проинформировала вас о нашем разговоре. - Да, она сказала мне, что вы наговорили невесть каких глупостей, - кивает Томас. И, чтоб немного смягчить эту фразу, добавляет: - Я вас не обвиняю. Вы пересказали то, что слышали. - Я также не собираюсь вас ни в чем обвинять, точно так же не собираюсь проверять, идет ли речь о пустяках или о серьезных вещах. Единственное, что меня интересует, - это соглашение. - Вот именно. - Это означает, что соглашение надо заключить не с вами, а с вашим шефом. Хозяин разводит руками, показывая, что не возражает: - Так заключайте. - Но тут будет необходима ваша помощь. У вас очень недоверчивый шеф, мистер Томас. - Вот вы снова обращаетесь к Томасу. А чего ради Томасу вам помогать? - Чтоб избежать катастрофы. - Разве мне грозит катастрофа? - Я уже говорил, что ваш шеф очень недоверчивый человек. Эта недоверчивость сейчас больше всего направлена против вас. - Послушать вас, может сложиться впечатление, что вы каждое утро пьете виски с моим шефом, которого даже не знаете. - Лично не знаю. Зато я хорошо знаком с одним господином, который в самом деле довольно часто пьет виски с вашим шефом. - Если вы хотите, чтоб наш разговор не превратился в пустую болтовню, высказывайтесь конкретней: фамилия, профессия. Наверное, не надо было впутывать в это дело Франка, но я действую согласно директиве. - Теперь все понятно, - говорит хозяин, выслушав мою информацию, - вы объединили произвольные гипотезы вашего Франка с умышленными небылицами Эриха, и перед вами возникла картина катастрофы. Он умолкает, моргает глазом, будто туда попала соринка, потом спокойно произносит: - Катастрофы не предвидится. - Катастрофа неминуема, - настаиваю я точно так же спокойно. - Если вы вовремя не сделаете всего необходимого, чтобы избежать ее. Райен имеет определенное мнение о вас и конкретный план, как вас убрать. Ему нужен не компаньон, а покорный слуга. - А эту нигерийскую легенду вы откуда выкопали? - Ее выкопал Райен. Возможно, это и в самом деле легенда, но Райен довольно детально изучал вас, чтоб знать, с кем ему придется тут работать. - Он изучил клевету. Думаю, вам известно, что личное досье в большинстве случаев складывается из клеветы. Я не священник, поэтому не собираюсь подбивать хозяина к исповеди. Терпеливо отвечаю на вопросы, которые он мне подбрасывает, дабы проверить, насколько я информирован. Наконец мы возвращаемся к главному. - Следовательно, вы хотите заключить соглашение лично с Райеном? - Другого пути я не вижу. - А что буду иметь я, кроме вашей искренней благодарности? - Я отдам вам копию фактуры. Если вы положите себе в карман фактуру, значит, у вас в кармане будет и Райен. - Это вы так думаете, - скептически говорит Томас. - Такая фактура, уважаемый, не стоит и цента. - Почему? - До сего времени вы мне втолковывали, что шеф - недоверчивый человек, и вдруг выходит, что этот недоверчивый человек готов саморазоблачиться просто ради того, чтобы сделать мне приятное. - Вы не понимаете, что такие деньги без документов никто никому не вручит. - Все это я понимаю. Даже и то, что в документе будет указана не реально полученная сумма, а официальная, та, что предназначена для предъявления дирекции. Вы даете мне сто долларов, а мы записываем пятьдесят. Наверное, вы знакомы с этой практикой? Как я могу быть с ней незнаком, если торговля - моя вторая специальность! Но в данный момент я действую под диктовку Сеймура, а Сеймур, кажется, все предвидел, ибо, немного помолчав, хозяин замечает: - Хорошо, договоримся, что вы передадите мне фактуру. Но, поскольку эта фактура как доказательство ничего не стоит, к ней надо добавить еще и письменное подтверждение о настоящей сделке. - А разве такое подтверждение будет иметь какой-то вес? - пытаюсь я выскользнуть. - Пусть это вас не беспокоит. - Но это угрожает мне осложнениями, которых я хочу избежать. - О каких осложнениях вы говорите, уважаемый? Ваше подтверждение, если возникнет такая необходимость, будет предъявлено только Райену, а Райен совсем не заинтересован раззванивать об этом. - Может, оно и так, но... - Именно так, без "может" и без "но", - прерывает меня хозяин. - И еще одно: надо заранее сообщить мне про день и час заключения соглашения. Если дело дойдет до соглашения. - Это дело несложное. - Все сложности, как всегда, ложатся на Томаса. А ваше дело несложное. Только позвольте предупредить: я не такой недоверчивый, как Райен, и, в отличие от него, доверяю людям. Но если вам ненароком придет в голову обмануть мое доверие, будьте уверены, что вас будут ожидать осложнения значительно серьезней тех, которых вы стараетесь избежать. - Этого можно было и не говорить, - бросаю я. - Вы могли бы уже понять, что предпочитаю работать с таким человеком, как вы, чем с таким, как Райен. - Мне очень приятно, если это так, - кивает Томас. Переводит взгляд на заполненные шкатулками полки и говорит: - Надеюсь, что вы не будете принуждать меня копаться в этом старом хламе. Я приготовлю для вас кое-что намного современней. И в значительно большем количестве. Визит к Сеймуру на этот раз совсем короткий и деловой, без философских отступлений и историй про двух козлов. Место встречи - снова квартира Мод, но хозяйка хлопочет на кухне, чем и ограничивается ее участие. Передаю почти буквально разговор с Томасом, пока Сеймур меряет шагами комнату, наполняя ее табачным дымом. - Мне кажется, что мы наконец поставили операцию на рельсы, - констатирует американец, когда я заканчиваю. - На рельсах тоже случаются несчастные случаи, - замечаю я. - Оставьте об этом. Обсудим детальнее возможные варианты вашей встречи с Райеном. Эта встреча, вероятно, уже не за горами, Майкл. И мы обсуждаем варианты, а потом переходим к легкому ужину, который приготовила Мод, так что я под конец едва успеваю бросить реплику, уже давно вертевшуюся на языке: - Вы не говорили мне, что к фактуре придется добавить еще и мое собственноручное подтверждение. Наверное, не допускали такой выходки со стороны Томаса? - Допускал, конечно, но не хотел преждевременно вас пугать. - Выжидали, когда я буду на все готов. - Вы никогда не будете на все готовы. В этом ваша беда. - И все же харакири в форме письменного самопризнания... - Когда б вы только знали, каким надоедливым вы иногда бываете! - вздыхает Сеймур. Потом снисходительней добавляет: - Не волнуйтесь, Майкл. Я не буду вынуждать вас писать. Я уже вам говорил: обещать - это еще не означает выполнять. По крайней мере в нашей профессии такого правила нет. Во время разговора Сеймур холодно-доброжелателен. Ни одного намека на мою недавнюю попытку убежать, словно такой попытки и не было. Зачем дразнить меня накануне встречи с Райеном? Встреча с Райеном... Я до сего времени не уверен, что она состоится. Через два дня во время нашего ужина в "Лавальере" Мод сообщает: - Советую вам, Альбер, лечь сегодня раньше и хорошо выспаться. - Оставьте свои медицинские советы, - ворчу я. - Лучше скажите: когда и где? - В кабинете главного шефа, конечно. Ровно в одиннадцать. Его контора находится во Франкфурте, следовательно, мы выедем отсюда в девять. И вот мы снова во Франкфурте. Чудесный июльский день, то есть солнечный и жаркий. Мод оставляет автомобиль на стоянке во дворе, невдалеке от импозантного кирпичного здания, в которое мне надлежало войти через пять минут. - Фирма на втором этаже, - инструктирует меня дама. - Скажете, что идете в объединение, этого довольно. Напомнила еще раз: после переговора Райена желательно вывести. Предложите ему вместе пообедать или выпить. Вот вам запасные ключи от автомобиля. Он в вашем распоряжении... - Не переутомляйтесь, - останавливаю ее. - Вы уже в третий раз повторяете мне одно и то же. Массивная бронзовая табличка на втором этаже с лаконичной надписью: САМСОН. ЗАПАСНЫЕ ЧАСТИ. Мне открывает секретарша старого образца, то есть не очень молодая и не очень привлекательная. - Мне назначена встреча. - Как доложить? Подаю свою визитную карточку. - Пожалуйста, подождите. Она делает гостеприимный жест в сторону узенького холла, словно приглашая меня посидеть, и скрывается в дверях. Я не сажусь по той простой причине, что сесть тут можно только на пол. Обстановка довольно непривлекательная. Массивные металлические двери серо-стального цвета, плакаты с изображением огромных винтов, зубчатых колес и шарикоподшипников. Секретарша старого образца возвратилась. - Проходите, - приглашает она. - Дверь в глубине коридора, пожалуйста. Следующий этап - секретарша самого Райена. Это уже женщина не старого образца, хотя и не нового, скорее переходное звено между двумя образцами. А точнее, пожилая, седая дама, которую я недавно видел на вилле у Томаса. - А, мистер Каре. - Она, улыбаясь, показывает на еще одну дверь: - Вас ждут. Наконец я в святилище. Ничего общего с показными импозантными кабинетами с толстыми коврами и массивной мебелью. Помещение небольшое, но каждый сантиметр рационально использован. Шкафы, стол, стулья, рама, окна, абажуры - все металлическое. Исключение составляет лишь сам хозяин. Опершись локтями на письменный стол, он напоминает в этот момент черепаху. Длинная шея с маленькой головой, что резво двигается туда-сюда. Костлявый нос с горбинкой, оседланный очками в золотой оправе, сквозь стекла которых поблескивают маленькие черные глазки. Панцирь скроен из классического материала, называемого английской фланелью, конечно, также серого цвета, как и все остальное в этом кабинете, который напоминает сейф. Надменная черепаха с ироническим тоном. Я понял это с первой же реплики: - Я к вашим услугам, мистер. Произнеся эти слова неприятным скрипучим голосом, шеф меняет позу и постукивает костлявыми пальцами по письменному столу, давая понять, что свободного времени у него нет. - Чтоб вам не надоедать, я составил в письменном виде что-то по образцу заявок, - говорю я, достаю из портфеля листок бумаги, полученный от Мод. - Речь идет о... - ...запасных частях, - торопится подсказать мне Райен. Тон скрипучего голоса означает: много не болтай; поэтому я умолкаю. Хозяин склоняет свой нос с горбинкой над заявкой, словно не читает ее, а нюхает. Кажется, у него хороший нюх, ибо он делает это очень быстро. - Заявку можно выполнить. - Могу ли я узнать цену? - Вполне естественное требование. Райен достает из кармана авторучку и привычным жестом набрасывает на листе несколько цифр и подает его мне. Как и ожидал, претензии намного выше, чем у Томаса. - А скидка? Черепаха смотрит на меня немного удивленно, будто собирается спросить, какая еще скидка, потом неохотно ворчит: - Обычные десять процентов. - Десять процентов даже за это приспособление? - удивленно восклицаю я, делая жест, будто целюсь из карабина. - А более мелкие запчасти? - спрашивает Райен, в свою очередь, делая жест, будто стреляет в меня из автомата. - А самые мелкие и самые дефицитные? - И воображаемый автомат уступает место воображаемому пистолету. - Боюсь, что у меня нет времени вести дальше разговор, - бросает наконец черепаха, напоминая мне, что мы не на базаре. - А у меня, к сожалению, нет лишних денег, - отвечаю я, поднимаясь. Видимо, моя артистическая игра производит впечатление, ибо Райен говорит немного уступчивей: - Я вас понимаю. Вам тоже хочется сэкономить. Только фирма же не моя, я не могу поступать как мне вздумается. Он умолкает, словно это только сейчас обдумывает, как же быть дальше, потом вытягивает вперед шею и предлагает: - Оставьте мне ваш заказ, я в спокойной обстановке детально изучу его. Завтра в такое же время я дам вам точный ответ. И, чтоб я не подумал, что торг повторится, резко отбрасывает назад свою маленькую головку и провозглашает: - Окончательный! Встреча с Уильямом происходит в этот же вечер в уже знакомой мне квартире мисс Модести Милтон, которая любезно приготовила нам два больших сандвича и две банки пива. - Кажется, пиво холодное, - говорит Сеймур, наполняя кружки. Он откусывает кусочек сандвича, потом забывает о нем и возвращается к главной теме разговора: - Имея в виду чрезвычайную недоверчивость нашего контрагента, я считаю, что вы вполне правильно повели торг к границе разрыва. И наоборот: если бы вы согласились без особых возражений на такие фантастически высокие цены, Райен уклонился бы от соглашения. От отодвигает тарелку, выпивает пиво и закуривает сигарету. - Одним словом, если вам необходимо оружие, вы его получите. Но, насколько я знаю, вам оружие не нужно. И мне тоже. Это соглашение не будет иметь для нас никакой ценности, если не будет зафиксировано в документах. Серые ледяные глаза смотрят в меня с требовательной настойчивостью. - Что самое главное для Райена во всей этой истории? Конечно, деньги. Следовательно надо сделать так, чтоб Райен не мог их получить, не выйдя из своего логова. Правильно я говорю или нет? - Ваши соображения мне не совсем нравятся. - В чем же я ошибаюсь? - Вы не говорили мне, что соглашение будет заключено и что дело дойдет до оплаты. Если не ошибаюсь, вы утверждали как раз противоположное. - Ваша правда, - невозмутимо отвечает Сеймур. - Но это уже пройденный этап. Теперь, когда техника моих людей оказалась беспомощной, только вы можете спасти положение, Майкл. - Спасти положение, провалив себя? - Не думаю, что дойдет до этого. Я вам уже говорил: даже если и возникнет скандал, это будет скандал третьего типа, то есть бесшумный и для вас совсем безопасный. - Однако вы так часто меняете условия игры... - Я ничего не меняю. Они сами меняются, не спрашивая ни вас, ни меня. Любезная дама с седыми прядями кивает на дверь: - Вас ждут, мистер Каре. Райен достает из папки листок и протягивает мне. - Я постарался сделать определенные уточнения предыдущих цен. Довольно существенные коррективы, мистер. Я смотрю на листок сосредоточенным взглядом человека, который мысленно делает подсчеты. Вздохнув, говорю: - Хорошо, пусть будет так. Но я хочу, чтоб вы знали, что уступаю только потому, что вынужден обстоятельствами. - Все, кто приходит сюда, вынуждены обстоятельствами, - спокойно кивает черепаха. - Люди не покупают запасные части для украшения. - Ваша правда. Правда всегда на стороне сильного, мистер. Последняя фраза, кажется, доставляет определенное удовольствие Райену, хотя это не мешает ему подбросить: - Надеюсь, вы не забываете, что сделанная вам скидка реальна только наполовину. - То есть как? - А так: если пишется, что на большие запасные части делается сорок процентов скидки, фактически это означает только двадцать процентов. Остальные двадцать процентов должны быть выплачены как обыкновенные накладные расходы. В этом стальном ящике карабины называют запасными частями, а взятки - накладными расходами. - Но это меняет всю картину... - Ничего не меняет, - спокойно возражает Райен. - Я полагал, что такие элементарные вещи вам известны. - Накладные расходы - обычная вещь, - поспешно согласился я. - Но вы могли бы легко перекрыть их, увеличив скидку до шестидесяти процентов, и таким образом объединили бы свои интересы с моими. - Я сказал: торга не будет, - сухо напоминает черепаха. - Это окончательно. Делаю паузу, что должно означать глубокую внутреннюю борьбу, потом спрашиваю: - Как произойдет расчет? - Достанете деньги и заплатите. Я думал, что вы имеете при себе необходимую сумму. - Я имею при себе чековую книжку. Райен сдвигает очки, чтоб посмотреть на меня поверх них. Маленькие глазки, недоверчивые и колючие. - Вы, кажется, и в самом деле новичок в нашем деле, если не знаете, что чеки у нас не котируются. - Я допускал такой вариант и приготовили необходимую сумму. Но согласитесь, что я не могу ходить по городу с чемоданами банкнот. - Это меня не касается. - Деньги в кассе гостиницы, в пяти шагах отсюда. Мы могли бы выйти и, пока выпьем по рюмке... - По гостиницам не хожу. Я не уличный торгаш. - В таком случае я могу позвонить секретарше, чтоб она принесла деньги. - Нет, - так же категорически отвечает черепаха. - Я не привык допускать к себе третьих лиц. Этот категорический тон и эта задранная вверх маленькая головка начинают меня раздражать. - Может, я и в самом деле новичок, но не настолько, чтоб принести вам на стол полтора миллиона долларов взамен этого листочка, который даже не является обычной фактурой. - Обычная фактура тут, в ящике, - спокойно говорит черепаха, постукивая пальцами по столу. - Все равно. Ваша фактура не больше, чем лист бумаги. Мне не нужна не бумажонка, а... - ...запасные части, - подсказывает Райен, чтоб я, чего доброго, не сболтнул лишнего. - Именно так: запасные части, а не счета на бумаге. Черепаха снова вытягивает длинную шею. Маленькие глазки снова смотрят на меня поверх очков. - Вы не доверяете мне? - В нашей отрасли, как вам известно, доверие не фигурирует как товар. - А вы и в самом деле тяжелый клиент. - Можем заключить соглашение на вашем складе. Грузить запчасти и считать деньги. - Мне нечего делать на складе. Дайте мне подумать. Его размышления не отнимают много времени. - Насколько я понял, транспортировка товара будет возложена на какого-то Эриха. - Именно так. - В таком случае передача денег и товара может состояться так, как вы желаете, то есть одновременно. Пока Томас и ваш Эрих будут работать на складе, мы будем делать свое дело, только в другом месте. Его решение я принимаю без возражений, ибо оно одинаково удобно для обоих. Имею в виду его и Сеймура. Сворачиваю бумажку со счетом, прячу в карман и поднимаюсь. - Не придавайте большого значения этому документу, - на всякий случай предупреждает меня Райен. - Это фактура "для вида", которая ничего не стоит. - Понял, - киваю я. - А вторая в вашем ящике. Когда в пять часов мы встречаемся с Эрихом в одном заведении вблизи вокзала, наше внимание целиком сосредоточено на завтрашнем дне. И Сеймур, и Райен, и Томас, и Эрих, и даже каждая из женщин надеются, что этот день им что-то принесет - успех, деньги или решение какой-то личной проблемы. Я тоже не исключение. Я тоже жду и надеюсь. - Я нанял на две недели фургончик, - сообщает мне Эрих, - думаю, двух недель хватит. - Вполне хватит. Счастливый, он планирует свою деятельность на целых две недели вперед! А я не знаю, что меня ждет через два дня. - Я нашел место, где мы ненадолго оставим груз. Всегда полезно, чтоб между приемом и отправкой товара прошло какое-то время. - Вы это лучше разбираетесь. - Ведь за это мне платят. Через десять дней я отправляю товар в Гамбург. Там придется заменить упаковку. - Конечно. Он еще минут десять распространялся о всяких деталях дела, лишь бы доказать, что транспортировка оружия связана с порядочными расходами и что предварительная выплата не такая уж и большая, как это может показаться на первый взгляд. - Самое главное: не забудьте проверить еще на складе один-два ящика, - приказываю я согласно инструкции Сеймура. - Томас может нам подсунуть товар худшего качества, чем договорено. - Об этом не беспокойтесь. Я не позволю, чтоб этот мошенник обманул нас. - Снова серьезные разговоры, - звучит мягкий женский голос. Мод появилась внезапно. - Очень жалею, что опоздала, но на улице такое движение. - Очень мило с вашей стороны, что вы пришли меня забрать, - говорю ей на улице, когда мы уже распрощались с Эрихом. - Я бы сейчас с удовольствием немного подремал перед встречей с Уильямом. - К сожалению, Альбер, я уже выписалась из гостиницы. А наша встреча состоится на пути в Идар. Мы попадаем как раз в час "пик", когда десятки тысяч людей оставляют конторы и магазины, чтоб сесть в автомобиль и тронуться в общем потоке из тесного города. Когда и нам наконец удается сделать это, стрелки часов показывают семь. Мод держит руль левой рукой, а правой надевает большие темные очки. Солнце через несколько минут спрячется, но перед заходом оно огромным ржаво-красным диском зависает над холмами, чтоб в последний раз посмотреть, как идут земные дела. Мод останавливается около бензоколонки после поворота на Идар. Я выхожу размяться. Медленно прохаживаюсь по узкому тротуару возле низкого строения из бетона истекла, замечаю Сеймура. Американец застыл перед своим серым "мерседесом" на пустой площадке для стоянки автомобилей и, подняв капот, делает вид, будто осматривает мотор. На меня не обращает никакого внимания, хотя не заметить моей персоны он не мог. Это заставляет меня оглядеться вокруг и направиться в обратном направлении мимо туалета, лавочки, кафе. Мод уже рассчитывается с мальчиком в ярко-желтом комбинезоне. - Сеймур был на стоянке, но сделал вид, что не видит меня, - говорю я, когда мы трогаем дальше. - Наверное, у него были на то причины. - Зачем такая маниакальная пугливость? Неужели за нами кто-то следит? - Пусть это вас не беспокоит, Альбер. Думайте о смысле жизни, а бытовые заботы оставьте для меня. Уже темнеет, когда Мод, постепенно уменьшая скорость, выруливает на боковую дорогу. Проехав еще около километра, сворачивает с дороги и останавливается за высоким кустарником. Можно предположить, что где-то вблизи остановился и Сеймур, ибо через пять минут он присоединяется к нам. - Не мешает немного размяться, - предлагает американец. - Немного чистого воздуха и немного движения - это рекомендуют даже врачи. Направляется к деревьям, темнеющим на фоне еще ясного неба. Пахнет свежим сеном - видимо, где-то вблизи косили. Под раскидистыми деревьями совсем темно, но не настолько, чтоб не увидеть скамью в конце аллеи. "Девственная" немецкая природа везде и всегда украшена скамьями и корзиночками для мусора. Детально пересказываю разговор с Райеном. Американец внимательно слушает, воткнув в рот незаженную сигарету. Когда я заканчиваю, небрежно бросает: - Хитрый дурак. Предусмотрел все, кроме самого главного. - Выходя от него, я встретил Эриха. Тот намекнул что собирается проучить Томаса. - Этого можно было ожидать. - После обеда мы с Эрихом встретились снова. Договорились о деталях транспортировки. Если вас интересует... - Вы знаете, что это меня не интересует. Он умолкает, потом уже другим тоном продолжает: - Я не говорю, что всегда можно все предусмотреть, но мне кажется, что в данном случае мы учли даже и то, чего нельзя предусмотреть. По-моему, мы приложили слишком много усилий для такой никчемной комбинации. Ведь, согласитесь, эта комбинация в самом начале никчемна. - Это не мешает вам держаться за нее. - Иногда незначительная причина дает большие последствия, - бормочет Сеймур. - И потом, мы с вами на каникулах. - Согласно вашему обещанию, мои каникулы могли бы завтра закончиться. Он поднимается со скамьи, кладет руки на пояс и легонько потягивается. - Закончатся. После встречи с Райеном в гостинице вас будет ждать Мод. Она передаст вам документы на автомобиль и проводит до вокзала. Если вам нужны деньги... - Не нужны. Но если о них зашла речь... - Доллары получите от Мод, - прерывает меня Сеймур. - Думаю, она уже успела перенести их из моего "мерседеса" в свой. Ну, надеюсь, мы с вами больше не увидимся. - Я тоже горячо этого желаю. - Вы меня неправильно поняли. Если мы не увидимся, это будет означать, что все прошло хорошо. А вообще, я бы не против выпить с вами по рюмке во время будущих каникул. Правда, вы очень нелегкий собеседник, но скажите мне, что легко на этом свете? Скрип песка свидетельствует о том, что он удаляется. Большой день. Мод, кажется, считает, что начало такого дня непременно следует отметить щедрым завтраком - она два раза бегает к столу, где для посетителей выставлены булочки, конфитюры, сыры и колбасы. А я, наоборот, считаю, что мозг лучше работает на пустой желудок, поэтому довольствуюсь обыкновенным кофе. - За руль сядете вы, Альбер, - говорит Мод, когда мы немного погодя выходим из гостиницы. - Отныне каждому следует сидеть на своем месте. - Я считал, что мое постоянное место - место покойника. Но если вы настаиваете... - Не надо начинать день разговорами о мертвецах, - советует дама. А когда я мчусь по Хауптштрассе слишком быстро, она добавляет: - И не надо рисковать превратиться в покойника вот тут, на шоссе. - Выруливайте вверх! - приказывает женщина, когда мы достигаем перекрестка на окраине. Выскакиваю главной трассой на верхушку холма, потом сворачиваю в сторону и еду вдоль бетонной ограды, миновав строгую надпись: ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. АРМИЯ США. - Наверное, это и есть владения Томаса, - бросаю я. - Да, тут склады, - подтверждает Мод. - Теперь сворачивайте направо, я выйду на повороте. - А где я вас заберу назад? - Обо мне не беспокойтесь. Встретимся в гостинице. Дорога круто бежит вверх, потом заворачивает и снова поднимается на холм, покрытый сосновым лесом. Еще два поворота, и я достигаю вершины. Поляна с низкой травой и бетонным столбиком, на котором обозначена высота. Это и есть место назначенной встречи. Выключаю мотор и выхожу подышать чистым воздухом. Лес остался внизу, следовательно, ничто не закрывает пейзажа, приятного, но довольно однообразного - освещенные июльским солнцем лесные холмы, синеватая дымка горизонта. Отсюда, словно с высоты птичьего полета, я могу осмотреть владения Томаса. Довольно обширные владения, очерченные впереди и с боков прямыми линиями бетонной ограды, сзади они упираются в лес. Три покрытых ржавым железом больших ангара, которые стоят на довольно значительном расстоянии друг от друга, и еще одноэтажная постройка, где, видимо, размещается канцелярия - вот и все сооружения запретной зоны. Население ее пока что ограничивается одним солдатом в белой каске, который охраняет, а может, дремлет в тени будки у входа в зону. Немного погодя количество населения удваивается. Около будки останавливается темно-синий "опель". Между мужчиной из "опеля" и часовым происходит разговор, после чего автомобиль подъезжает к одноэтажному сооружению. Мужчина, который вышел из "опеля", судя по всему, Томас. Еще через пять минут перед будкой охраны появляется грязно-зеленая крытая грузовая машина. Она притормаживает, а после того, как часовой машет рукой - мол, проезжай, - также направляется к канцелярии. Видимо, уже одиннадцать часов, ибо за спиной я слышу гул мотора. Из-за поворота выскакивает новенький серебристый "бьюик". Он подъезжает к моему "мерседесу" и останавливается рядом. Из "бьюика" выходит Райен, едва заметно кивает мне и также смотрит вниз. - Наверное, то ваш человек, - замечает он, когда из кабины грузовой машины высовывается голова Эриха. Голова высовывается, но Эрих не выходит - от канцелярии к нему направляется Томас. Низенький мужчина проворно прыгает на ступеньку, и машина трогается к тому ангару, который под лесом. - Наверное, то ваш человек? - повторяет Райен. - "Будто вы его не узнаете!" - вертится у меня на языке, но я лишь утвердительно киваю. - Следовательно, вы видите, что они поехали грузиться? - Догадываюсь. - Нечего догадываться. Если я вам говорю, так оно и есть. Я дал Томасу необходимые указания. Я и дальше любуюсь пейзажем, поэтому шеф немного раздраженно говорит: - Не будем тратить время. Они делают свое дело, а нам надо делать свое. Я смотрю на него и убеждаюсь, что тут, на воздухе, он какой-то еще более нескладный, чем в конторе. В конторе хоть есть стол, немного прикрывающий этот массивный непропорциональный торс, увенчанный маленькой головкой, что покачивается на длинной шее. - Я бы предпочел придерживаться определенной последовательности, - говорю я, чтоб выиграть время. - Сперва посмотрим, как будут развертываться события там, внизу, а потом и мы возьмемся за свое дело. - Этого не будет, - отчеканивает Райен. - Если вы решили тянуть, должен вас заверить, что в течение трех секунд я могу положить конец всей этой истории. - Неужели начнете кричать? - Мне не надо кричать. У меня есть радиосвязь. Он отступает на два шага к "бьюику". Я иду за ним, увидев, что там, внизу, те двое загнали машину в ангар. - Не хотел делать вам замечания, но вы грубо обходитесь с клиентами, мистер Райен. Вместо ответа черепаха демонстрирует мне хорошо знакомое приспособление, вмонтированное в панели "бьюика". - Так остановить операцию или как? - Хорошо, хорошо, - вздыхаю я. - Полагаю, вы принесли фактуру? Подойдя к "мерседесу", я беду два чемодана, небрежно брошенные на заднем сиденье. - Вот, - обращаюсь я к черепахе, которая уже устроилась в своем автомобиле. - Если хотите, можете пересчитать. - Это не ваше дело, - рычит шеф. - Будьте добры, фактуру, - напоминаю я. Он делает вид, будто не слышит, ставит чемодан себе на колени, открывает и, быстро заглянув внутрь, достает из кармана и отдает мне фактуру. Потом вынимает одну пачку денег и ловко пересчитывает банкноты. Закончив проверку первого чемодана, Райен открывает второй. В этот момент неожиданный блеск вынуждает меня перевести взгляд на ангар под лесом. Там, в темном отверстии входа, что-то вспыхнуло, но, прежде чем я успел сообразить, _ч_т_о_ случилось, задняя часть ангара бесшумно поднимается в воздух. Словно в немом кино. Звучит оглушительный взрыв, точнее, беспорядочная канонада взрывов, и все сооружение взлетает вверх среди туч дыма и огромных огненных клубов. Зрелище в самом деле впечатляющее, но это еще не причина, чтобы забыть о деле. - Это все меняет, - бросаю я, пытаясь выхватить чемодан из рук Райена. - Это действительно все меняет! - рычит шеф и внезапно сильно бьет меня кулаком в лицо. Кулак у этого человека, кажется, больше, чем его голова. Пока я пытаюсь остановить кровь, текущую из разбитого носа, мой слух фиксирует шум удаляющейся машины. Первая мысль после того, как я зажал платком фонтан крови, - броситься вслед за "бьюиком". Но нет, не гнаться за Райеном, а быстрее очутиться как можно дальше от этих мест. Не пройдет и четверти часа, как тут будут кишеть полицейские, военные и санитары. Прыгаю в "мерседес" и нажимаю на газ, стараясь не обращать внимания на боль. Но уже на первом же повороте мне преграждают путь. - Куда? - спокойно спрашивает Мод, открывая дверцу автомобиля. - Конечно, в гостиницу. - В гостиницу? С окровавленным лицом? И после такого взрыва? Спрашивая, она отодвигает меня и садится за руль. Резкий маневр, и автомобиль едет туда, откуда я прибыл. Преодолевая голую вершину, спускаемся с противоположной стороны холма, а потом снова поднимаемся вверх. Еще одна вершина, и еще одни спуск. Место, где мы останавливаемся, мне будто знакомо. Заросшая травой поляна, затерянная среди кустов, и маленькая постройка, похожая на ту, где не так давно со мной встречался Сеймур. Он и сейчас встречает меня, молчаливый, но спокойный. Я прохожу в комнату с полинявшими обоями, а хозяин остается в коридоре для разговора с Мод. Закуриваю сигарету, все еще стараясь не думать о боли. Подхожу к окну, смотрю на густую зелень, которая уже завяла под летним солнцем. Вилла и в самом деле хорошо спрятана, но если начнут шнырять по окраинам, то, безусловно, доберутся и сюда. Мод пересекает поляну и садится в "мерседес". Гудит мотор, и машина скрывается за деревьями. - Ну, Майкл, кажется, я уже говорил, что вам страшно не везет, - слышу я голос Сеймура. - Да, - бормочу я, поворачиваясь спиной к окну. - И все, что вы собираетесь сейчас сказать мне, вы также уже говорили: снов что-то перепуталось, отъезд отменяется, но не будем терять надежды, есть еще один вариант. - Ничего не перепуталось, - крутит головой американец. - И никаких новых вариантов нам уже не нужно. - Имеете в виду, что операция завершена? - Именно это я и хотел вам сказать. - Следовательно, я свободен! - Конечно, свободен, друг. И, перехватив мой недоверчивый взгляд, добавил: - Вы можете в любой момент, не боясь, что я окликну "стойте" или выстрелю вам в спину. Конечно, я никуда не ухожу - жду, что будет дальше. - И все же, если вы спросите меня, я вам не советую торопиться. Сейчас вокруг уже полно военной полиции. А я не имею власти над военной полицией. Вы же знаете, что я не военный человек. - Следовательно, дарите мне свободу, когда я уже не могу воспользоваться ею. - Я говорил, Майкл: вам страшно не везет! 8 Сонную послеобеденную тишину разрывают выстрелы. Несколько пуль пролетают у меня над головой с едва слышным свистом. С веток кустарника, где я припал к земле, сыплются засохшие листья. Не надо было убегать из виллы, думаю я, лежа в кустарнике и прислушиваясь. К сожалению, как это часто бывает, полезные мысли приходят с опозданием. Трудно представить себе более неудобное положение: они расположились на вершине холма, а мы внизу, под ненадежным прикрытием редкого кустарника. Они методически простреливают кустарник из автоматов. Когда именно нас продырявят - это лишь вопрос времени. - Надо перебежками подняться наверх и швырнуть в их логово пару гранат, - обращается ко мне человек, что лежит рядом. Он уже ранен, следовательно, вполне понятно, что перебегать придется мне. Между кустарником, где мы затаились, и вершиной холма, откуда стреляют они, пролегает голый скалистый склон, пустынный и страшный, пепельно-серый под жарким летним небом. Надо пробежать этим зловещим склоном, над которым свистят пули, и остаться живым. Надо преодолеть эту территорию смерти и упасть. А если упадешь... Ох, все равно придется клгда-нибудь упасть. Главное, прежде чем упасть, взобраться наверх и швырнуть в них гранату. Перестаю вслушиваться в жужжание пуль и пробую подняться, да ноги отяжелели, стали словно свинцовые, и я понимаю, что это свинец страха. Надо преодолеть этот страх - и вперед!. Потому что, если хоть на секунду задержишься, впереди уже ничего не будет, все полетит ко всем чертям. Страшным напряжением воли заставляю себя подняться и... просыпаюсь. Мои давние страхи. Еще с тех пор, когда мы преследовали вражеские банды в приграничных кручах. Мой давний кошмар. Настолько давний, что я уже почти забыл о нем. Тот кошмар, что преследует меня после событий в Копенгагене, совсем иной. В нем нет ни выстрелов, ни зловещей крутизны, есть лишь голая комната, что тонет в полутьме. "Вы свободны, Майкл, - с ледяной улыбкой кивает американец, - я не смею вас задерживать, идите". Исчезай быстрее, говорю себе, пока ему не пришло на ум что-то иное, и, пробормотав что-то наподобие "бывай", направляюсь к выходу. В вот выхода нет. Дверь исчезла бесследно, а с нею и окно. Я хорошо помню, что было два окна, а теперь нет ни одного. Осматриваюсь в полутемной комнате и встречаю взгляд Сеймура. Довольно красноречивый взгляд, в котором застыла мрачная улыбка. Чувствую, как меня охватывает не страх, а ледяной ужас полной безвыходности. Такой безвыходности, что мне не остается ничего другого, как проснуться. Время, когда мы с врагом перестреливались в кустарниках и лесах, ужа давно миновало. Пришлось привыкать не перестреливаться, а пожимать руку противнику, шутить, заключать торговые соглашения, приглашать на ужин и разговаривать о погоде. Если прикинуть, то, наверное, выйдет, что я провел больше времени среди врагов, чем среди своих. Темные ветви деревьев за окном таинственно покачиваются. Движение темно-фиолетовых туч словно подсказывает мне направление. Чего ты ждешь? Прыжок в окно - и ты на свободе! До шоссе, видимо, не больше километра. А машины там идут круглосуточно. Как-нибудь доберешься до Штутгарта, до Саарбрюккена или еще куда-нибудь - лишь бы подальше от этой дыры. А что Сеймур? Он спит. Спит или не спит, он за тебя не даст и медного гроша. Отхожу от окна и снова растягиваюсь на диване. Выпрыгнуть в темноту - нет ничего проще. А потом? Прыжок во мрак, прыжок вслепую, и в такое время! Зачем прыгать в лапы противника? С такими мыслями я уснул, и сон приснился уже спокойный. На следующее утро я выхожу в кухню сполоснуть лицо и вижу там Сеймура, который возится около электрической плитки. - Не работала, - говорит он. - Но теперь все хорошо. - Никогда не думал, что вы можете варить кофе и даже чинить электрические плитки, - замечаю я, когда мы сидим перед фаянсовыми чашками с темной горячей жидкостью. - Я могу делать миллион дел. Кажется, я уже говорил вам, что в молодости прошел все этапы нищеты. - И очень радуетесь, что вырвались из нее. - Человек никогда не может вырваться из нищеты, Майкл. Он может только заменить одну нищету на другую, - качает головой американец. Он вынимает изо рта сигарету, отпивает из чашки и констатирует: - Эта бурда сохранила из всех своих натуральных качеств только горечь. Но и это лучше, чем совсем ничего. - Вы уверены, что тут ничего не найдется съестного? - Я все обшарил. Два ящика виски, только что распакованный кофе да еще вода в кране - это все наши пищевые продукты. - Надеюсь все-таки, что Мод возвратится раньше, чем мы вспухнем с голода, - говорю я. - Надейтесь, - подбадривает меня Сеймур. - Это способствует кровообращению. - Но вы не убедите меня, что сидеть тут без какой-либо связи с окружающим миром... - Конечно, нет. В нашей работе связь всегда необходима. Но что сделаешь, если тебе не отвечают... Я намереваюсь спросить что-то еще, когда с поляны перед виллой доносится шум мотора. - Если кто-то попытается войти, вам придется исчезнуть, конечно, через окно, - быстро бросает Сеймур, поднимаясь и направляясь к двери. Иду вслед за ним и припадаю глазами к щели между створками дверей первой комнаты. На поляне остановился военный "джип" с четырьмя американцами в униформе и в белых касках. Военная полиция. Двое из них направляются сюда, небрежно держа в руках автоматы. Сеймур выходит навстречу гостям. Обмен репликами, которых мне не слышно. Предъявление документов, которых я не могу увидеть. Документ, кажется, вызывает уважение к Сеймуру, ибо суровые полицейские становятся приветливей. Еще несколько реплик, потом гости возвращаются в "джип". - Разыскивают какого-то бельгийца, - объясняет мне американец, когда шум мотора затих вдали. - Искали меня, а нашли вас, - уточняю я, в свою очередь. - Не очень волнуетесь, что вас застукали? - Почему вы считаете, что меня застукали? - сводит брови Сеймур. - Неужели только вы можете иметь два паспорта? Он умолкает. Потом говорит: - Следовательно, разыскивают вас. Этого надо было ожидать. Интересно только, кто поднял тревогу - Райен или Томас? - Райен не заинтересован в этом после того, как он забрал деньги. - Банкноты были фальшивые, все до единого, Майкл. Служебный реквизит - и не больше. Неужели вы допускали, что я отдам какому-то мошеннику настоящие доллары! У Райена есть все основания выдать вас, потому что вас ему рекомендовал Томас. Томас тоже может это сделать после того, как вы заключили соглашение с Райеном. Он задумчиво втыкает в уголок рта сигарету и щелкает зажигалкой. - Как у нас с сигаретами? - спрашиваю я, тоже закуривая. - Этого больше, чем нужно. Так же, как и виски. А что, если выпить по стакану шотландского? - Я согласен на все, лишь бы притупить адскую боль в желудке. - Да, Райен или Томас - вот в чем проблема, - вслух размышляет Сеймур. - Какое это имеет значение для вас? Ведь ваша операция завершена. - А вы, Майкл? - Не убеждайте меня, что вас так беспокоит моя судьба. - Вопрос о вашей судьбе в самом деле не решен. А я не люблю нерешенных вопросов. Со вчерашним взрывом взлетели в воздух и готовые решения. Теперь придется ждать. Это даст нам возможность подумать. День проходит если не во сне, то, по крайней мере, в какой-то летаргии. Лежишь на скрипучем диване и ощупываешь взглядом полутьму над головой, пока затуманится в глазах и ты окажешься в сновидении, таком запутанном, что невозможно и пересказать. Наконец осознаешь, что ты снова проснулся или пребываешь в полузабытьи - это почти одинаково, - и тебя одолевают мысли, назойливые, как осенние мухи. Вот тот взрыв... Для Сеймура он не больше чем мелкая неприятность. Он даже не знает, что именно произошло, или делает вид, что не знает, хотя именно он, возможно, подготовил эту акцию. Хотя не исключено, что Сеймур в самом деле не причастен, и это даже придает еще больше блеска всей операции. Но ведь между твоими интересами и интересами Сеймура есть определенная дистанция. "Скандал третьей категории" - так сказал американец. Скандал, что остается тайной. Однако такой оглушительный взрыв не может сохраняться в тайне. Им занимается прежде всего военная полиция, а потом общественность. Отзвук этого нежелательного взрыва на полузабытом складе может быть намного громче, чем кое-кто надеется. Атмосфера шпиономании, подготовка к предстоящим выборам, недостаток других сенсаций в данный момент - и вот мелкий инцидент перерастает в политический скандал. А для скандала нужны герои. Известно, главные герои - Томас и Эрих. Однако американцы постараются оставить Томаса в тени, а один Эрих - очень мелкий герой. Кто стоит за Эрихом - такой будет первый вопрос. "Разыскивают бельгийца". Таинственный бельгиец - вот что могло бы подогреть интерес публики и дать повод для всяких комментариев: представитель левых или правых экстремистов, орудие мафии, коммунистический агент. Короче говоря, нет ничего удивительного, если вскоре ты увидишь свой портрет на первых страницах газет. Конечно, не исключено, что американцы с самого начала закрыли двери перед носом любознательных: не вмешивайтесь в наши внутренние дела! Возможно, никто и не разыскивает бельгийца. Возможно, все это прятанье на вилле, закрытые ставни, голодание лишь фрагмент очередной инсценировки Сеймура. Держит тебя тут, мол, надо пересидеть, а на самом деле обдумывает какой-то новый ход. Это в его духе. Ради этого он может даже поголодать. Если он тайком не жует за стеной заранее припасенные сандвичи. Это предположение так возмущает меня, что проходит какое-то время, пока я снова собираюсь с мыслями. "Разыскивают какого-то бельгийца, Майкл". - "Но я же не бельгиец, Уильям. Я - австриец". - "Австриец или бельгиец, они ищут вас. Можете иметь сто разных паспортов, но физиономия у вас одна, как вы справедливо заметили". Вполне вероятно, что меня все-таки разыскивают. Собственноручно толкнув меня в болото, Сеймур теперь прикидывается моим спасителем. Мол, я столкнул, но не хотел, чтобы вы утонули, мне жаль вас. К сожалению, роль спасителя не перечеркивает его обычного амплуа: если Уильям говорит, что кого-то спасает, можно поставить на том человеке крест. Крест - на Грейс, а теперь, возможно, и на тебе. Вероятней всего, что ты до сих пор нужен ему. И это не так уж и плохо, ибо в этом случае он будет стараться сберечь тебя еще какое-то время. А потом... Потом - прощайте, Майкл, думаю, вы и сами как-нибудь найдете дорогу, имея два паспорта. Прощайте или пусть земля будет вам пухом - какая разница? Темнеет. Это наталкивает меня на мысль, что можно шире приоткрыть ставни, чтоб отогнать сон и глотнуть вместо ужина немного вечерней прохлады. Только я высовываю голову в окно, как слышу за спиной знакомый, немного хриплый голос: - Я уже говорил вам, дорогой мой, что лишняя реклама нам ни к чему. - Какая реклама? На улице почти темно. - Да, "почти", но не совсем. Отхожу от окна и устраиваюсь в кресле. - Я только что установил, что в холодильнике снова образовался лед. Как вы смотрите на маленький аперитив перед ужином? - Я считал бы лучше сразу приступить к ужину, - отвечаю я. - Вы ничего не выиграете, - качает головой американец. - На ужин та же самая жидкость. Не забывайте, что наше виски изготовлено из кукурузы, а если для вас даже кукуруза не еда... Легко вздохнув, я поднимаюсь с кресла: - Хорошо, Уильям. Выпьем, только не напоминайте мне про еду. Приносим из кухни все необходимое и устраиваемся за низеньким столиком. Глотнув ледяного напитка, я чувствую что-то похожее на удар в сведенный от голода желудок и дурман в голове. Поэтому решаю глотнуть еще с чисто профилактической целью. Чем больше у тебя задурманена голова, тем меньше думаешь, что ты голоден. - Я не намерен интересоваться вашими тайнами, но не можете ли вы что-нибудь сказать по поводу связи? - спрашиваю я. - Противоположная сторона до сих пор молчит, - коротко сообщает американец. Он щелкает зажигалкой, закрыв огонь ладонью, и на мгновение из темноты проступает его лицо, освещенное желтым пламенем. - О какой связи вы мне рассказываете, если ни одного раза не воспользовались радио! - Наоборот, воспользовался. Один-единственный раз. Вчера. Узнал, что документы наших с вами наблюдений переданы куда надо. Речь идет о совсем примитивной радиосвязи в радиусе восьмисот метров... - ...при помощи которой вы поддерживали контакт с Мод во время позавчерашней операции. - Именно так. Откуда мне было знать, что после операции возникнут осложнения? Поэтому теперь у меня единственная аппаратура для связи - этот маломощный транзистор. Восемьсот метров - я же вам сказал. Молчание означает, что для Мод нежелательно приближаться на такое расстояние, поскольку дороги контролируются, или же она не отваживается отозваться, зная, что сообщения могут перехватить. - Не исключено, что Мод просто заболела. - Мод не может заболеть, - категорически возражает Сеймур. - Или разбилась в автомобиле. - Оставьте, Майкл. Легче месяц сбить с его орбиты, чем Мод - с шоссе. Тем более что Мод знает: она не имеет права попадать в аварию в такой момент. - Учитывая вашу болезненную подозрительность, такое доверие к Мод мне кажется просто странным. - Я знаю, с кем имею дело. - А если ее задержали военные? - Даже если они и сделают это под каким-то предлогом, все равно ничего не добьются. На Мод нитка оборвется, Майкл. - Вам это лучше знать. - Знаю. Ибо если нитка не оборвется на Мод, она дойдет до меня. А если дойдет до меня, то может дотянуться и до высокого начальства. Такого никакое начальство не допустит. Нитка всегда обрывается хоть за один виток до высокого начальства. - Но в этом случае Мод сгорит. - Грубо говоря, да. Ведь ей за то и платят, чтоб она играла роль электрического предохранителя. - Точно так же, как и я. С той лишь разницей, что мне никто не платит. - Ну, ваш случай особый, - признает Сеймур, и снова звенит стакан. - Вы даже не представляете себе, как облегчили бы мое положение, если бы вдруг исчезли где-то в неизвестном направлении. Кажется, он говорит это искренне, и я молчу. Ночной ветер усилился. Постукивают ставни, нарушая тишину, которая наступила в темной комнате. - Вы вынуждаете меня чувствовать себя виноватым в том, что вы до сих пор не учинили надо мной расправы, - замечаю я, ибо пауза слишком затянулась. - Я уже думал и об этом. Но, наверное, и вы хорошо знаете: намного труднее спрятать труп, чем живого человека. Живой человек может незаметно пройти мимо полицейского, а на труп он почему-то обязательно обратит внимание. Чей это труп, почему он очутился именно тут, а не в другом месте, кто его оставил... И потом, этот противный запах... Нет, Майкл, вы все же мне друг! И я не хочу видеть вас трупом. Как-то проходит и эта ночь. Ночью хоть и с перерывами, но спишь, тебе что-то снится, преимущественно кошмары. А днем намного хуже. Кажется, ты проснулся невесть когда, а на улице все еще утро, мы сидим в кухне после того, как уже давно выпили горький невкусный кофе, последний кофе на этой проклятой вилле. За свою жизнь я испытал достаточно всяких неприятностей, но я никогда не думал, что так трудно вытерпеть трое голодных суток. Лишь теперь начинаю понимать, что голод такое великое зло. Лишь теперь, когда время словно остановилось, когда даже Сеймур замолчал, а я собираюсь с силами, чтоб снова переместиться на диван и неподвижно замереть там. - Просыпайтесь, Майкл, - слышу хрипловатый голос. Голос доносится издали, потому что как раз в этот миг я потонул в бездонной глубине, из которой я не хочу выныривать на поверхность для пустой болтовни. - Просыпайтесь, Майкл, быстрей! - снова раздается голос. - А? Что случилось? - бормочу я, стараясь стряхнуть с себя сон. - Тот тип... Наверное, он ищет вас... Его сюда нельзя впускать, - объясняет американец, трогая меня за плечо. Сделав усилие, поднимаюсь и припадаю к щели в ставне. На поляне перед виллой остановился черный "опель" - странно, как я не услыхал! - а в "опеле", если мне не изменяет зрение, сидит так называемый шеф Мод - мистер Фрэнк или Франк. Когда я выхожу наружу, он делает мне энергичный знак подойти. - Здравствуйте, Каре... Возьмите сумку на заднем сиденье... Это вам передала Мод. Едва я успел взять сумку, выслушав его невразумительный монолог, как Франк махнул на прощанье рукой, и машина скрылась. - А тип очень напуган, - замечает Сеймур, когда я возвращаюсь в комнату. - Это плохо. Он нетерпеливо достает из емкой базарной сумки колбасу, брынзу, консервы, хлебцы - чего там только нет! Наконец вынимает маленький заклеенный конверт: - Это вам... - Еще чего! - возражаю я. - Вскрывайте, это вам, - настаивает американец. Действительно, на конверте скромно обозначено мое имя. Внутри записка с лаконичным текстом: "Много не ешьте" - и второй конверт - уже без надписи. - А это мне, - говорит Сеймур. Он вскрывает конверт, быстро пробегает глазами коротенькое письмо, потом глядит на меня и снова перечитывает. Его всегда угрюмое лицо, кажется, стало еще угрюмей. - Наверное, плохие новости? Он задумчиво смотрит на меня, словно все еще обдумывает то, о чем речь идет в письме, потом спокойно говорит: - Наоборот, новости хорошие, в частности, те, что касаются вас. Контроль на дорогах сегодня днем снят, завтра, наверное, приедет Мод и заберет вас. - И это все? - Все, это касается вас, - уточняет Сеймур, делая ударение на последнем слове. - А что касается меня... Он замолкает, берет из пачки на столе сигарету и щелкает зажигалкой. Потом выпускает несколько густых струек дыма и добавляет: - Надо было бы извиниться перед вами за напрасно отнятое у вас время. Операция аннулирована. Конечно, благодарят за старательность, но добытые нами документы спрятали в архив или бросили в огонь. Приказ однозначный: довольно заниматься Райеном! - Следовательно, вся эта история оказалась бессмысленной, - замечаю я. - Еще неизвестно, - твердо возражает американец. - Но вы же сами говорите, что приказ ясный: довольно заниматься Райеном! - Да. Но кто знает, что я получил это распоряжение? Пока оно дойдет до адресата, пройдет несколько дней. А за это время с людьми может случиться все что угодно, в том числе и с Райеном. - Уильям, у меня такое чувство, словно вы снова хватаете меня за горло. - Не волнуйтесь. Вы мне больше не нужны. Отныне события будут развиваться иначе. Придвигаю ногой кухонный табурет и сажусь на него. Хотя я и проглотил чудесную свежую ветчину, колени у меня все еще дрожат от слабости. - Понимаю ваше состояние, - соглашаюсь я, поскольку упомянутая ветчина возвратила мне добродушное настроение. - Затратишь столько времени на служебное задание... - Это не служебное задание, - возражает американец. - Следовательно, самоинициатива? - И не самоинициатива. - Неужели может быть что-то третье? - Вот именно! Представьте себе такое: один из больших шефов приглашает вас прогуляться на автомобиле - выпить с ним на природе по рюмке. И когда вы пьете, он говорит: нет ли у вас желания посетить Германию? Не мешало бы присмотреться к Райену - знаете такого? - выяснить, какую комбинацию он разрабатывает, ведь это великий мастер комбинаций, как и его отец, хотя и не в таких масштабах. Старый Райен теперь стремится получить заказ на изготовление нового самолета. И наверное, получит. Конечно, если его сын не впутается в какой-нибудь скандал... Сеймур замолкает и смотрит на меня: - Понятно? - Посылают охотиться на львов на собственный риск и ответственность. - Вот именно. - Но вы же могли отказаться. - Если бы была возможность отказаться, никто бы не начинал такого разговора. Они заранее знали, что я не откажусь. - Потому что ненавидите Райена. - Ну, ненавижу - это слишком громко сказано. Такие типы заслуживают не больше чем пренебрежение. - Так пренебрегайте им и не пачкайте им руки. Сеймур смотрит на меня, немного сощурившись, словно думает, стоит ил возражать. Потом допивает виски, ставит стакан на стол и закуривает очередную сигарету. - Вчера вы удивлялись, когда я сказал, что избрал эту профессию ради свободы. Вы удивлялись не без основания. Какая может быть свобода, ведь мы, по сути, военные! А теперь, однако, видите, что я прав. Какая свобода? А вот, например, свобода утереть нос мерзавцу из высших кругов. Из самых высоких, Майкл! - И что вам это даст? Если и будет какая-то польза, то, наверное, вашему шефу, который связан с конкурирующей фирмой. - Очевидно. - Так что же вы выигрываете? - Несколько часов хорошего настроения. Разве этого мало? Представляете, как эти напыщенные индюки, Райен-отец и Райен-сын, вытаращат глаза, получив такой удар! - Теперь мне ясно. Вы действительно ненавидите Райена. - Говорил же вам: я его не могу ненавидеть. Я слишком хорошо знаю Райена. Помню еще с университета, а через некоторое время и по секретной службе. Помню это ничтожество, который опережал талантливых только потому, что был наследником одного из молодых капиталистов. - Молодого или старого, какое это имеет значение? - Тут есть один нюанс. Маленький нюанс иногда имеет большое значение. Старые придерживаются определенных правил приличия, Майкл. Старые обогащаются, опираясь на законы, которые они сами создали. А молодые глумятся даже над собственными законами. Коррупция, аферы. После недолгого молчания опять звучит голос Сеймура: - Вот я просто захотел развлечься, почувствовать, что выполнил личную прихоть, свою собственную! Понимаете или нет? Свою, а не указание высшей инстанции. Что хоть раз позволил себе такую роскошь - действовать свободно. - Уильям, - говорю я, - выходит, вы совсем не циник - вы моралист. - Я не моралист, - крутит головой американец. - Моралист, - настаиваю я. - Из категории тех наихудших моралистов, которые не отваживаются признаться в этом даже себе. Я надеялся увидеть Сеймура на следующий день угнетенным и угрюмым, но, очевидно, ошибся. Одеваясь, слышу, как из кухни доносится хриплое пение. Уильям поет. Дожили! - Будете пить растворимый кофе, Майкл? - Это специально для вас, - отвечаю я. - Мод отлично знает, что я не люблю растворимый кофе. Эта женщина обожествляет вас. - Почему вы считаете, что все должны меня ненавидеть? - равнодушно спрашивает американец, переставляя с электрической плитки на стол посудину с кипятком. - Раньше я думал, что вы излучаете опасные лучи, очень вредные для окружающих. Теперь же у меня такое чувство, что ваши отравляющие эманации больше всего отравляют вас самого. Наверное, вы истощены и радиус их действия уменьшился. - С годами все мы меняемся. Наши силы тают, и это вынуждает нас становиться смирнее, даже добродушнее. Я мог бы убедить его, что он мало изменился и вряд ли стал добродушным, но промолчал. Если не обращать внимания на поседевшие волосы, это тот самый Сеймур, герой моих кошмаров. Он поднимается, делает несколько шагов по кухне и останавливается около окна. - Не кажется ли вам, что уже время открыть ставни? - предлагаю я. - Тут можно задохнуться. - Не надо торопиться. Дождемся Мод. Но она не появляется ни в обед, ни после обеда, и мы, потеряв желание разговаривать, ходим, словно звери в клетке, каждый в своей комнате. Садится солнце, когда мой напряженный слух различает гудение мотора. Немного погодя между деревьями выныривает зеленый "мерседес". Мод входит в дом, приветливо улыбаясь, но на ее улыбку Сеймур отвечает сухим замечанием: - Вчера вы не додумались передать через своего Франка газеты. Она достает из сумки газету и протягивает ее Сеймуру. Тот берет и передает мне: - Посмотрите, Альбер. Тем временем он, наверное, успел кивнуть Мод, потому что они вдвоем выходят в комнату американца. Военный совет продолжается минут десять, времени вполне достаточно, чтоб прочитать не только коротенькую заметку от инциденте, но и зарубежные новости. Судя по информации, взрыв на складе произошел в результате короткого замыкания, одна жертва - техник Эрих Прель, найденный на месте происшествия. Других имен не упоминается. Подробностей нет. Ну и хорошо. Откровенно говоря, взрыв в каком-то сарае с устаревшим оружием вряд ли может кого-то взволновать. Старое железо превратилось в обгоревшее железо, только и всего. Кто станет раздувать историю вокруг такой мелочи, к тому же единственная жертва - какой-то техник! Коротенькая заметка, безусловно, прошла сквозь фильтр военной цензуры. Выходит, Сеймур прав. Если и возникнет скандал, то он останется почти не замеченным. Напрасно надеяться, что ты станешь звездой газетной хроники! И все же американские власти разыскивают бельгийца. Возможно, популярность и обошла тебя, но полиция не обойдет. Возможно, на дорогах вокруг контроль и снят, но на пограничных пунктах он, безусловно, действует. Когда разыскивают иностранца, вероятней всего подстерегать его на границе. - Такие, значит, дела, Альбер, - говорит Сеймур, когда они возвращаются в комнату. - Мод нашла вам тихое, спокойное жилище в Майнце. Проведете там несколько дней, пока эта история совсем заглохнет, тем временем вам подготовят канал для побега. И тогда мы вам скажем: бывайте! Увидев, что я намереваюсь возразить, он поднимает руку и добавляет: - Конечно, мы можем попрощаться с вами и сейчас, если вы очень настаиваете. Я же вам сказал, что наша общая деятельность закончилась. Однако не уверен, что вы справитесь сами, имея два паспорта, из которых ни одни не годится. - Хорошо, - соглашаюсь я. - Буду рассчитывать на вашу помощь. - И не ошибетесь. А теперь Мод вывезет вас. Я останусь помыть тарелки. - О, мистер... - восклицает Мод, которая привыкла принимать за чистую монету каждое слово шефа. - Если только ради тарелок... - Идите, идите, - кивает Сеймур. - Сейчас самое удобное время для этой операции. - Сейчас самое удобное время, - повторяет Мод, когда мы направляемся к автомобилю. - Когда едешь очень поздно, вызываешь подозрение. Я собираюсь устроиться на своем привычном "месте мертвеца", однако Мод предупреждает меня: - Не сюда, Альбер. Ложитесь на заднее сиденье и укройтесь этим плащом. Не надо, чтоб вас видели. И еще одно: вы уже не бельгиец. Вы - австриец. Вот ваш паспорт. Конечно, лучше, чтоб не дошло до предъявления паспортов. Она включает мотор, и машина плавно трогается, сворачивает, поднимается вверх и выезжает на шоссе. Такого со мной еще не было - путешествовать в виде ручного багажа, брошенного на заднее сиденье. 9 Просыпаюсь с таким чувством, будто я лежу где-то в саду. Сад за окном шириной во всю стену. Легкий ветерок колышет ветви буйных зарослей, увенчанных огромными розовыми и фиолетовыми цветами, и в помещении чувствуется их благоухание. В дверь стучат, но я не обращаю внимания. Стук становится настойчивей, потом слышен мелодичный женский голос: - Альбер, вы спите? - Да, сплю. Или, точнее, спал. - Да ведь уже девять часов! - Ну и что? Разве мы пойдем в церковь? - Ваш завтрак остынет. - С этого и надо было начинать, милая. Если вы хотите поднять с постели человека, начинайте с завтрака, а не с того, который сейчас час. Через двадцать минут, умывшись и побрившись, я захожу в светлый холл, также украшенный цветами - преимущественно на обоях и занавесках. Однако прежде всего мое внимание привлекает роскошно накрытый стол. - Последние дни мне вас очень недоставало, дорогая Мод. - Знаю, знаю. Садитесь. Наступает сосредоточенное молчание. Когда едят, не разговаривают, об этом можно прочитать в первой - лучшей брошюре о гигиене питания. И, только когда мы, отдав должное горячим блюдам, принимаемся за кофе, я спрашиваю: - Какая программа? - Программа та же: никуда не выходить. - А вы? - Я тоже. Беру газеты и возвращаюсь назад в спальню, где меня ждут цветы и одиночество. Одиночество... Самое дорогое приобретение человека, если верить Мод. Но одно дело - одиночество среди своих и совсем иное - среди чужих. Следующий день, еще один и два дня потом проходят также за чтением газет, которое нарушается дремотой, хождением по комнате и приглашением в определенные часы: "Альбер, кушать подано!" Короче говоря, то же самое положение осады, хотя квартира другая. Все-таки цветы, а самое главное - нет рядом Сеймура, который время от времени входит к тебе в комнату и сообщает, что этот мир надо было бы переделать заново, начав все от амебы. Мод - это, известно, не Сеймур. Она умеет хорошо готовить и не навязывается. И все же, независимо от того, что рядом Мод, а не Сеймур, время проходит очень медленно; газеты изо дня в день напоминают мне, что уже начало августа, а я все еще здесь. "Переждете несколько дней, тем временем вам обеспечат канал..." Сколько дней, какой канал и куда? На эти вопросы может быть множество ответов. Напрасно расспрашивать даму - она ничего не знает. Лишь на пятый день около полуночи ситуация немного изменяется - прибывает Сеймур. - Как-то вы интересовались, люблю ли я музыку, поэтому хочу предложить вам кое-что послушать, - говорит он, вынимая из кармана миниатюрный магнитофон, ставит прибор на столик и, прежде чем нажать на кнопку, добавляет: - Наберитесь терпения. Дуэт немного затянутый. Запись невысокого качества, однако достаточно разборчивая, чтобы сразу же установить, что исполнители дуэта - Райен и Томас. Райен. Как продвигается расследование? Томас. Как же вы хотите, чтоб оно продвигалось? Все настолько ясно, что дальше некуда. Райен. Если бы все было достаточно ясно, вам бы не миновать беды. Томас. Не понимаю. Райен. Вы все отлично понимаете. Если я решил не опровергать вашей версии перед проверочной комиссией, то это было с моей стороны не наивностью, а просто желанием не выставлять напоказ наши семейные ссоры... Томас. Какую это "мою" версию? Райен. Не думаете ли вы, что я так и поверил вашей выдумке о взрыве? Во время взрыва я был на холме, что над базой, откуда прекрасно видно всю территорию базы. Томас. Какое имеет значение, где вы были... Райен. Для вас - решающее. Ведь ваша версия такая: Эрих начал в вас стрелять, вы побежали в канцелярию, и именно тогда случайная пуля немца произвела взрыв. Но, во-первых, выстрелов не было. Во-вторых, если бы вы бежали к канцелярии, я бы вас видел. Томас. К вашему сведению, выстрелы были. Эрих стрелял с глушителем, который потом был найден. Райен. Потому что вы предусмотрительно бросили его в огонь. Это бы ваш глушитель, с ним стреляли вы, и вы сами подорвали склад, выскочив из него в боковую дверь со стороны леса. Именно так: оставили немца проверять товар, сами выскользнули запасным выходом и выстрелили в какую-то взрывчатку, видимо, заранее подложенную где-то в удобном месте. Вы крали, как хотели, уважаемый, и это продолжалось годами. А немец был соучастником некоторых краж, то есть потенциально небезопасный свидетель. Поэтому вы и считаете, что очень удачно избавились от него, не говоря уж о том, что уничтожили и следы своих краж. Во время ревизии вы спишете всю недостачу товара за счет склада, что сгорел, не так ли? Но вы немного опоздали. Томас. Вы имеете право на догадки, но вы все же переборщили... Райен. Не торопитесь, вы еще не все услыхали. Прежде чем отправиться на тот свет, немец пришел ко мне и все рассказал. Мне нетрудно было развязать ему язык. "Сколько вы до сего времени заработали у Томаса?" - спросил я. "Не могу вам точно сказать, не записывал", - ответил он. "А все-таки, в приблизительных цифрах?" - настаивал я. "Сколько вы мне заплатите за такую информацию?" - спросил он. И мы сразу же столковались. Его показания записаны на магнитофон. Томас. Если хотите что-то предложить - предлагайте. Райен. Теперь ваша очередь предлагать, Томас. Единственное, что вы могли бы сделать, это возвратить мне все деньги, которые нажили своими махинациями. Томас. Я хотел бы знать, что вы понимаете под "всеми деньгами". Райен. Я уверен, что сумма немного превышает миллион, так как вы только с Эрихом поделили триста тысяч. Но, чтобы не торговаться, давайте остановимся на миллионе. Томас. О, теперь кое-что прояснилось, по крайней мере для меня. А что касается вас, то в вашей голове до сих пор не рассеялся туман... Райен. Мне не нравится ваш тон... Томас. Боюсь, что факты понравятся вам еще меньше. А они таковы: во-первых, никакой суд не признает прямым доказательством магнитофонную запись. Во-вторых, прямое доказательство все-так есть, и оно - против вас. Это предыдущая фактура, которую вы дали тому бельгийцу. Копия ее у меня. Вы же знаете, что Эрих был лишь мальчиком на побегушках у того бельгийца, и, вопреки разработанной нами версии, Эрих пришел на склад не проверять наличие товара, а получить товар по вашему распоряжению. Райен. По какому распоряжению? Томас. Разве накануне вечером вы лично не сообщили мне, какое количество оружия передать Эриху? Это у меня записано. Райен. Оставьте эту запись себе на память. Я не помню такого разговора. Томас. Конечно. Но когда появится на свет фактура, вам придется вспомнить. Райен. Если не ошибаюсь, речь идет о фактуре для формы, документе, который не имеет никакой ценности. Томас. Как фактура - это правда не документ, но как доказательство - материал первостепенной важности, напечатанный на вашем бланке и выданный на имя Альбера Каре. Райен. А где этот Каре, чтоб подтвердить? Томас. Надеюсь, в ближайшее время будет в наличии и он. Мои люди уже напали на его след. Райен. Смотрите только, чтоб ваших людей не опередили мои люди. Я тоже хочу, чтоб тот бельгиец появился на свет. Его рекомендовали мне вы, Томас! Томас. Не помню такого. Райен. Ваша частичная потеря памяти в данном случае не имеет значения. Каре напомнит. Магнитофончик, легонько свистнув, замолк. Сеймур тушит сигарету, третью подряд, и замечает: - Если бы те двое не были такие пьяные и такие разговорчивые, беседа, наверное, вышла бы намного короче, и тогда бы мы имели ее целиком. А так она не уместилась на пленке, поэтому приходится лишь догадываться, до чего они доторговались. - До того, что им диктует инстинкт самосохранения. - Каждому из них нужны ваши показания, Майкл. Однако обратите внимание: каждый рассчитывает только на часть ваших показаний. Томас хотел бы, чтобы вы молчали о том, что он предложил вас как клиента, а рассказали главным образом о своем соглашении с Райеном. А Райен хотел бы, чтобы вы молчали о соглашении и доскональней рассказали о своих связях с Томасом. - Это вполне логично. - Тогда вам, наверное, понятно и другое: каждый из них попробует прибрать вас к своим рукам, вытянуть необходимые показания, а после этого уничтожить. Не хочу повторяться, Майкл, но последнее время вам страшно не везет. - Почему же? Ведь вы взялись обеспечить мне канал. - Я уже обеспечил его. Только пока что мы не можем воспользоваться им. - Наверное, что-то затормозилось... - Неужели вы не понимаете - мы не можем воспользоваться им, пока эти двое стоят у нас на пути! - И этим, конечно, снова придется заниматься мне. Я понял это еще тогда, когда вы начали забивать мне голову своими разговорами. Мы с вами снова на исходной позиции: возвращаю тебе свободу, но сперва кое-что сделай! - Вы уже на свободе, друг. И не моя вина, что вы не можете воспользоваться ею. - Не выкручивайтесь, Уильям. Вы ставили себе целью расправиться с Райеном, но, получив приказ выйти из игры, снова почувствовали надобность во мне, чтоб закончить игру в вашу пользу. - Вы мне в самом деле нужны для совсем мелкой услуги, и это уже будет в последний раз. - Так, так. Слушаю вас. - Томас и Райен легко не договорятся, Майкл. Райен во что бы то ни стало будет пытаться получить от Томаса кругленькую сумму, а Томас будет упорно сопротивляться. Но в этом же единоборстве силы неравные. Томас будет прижат обстоятельствами, и не исключено, что в конце концов отступит. Этого не должно случиться. Вы должны помочь Томасу, дорогой мой. - Вы не могли выбрать для меня задания отвратительней? - бросаю я. - Мы поможем ему свести счеты с Райеном... и самим собою, - объясняет Сеймур. - Каким образом? - Самым простейшим: дадите ему фактуру, настоящую и окончательную. - Почему я должен ее давать? Отошлите почтой, это его обрадует. - И напугает: значит, в игру включается кто-то третий. И потом, мне нужна Дейзи. Отнесете документ к Дейзи. Сделаете вид, будто опечалены смертью Эриха и взволнованы провалом операции. Подбросьте, что подозреваете в этом Райена, который заграбастал деньги и решил вас обмануть. Размахивайте фактурой как орудием мести. Посоветуйте Дейзи передать ее Томасу, объяснив ему, что фактуру ей оставил на сохранение Эрих. - Если бы фактуру действительно оставил Эрих, Дейзи уже давно должна бы передать ее Томасу. - Да, но отношения между Томасом и Дейзи в данный момент прерваны, об этом позаботилась Сандра. Дейзи будет счастлива, что ей представляется возможность помочь Томасу и возвратить его себе как возможного жениха. Поэтому ваше задание будет значительно облегчено. - Это все? - Есть еще одна маленькая техническая мелочь, о ней вам расскажет Мод. Надо в квартире Дейзи пристроить микрофон. - Я удивлен вашим поведением. Не понимаю, почему вы уделяете столько внимания борьбе двух ничтожеств. - Сами по себе Райен и Томас - ничто, - признает Сеймур. - Но когда за спиной одного мафия "Интерармко", а за другим - люди из военной разведки, эти ничтожества приобретают определенный вес. Он выпускает к потолку струйку дыма и говорит, будто размышляя вслух: - Мне всегда это казалось абсурдным, но что поделаешь: ничтожество, включенное в систему, становится уж силой. - Вы утверждаете, что за Райеном стоит "Интерармко", а за Томасом - военная разведка. Что же выигрываю я, когда эти двое выйдут из строя? Разве это расчистит мне путь? - Послушайте, дорогой мой: люди, которые разыскивают вас, не выполняют служебного задания - они делают услугу лично Райену и Томасу. Когда же эти двое отойдут туда, где им давно место, вы никому больше не будете нужны. Иногда, бреясь перед зеркалом, я удивляюсь: неужели вот тот человек напротив - это я? Что общего может быть у меня с этим довольно угрюмым седым типом, сощуренные глаза которого смотрят на меня недоверчиво, словно не знают, кто я такой! Единственное утешение, что бритье - процедура непродолжительная, не надо долго любоваться своей физиономией. Итак, стою под душем, кручу краны, ощущаю достоинство холодной воды: следует быть бодрым - ведь впереди у меня встреча с Дейзи. Во время завтрака Мод со своим надоедливым педантизмом снова повторяет мне, где вход, какой этаж, где звонок, не забывая добавить и некоторые советы, как мне вести себя с Дейзи, учитывая ее красоту. - Вести себя совсем непринужденно, она любит таких. Можно плести какие-то глупости, я уверена, что это ей понравится. И не забывайте о микрофончике. Лучше всего спрятать его между сиденьем и спинкой кресла. - Нашли место! - На всякий случай заметьте ей между прочим, что вы сегодня же уезжаете. Пусть Дейзи думает, что вы исчезли бесследно. - Не исключено, что так и случится. - Ни о чем не волнуйтесь. Я буду рядом. - Где именно? - Не перенапрягайте мозг лишними мелочами. Вам достаточно знать, что вы не один. Ровно в десять часов утра я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и нажимаю на кнопку звонка. Дверь открывается сразу же. - Ах, какая неожиданность! - восклицает она, узнав меня. Холл в который заводит меня Дейзи, не имеет ничего общего с роскошной обстановкой Сандры. На стенах афиши "Сантаны", "Спейса" и других модных ансамблей, под стенкой низенький диван, на полу стереопроигрыватель, стопы граммофонных пластинок, полбутылки виски и разнообразные предметы верхней и нижней женской одежды. - Садитесь куда хотите, пока я тут немного наведу порядок, - говорит хозяйка. - Что вас привело? - спрашивает она, распихав тряпки по углам. - Меня привело... Не знаю, не прозвучит ли это для вас... Меня привело неодолимое желание. - Сексуальной близости? - Точнее сказать - стремление отомстить... - Это становиться интересным, - констатирует Дейзи, садясь на диван рядом со мной. - Эта бессмысленная история привела к гибели Эриха, - начинаю я. Однако девушка сразу же обрывает меня: - Не будем тревожить мертвых. - Но я потерял довольно кругленькую сумму. Мне неудобно даже называть ее. - Ну и не называйте. - А во всем виноват тот... извините за выражение, мошенник... этот подлый тип - Райен. - Когда кто-то терпит убытки, надо, чтоб кто-то от этого имел прибыль, - философски подытоживает Дейзи. - Это не прибыль, а грабеж, - возражаю я. - Вы начинаете мне надоедать. Дебютировали интересно, а теперь морочите голову своими финансовыми проблемами. - Неизбежное вступление, - спешу извиниться я. - А теперь перейдем к сути... - Переходите. - Одним словом, я решил отомстить Райену. - Похвальное намерение, - соглашается она. - Преступление должно быть наказано. Так сказал еще Достоевский. Но я же не Достоевский, и эти проблемы меня не интересуют. К тому же мне назначила время моя парикмахерша. Она намеревается подняться, но не успевает, потому что я галантно беру ее талию и снов сажаю на диван. - Вы меня обнимаете? - встревоженно сводит брови девушка. - Что бы это означало? - Да этого я еще не дошел. Стараюсь овладеть собой... - Успеете. - ...потому что хочу объяснить вам: хотя вы и не Достоевский, но этот вопрос все же касается вас. - Вот как? - Точнее, он касается вашего друга Томаса. - Томас мне не друг. Он сердится на меня, я на него. Мы поссорились. - Вот вам и повод помириться. - Откуда вы знаете, что я хочу с ним мириться? - Хорошо, тогда оставьте его Сандре. - Видали! Вы, оказывается, знакомы с тем, что вас не касается. - Касается! И именно поэтому я стараюсь объяснить вам, что у нас общие интересы. Райен хочет ликвидировать Томаса. А у меня есть документ, при помощи которого Томас может уничтожить Райена. Понятно или нет? - Нет. Она прикидывается глупее, чем есть на самом деле, но уже проявляет заинтересованность. Коротко рассказываю ей о фактуре, делая ударение на практическом значении этой бумажки. - С помощью этого документа Томас устранит Райена, а вы устраните Сандру. - Не исключено, - соглашается Дейзи. - Только почему вы сами не передадите фактуру Томасу? Глупая, да не совсем. - По очень простой причине: теперь мои отношения с Томасом такие же, как и ваши. Он меня не примет и не выслушает или же отнесется с недоверием... - А что, я доверчивая?.. - Разумеется, - говорю я, - вы объясните, что фактуру вам оставил на сохранение Эрих на тот случай, если с ним что-то случится; вы долго колебались, не зная, что с ней делать, и наконец решили отнести Томасу, хотя он этого и не заслуживает. - Собственно, почему бы и не занести? - Дейзи ерошит свои волосы. - В конце концов, если она ему не нужна, пусть сожжет. - Сжечь? Да он вам ноги будет целовать, как только увидит ее! - Пусть сперва я разрешу ему, - бросает девушка, но возможность того, что Томас будет целовать ей ноги, ее явно привлекает. Она кажется мне такой легкомысленной, что я решаю на всякий случай проинструктировать ее в деталях, предупредив, чтобы она никому не показывала фактуру и не рассказывала о моем визите. - Довольно! Вы надоели мне! - вздыхает девушка. - Что вы будете пить? - Ничего, - хочу я ответить, но вовремя вспоминаю, что еще не спрятал в кресло микрофончик, так как в холле нет и намека на кресло. - Да, - киваю ей, - немного выпью, а то, как вы подсели ко мне, я словно сам не свой сделался... - Вы не страдаете отсутствием вкуса, хотя вы и старомодный, - признает девушка. И, оглянувшись, тихо добавляет: - Где-то тут были рюмки... А впрочем, нет, я отнесла их на кухню. Она идет на кухню, я тоже поднимаюсь с дивана. Теперь или никогда! Тайник найден: ниша с радиатором парового отопления, закрытым деревянными решетками. Просовываю руку и опускаю миниатюрное устройство на радиатор. Вряд ли кто-нибудь найдет его тут, по крайней мере до осени. - А отсюда открывается чудесный пейзаж, - замечаю я, когда возвращается Дейзи и видит меня возле окна. - Никогда не обращала внимания, - безразлично отвечает она. - Мне больше нравится, когда на окнах занавески. Дейзи ставит рюмки со льдом на пол около дивана и берет бутылку. - Сколько? - Как и себе. Она щедро наливает и поднимает рюмку. Я следую ее примеру, немного отпиваю. - Нежели вам не нравится - садик и цветы? - Почему же? Но достаточно того, что это мои цветы. Достаточно знать, что они около моего дома. Как надоедает жить в неопределенности! Сегодня тут, завтра там, сегодня с одним, завтра с другим. - Разнообразие. - Разнообразие приятно только тогда, когда ты этого хочешь, а не по принуждению. Садитесь, чего торчите! Сажусь. И моя надежда на то, что все ограничится рюмкой виски, летит кувырком. Дейзи, видимо, считает, что я очень манерный, жду приглашения, а это займет много времени, поэтому берет инициативу в свои руки. Девушка поглядывает на свои часы и соскакивает с дивана. - С вами было очень хорошо, я бы сказала даже, чудесно, учитывая ваш возраст, однако теперь вам надо идти. - Конечно, парикмахерша, - вспоминаю я и тоже поднимаюсь. - Парикмахершу придется отложить, у меня еще одна встреча. - Через две минуты меня тут не будет. - Тогда до свидания, или до встречи при случае, или же... Одним словом, прощайте! Мне надо под душ. Она выходит, я наскоро привожу себя в порядок и оставляю квартиру, представив себе, как где-то поблизости бедняжка Мод вот уже два часа ждет меня. Выходя из дома, я сталкиваюсь с молодым субъектом, лицо которого мне будто бы знакомо. Хочу обойти его, но субъект хватает меня за локоть. - Герр Каре? - спрашивает он, преграждая мне путь. Возможно, это просто невинная фамильярность, поэтому она вызывает с моей стороны также невинный жест - я довольно энергично отталкиваю его и останавливаюсь. - Чем могу быть полезен? - Вы меня не узнаете? - Ах да, - вспоминаю я и вежливо улыбаюсь. - Вы были помощником у Томаса... мистер... - Мистер Мур, - подсказывает он. - Да, да, мистер Мур. Очень было приятно, - говорю я и иду дальше. Но, оказывается, фамильярность Мура не такая уж невинная, ибо он снова оказывается передо мной - видимо, забыл, куда шел. - Как хорошо, что я вас встретил. Мой шеф, мистер Томас, очень хочет видеть вас. - Мне тоже будет приятно, - любезно киваю я. - Пусть позвонит. Я остановился в "Хилтоне". Успеваю сделать еще три шага к зеленому "мерседесу", что стоит вблизи, прежде чем Мур во второй раз преграждает мне путь. - Не сочтите это за нахальство, но я предлагаю сейчас же подскочить к нему. Это совсем близко. - Очень сожалею, но сейчас у меня нет настроения. - И я снова, на этот раз энергичней, отстраняю назойливого человека. До "мерседеса" еще пять шагов. Но Мур в третий раз стоит передо мной: - Так, говорите, остановились в "Хилтоне"? - Вот именно. - Однако вы там не зарегистрированы. - Ваша информация устарела, друг. Я прибыл сегодня утром. А впрочем, чему обязан таким вниманием к своей персоне: вы меня разыскиваете по гостиницам? - Служба, - вздыхает Мур. - Я из военной полиции. - Надо было с этого и начинать, - замечаю я, уже в который раз отстраняя его, - а не играть в светские приглашения. - Не старайтесь оттолкнуть меня, - в голосе его звучит угроза. - А вы не пытайтесь меня остановить. - Говорю же вам: я из военной полиции. - Откуда мне знать, кто вы такой? Вместо ответа Мур вынимает служебное удостоверение и сует мне под нос. - Это другое дело, - бормочу я. - Теперь я вам верю. Следовательно, занимайтесь своим делом. Я в вашей армии не служу, поэтому ваша полиция мне не указ! - Есть еще и другая полиция! - напоминает Мур. - Конечно. Обращайтесь к ней. На этот раз я отталкиваю его уже совсем грубо, он чуть не падает. До "мерседеса" остается еще два шага, когда Мур снова догоняет меня. Из-под его серого старого пиджака незаметно высовывается дуло маленького "люгера". - Стойте, Каре! В ответ я прыгаю к автомобилю, открываю дверцу, сажусь за руль, включаю мотор и с места даю полный ход. "Я буду совсем рядом", - сказала дама. Однако улица пустая, если не принимать во внимание двух пожилых женщин с хозяйственными сумками, которые остановились на углу поболтать. Безликая улица в безликом жилом квартале с двумя рядами припаркованных автомашин. Если бы Мод была в каком-то из этих автомобилей или где-то в подворотне ближайшего дома, она бы подала мне знак. Не исключено, что она уже ушла, устав меня ждать. Эти мысли возникают у меня между прочим, пока я мчусь узким проходом между автомобилями. Потом мысли о Мод вообще перестают меня волновать, мое внимание привлекает одна из автомашин, которая следует за мной. Сворачиваю на первом же перекрестке и вижу, что серый БМВ едет сзади. Энергично нажимаю на акселератор, рискуя наскочить на случайного прохожего. Машина сзади также увеличивает скорость. Снова поворот. Потом еще один. И тут я вижу еще один БМВ, над рулем тупая физиономия Мура. Сильнее нажимаю на педаль газа, но черный автомобиль Мура неотступно едет за мной. На следующем перекрестке собираюсь свернуть, но там улица с односторонним движением. А дальше... Дальше бульвар: светофоры, пешеходные дорожки, полицейские - конец высоким скоростям, если не хочешь, удирая от военных властей, попасть в руки федеральных. Выезжаю на бульвар и снова вижу серый БМВ, на этот раз уже впереди. Вряд ли стоит напоминать, что черный автомобиль до сего времени сзади. Эти типы, наверное, поддерживают между собой радиосвязь. Очевидно также, что их не двое, а трое, потому что немного погодя появляется желтый "порше", равняется со мной и уже не отстает. Я словно в пакете. Еду помедленней. Это вынуждает моих конвоиров также уменьшить скорость, что вызывает нарекая водителей сзади нас, особенно по адресу желтого "порше". Некоторые машины сигналят, но безрезультатно. У человека, что сидит за рулем "порше", такое же тупое и нахальное выражение, как и у Мура. Конечно, на этих людей звуковые эффекты не влияют. Положение кажется безнадежным. Но совсем безвыходных положений не бывает, поэтому я и дальше спокойно продвигаюсь в центре "пакета", внимательно следя за обстановкой. Наверное, если бы я немного лучше знал Майнц, то эта троица уже только бы меня и видела, но что поделаешь - нельзя знать все города как свои пять пальцев. Долгожданный случай возникает перед одним из светофоров. На стоянке около тротуара освободилось место, и я немедленно приткнулся там, давая возможность серому БМВ проскочить перекресток, а двум другим глупцам ломать себе голову над тем, что им делать, - ведь не может автомобиль остановиться ни с того ни с сего на шоссе с оживленным движением, да еще на глазах у полицейского! Следовательно, я припарковался, а они - хочешь не хочешь - едут дальше в общем потоке. Мгновенно трогаюсь снова, сворачиваю направо и поддаю газу. Плохо, что на центральных улицах нельзя все время жать на акселератор, ибо впереди едут другие автомобили. Плохо и то, что я уже не знаю, где я, потерял всякую ориентацию. А хуже всего, что в бензобаке осталось совсем мало горючего. Снова сворачиваю направо и наконец оказываюсь в более или менее знакомых местах. Улица спускается вниз, через нее переброшен бетонный мост. Припоминаю эту улицу. Она ведет к окружному бульвару. Знакомые места и... знакомые люди. На следующем перекрестке передо мной неожиданно выскакивает желтый "порше", а на хвосте снова висит Мур. Серый БМВ тоже не опоздал подпереть меня слева. Мои спутники поменялись местами, что же касается всего остального, компания не изменилась. Ничего общего с той погоней в приключенческих фильмах с перевертыванием, опасными поворотами, космическими скоростями и адским визжанием тормозов. Три автомобиля медленно продвигаются вперед, только я в немного неудобном положении: никак не могу разорвать этот "пакет". А может, все-таки есть какой-то выход? За несколько метров до выезда на окружной бульвар включаю правый поворот - все вполне нормально, тут обязательный поворот направо. "Порше" впереди делает то же самое и поворачивает, как этого требует знак, а я, пренебрегая знаком, нарушаю правила. Теперь я могу увеличить скорость и направиться к "Хилтону". Снова включаю правый поворот, надеясь немного сбить с толку преследователей. Мне надо выиграть несколько секунд, не больше, но где ты их возьмешь! Стремительно сворачиваю на аллею, что ведет к гостинице, так же стремительно миную центральный вход, снов оказываются на бульваре. Двигаясь теперь в обратном направлении, резко сворачиваю к "Хилтону" и въезжаю в гостиницу или, точнее, в ее подземный гараж. Ставлю "мерседес" на первое свободное место, что попадается мне на глаза, выскакиваю из автомобиля, прыгаю в лифт и оказываюсь в холле. Тут и посетители трех ресторанов, и группы туристов. Следовательно, для меня не составляло никаких трудностей, бросив взгляд на центральный вход, выскользнуть сквозь служебную дверь. Хоть моих преследователей нигде не видно, все же не думаю, что своим внезапным маневром я выиграл больше нескольких минут. Они, видимо, уже обнаружили мой автомобиль и в эту минуту, возможно, ищут меня в холле. Поэтому надо немедленно скрываться. Единственное спасение - добраться до большого пешеходного путепровода, ведущего к центру города. Этот вариант мною предусмотрен с самого начала, поэтому не теряю времени на лишние размышления и под прикрытием прибрежной растительности подкрадываюсь к лестнице путепровода. Там, наверху, построен большой бетонный павильон, который при случае используют для ярмарок. Изучаю задние двери павильона. Одна из них отперта. Втискиваюсь через полуоткрытую дверь в коридорчик. В тесном помещении есть еще одна дверь, я без особых усилий открываю ее и убеждаюсь, что она ведет в просторный пустой зал. Закрываю дверь и снова забираюсь в тесную полутьму. Не прошло и десяти минут, как я почувствовал, что обливаюсь потом и могу растаять от жары - такая адская духота в этом темном коридоре. Ко всему еще свалена какая-то коробка с нитрокрасками: от них несет ацетоном. И я решаю приоткрыть дверь в зал. Но вдруг она открывается сами, и на пороге стоит мужчина сером костюме. - Вот вы где! - восклицает Мур. - А я уже подумал, не случилось ли что с вами. Он выхватывает пистолет. Одного взгляда достаточно, чтобы установить, что это не тот нескладный "люгер", а какая новейшая модель. - Довольно фокусов, - цедит сквозь зубы нежданный гость. - Пойдем. - На улице страшная духота, - возражаю я, стараясь оценить обстановку. - Не переигрывайте, Каре. Вы вынудите меня стрелять! - Тут, в центре Майнца, среди белого дня! Вы же еще не сошли с ума. - Этот пистолет, чтоб вы знали, стреляет без шума и без пуль. В тело входит маленькая ампулка со смертоносной жикостью, которая быстро растворяется в организме, в мертвом теле не оставляет никаких следов. Итак, пойдем. - Э, нет! Мур в сложном положении. Ему ведь надо вывести меня отсюда, а не продырявить. - Зачем вы все усложняете? - спрашивает он уже другим тоном. - Нам необходимы от вас лишь некоторые сведения. Одна маленькая справка, понимаете или нет? - Только и всего? - выкрикиваю я. - Тогда спрашивайте! Мур раздраженно смотрит на меня, но во взгляде его заметно колебание. Не выпуская пистолета, направленного мне в грудь, он левой рукой достает из кармана портативный магнитофончик. - Хорошо, Каре! Рискуя тем, что у меня могут возникнуть неприятности, я облегчу ваше дело. Если вы будете точны в своих ответах, я отпущу вас и вы еще успеете к обеду. Скажите мне, заключали ли вы с Райеном соглашение об оружии? - Конечно. - На какое количество? Добросовестно перечисляю количество оружия. - Какая цена? - Понимаете: цены - это вопрос сложный. Райен настаивал, чтобы я платил по высоким расценкам, а в фактуру должны быть записаны более низкие. - Интересно. Какие же были первые цены и какие - вторые? Сообщаю и это. Сеймур должен был бы быть доволен. Еще несколько камешков летят в огород Райена. Вопросы сыплются один за другим. - Выплатили ли вы ему указанную сумму? - А что же я должен был делать... - Отвечайте конкретнее. - Конечно, выплатил. - Как вы платили? - А как платят? Достаешь деньги и платишь. - Хотите сказать - наличными? - Конечно, наличными, в долларах, пачками по десять тысяч, если вам нужны и такие детали. Наконец ставится вопрос, которого я давно ждал: - Кто за вами стоит? - Не понимаю. - Не пытайтесь уверять меня, что вы работаете только на себя. Так я повторяю: кто стоит за вами? Его тон снова становится угрожающим. Вытянув из меня необходимые данные, Мур может позволить себе на десерт и этот аттракцион - выстрелить в меня ампулой. - Вы что, оглохли? - грубо кричит он. - Говорите, кто стоит у вас за спиной! Лучше посмотрите, кто у вас за спиной, хочется мне ответить, но это уже становится лишним. В дверях появляется Сеймур. Удар кулаком - и Мур падает на пол, покрытый синтетическим ковром. Американец наклоняется и быстренько проверяет карманы Мура. - Где-то тут поблизости еще двое его друзей, - предупреждаю я. - Они уже не тут, - отвечает Сеймур, не прерывая осмотра. - А "мерседес" остался в "Хилтоне". - Пусть там постоит. В данный момент им нельзя пользоваться. - Мод куда-то исчезла. - Если бы она исчезла, меня бы тут не было, - возражает американец. - Она ждет нас на той стороне моста. В конце путепровода я в самом деле встречаю Мод, но мне необходимо время, чтобы убедиться, что это она. Изменена прическа, ярко накрашены губы, нацеплены огромные темные очки. Она ведет меня к серо-стальному "мерседесу", который стоит невдалеке, и через минуту мы уже едем. - Наверное, вам не по вкусу такие опасные игры, - замечаю я. - Мне по душе вкусная пища, Альбер. А если вспомнить, что у нас дома лишь холодная ветчина... 10 - Довольно о вашем Сеймуре, - говорю я с преувеличенным возмущением. - Он просто авантюрист. - И с жадностью набрасываюсь на гусиный паштет. - Вы неблагодарный тип, - возражает Мод и, в свою очередь, налегает на паштет. - Судя по тому, что вы рассказали, Сеймур вытащил вас из могилы. - Да. После того как сперва толкнул туда. - Но с вами же ничего не случилось! Что вам еще надо? Говоря это, она откусывает большой кусок бутерброда и с осуждением смотрит на меня. - Вы могли бы знать о том, что Мур ходит к Дейзи. Мод прожевывает кусок, затем говорит: - Возможно, мы об этом и знали. - Надо было знать также, что Мур придет к Дейзи именно сегодня. - Возможно, знали и это. - Следовательно, Сеймур сознательно подтолкнул меня в руки Мура, чтобы я дал нужные показания и помог Томасу в единоборстве с Райеном. Дама не торопится с ответом - она берет еще один бутерброд и старательно жует. - Думаю, ваши подозрения неосновательны. Мур явился в двенадцать часов, а вы пришли к Дейзи в десять. Никто не принуждал вас превращать служебный визит в оргию. - Если бы Сеймур не хотел, чтобы я попал в руки Мура, он начал бы свою спасательную операцию немного раньше, а именно - когда я только вышел из дома Дейзи. - Это было невозможно, Альбер! - Вы же обещали быть "совсем рядом"! - Я и была совсем рядом. В ста метра от вас, в том же сером "мерседесе". Только если вы думаете, что шеф сидел рядом... - Где же был он? - Он был в своей машине на соседней улице. Мы с ним поддерживали связь... Вы знаете как. - Понятно, - киваю я. - Вам обоим я обязан тем, что родился во второй раз. - Неужели вы родились во второй раз? - удивляется Мод, отпивая из чашки молоко. - Что вы хотите этим сказать? - Думаю, что вы рождались по крайней мере раз десять. - Возможно, вы правы. Торговля оружием - опасная профессия. - Вы не торговец оружием, Альбер, - возражает женщина, глядя на меня спокойными темными глазами. - Конечно. Официально я торгую стеклянными изделиями. - Вы вообще не торговец, Альбер. Разве что информацией. - Еще немного - и вы сделаете из меня агента Москвы. - Этого я не говорю. Но думаю, что вы все-таки чей-то агент. Жарища длится два месяца, столбик термометра прыгает за цифру 30, и газеты пишут, что такого жаркого лета не было уже сто лет. Моя спальня находится с северной стороны, а садовая клумба под окном, которую старательно поливает Мод, наполняет комнату влажными запахами цветов. Поэтому люблю уединяться тут в обществе газет и своих маленьких проблем. Итак, Сеймур прав, по крайней мере, в одном: меня в самом деле разыскивают и собираются ликвидировать. А отсюда выходит, что американец прав и в другом: главное условие для успеха побега - устранить с моего пути Томаса и Райена. Хорошо, что Уильям так рьяно занялся этим делом, но плохо, что он, как всегда, действует не собственными руками, а использует меня или Мод - пешек, которых он держит, пока они ему нужны, и которыми легко пожертвует. Иногда мне кажется, что вся эта история для него не больше чем игра. Опасная и бессмысленная игра. А возможно, и что-то другое. Скажем, стремление к самовыражению. Отголосок давно забытого, похороненного чувства морали в аморальном мире. Неожиданная вспышка возмущения у циника, неспособного на нормальные эмоции. В конце концов это его дело. Плохо только, что комбинации придумывает он, а выполнять приходится мне. Приносит фальшивые доллары, а сбываю их я. Бьет Мура, а в случае чего за это снова-таки отвечать буду я. Сводит счеты с Томасом и Райеном, а они и их друзья охотятся за мной. И, если Сеймур не одолеет этих двух мошенников, вся их банда набросится на меня. Если же одолеет... Если одолеет, то я не удивлюсь, если он заявит: "Очень сожалею, очень, но канал до сих пор закрыт. Трогайтесь сами с двумя вашими паспортами, ни один из которых не годен". И бросит меня. Или выдвинет последнее предложение, которое уже выдвигал в Копенгагене: не хотите погибнуть - переходите ко мне. В моем учреждении найдется место и для вас. Очень опасно забывать, что Сеймур - противник. Противник, не похожий на других. Другие, все те, кого я встречал на своем пути на протяжении последних лет, намного проще. С ними легче: устраняешь противника из игры, если он тебя не устранил. При этом рискуешь только получить пулю - и не больше; все по правилам игры. Противник... С годами их насобиралось у меня порядочно. Полковник Дуглас и его человек, который прибыл ликвидировать меня в Париже; Эвен, Уорнер и Райман из той длинной запутанной истории в Амстердаме; Дрей и Нортон, которые, каждый по своей линии, готовили мне некролог в Лондоне; Ральф Бетон, что обещал рассчитаться со мной в Берне... Я не вспоминаю про других, тех, с которыми я не встречался с глазу на глаз, но они, склонившись над моим досье, мудрили в своих кабинетах над тем, где и как меня похоронить. Пестрая галерея типов, некоторые совсем не стандартные, некоторые придерживаются определенных убеждений о чести и морали, но все они небезразличны к шелесту банкнотов. Трусливые бюрократы или авантюристы, интеллектуалы или снайперы, они были страшно банальны в своих побуждениях и реакциях. В случае опасности сберечь собственную шкуру, потому что она у тебя одна. На случай катастроф спасти свое служебное реноме, ибо на нем основывается твое жалованье и положение в обществе. А при удобном случае положить себе что-то в карман - ведь надо думать и о старости. А этому типу, оказывается, несвойственны тривиальные стремления. Он рискует собственной шкурой, ставит на карту свою карьеру и, словно глухарь, совсем не реагирует на шелест банкнотов. Не стоит допытываться, в чем состоит его движущая сила - ведь он уже давно дал мне понять, что ее нет. Но разве можно находиться в постоянном движении без мотора? Это просто какая-то аномалия по имени Уильям Сеймур. "Аномалия" появляется лишь на третий вечер после моей встречи с Дейзи. Он усаживается в кресле напротив меня, небрежно отодвигает поднос с рюмками достает из кармана уже знакомый мне портативный магнитофончик. - Маленький дуэт? - А почему бы и нет? Говорят, музыка облагораживает. - Конечно, - подтверждает Сеймур. - Особенно такая. Он нажимает кнопку: Райен. В тот день вы не сказали мне, что, кроме фактуры для формы, имеете и окончательную фактуру. Томас. Не считал нужным класть ее в карман, идя к вам в дом. Райен. Ибо у вас был только один-единственный экземпляр... Томас. Да. Райен. Могу ли я все-таки посмотреть на ваш экземпляр? Томас. Прошу! Именно для этого я вас и пригласил. (Пауза.) Райен. Гм. Так. Это в самом деле кое-что меняет. Томас. Кое-что? Райен. Не забывайте, что того бельгийца прислали ко мне вы. Томас. Не будем спорить о том, чего нельзя доказать. Райен. То, что не доказано сегодня, завтра может быть доказано и подтверждено документами. Я говорил вам, что мои люди активно занимаются этим вопросом. Между прочим, уже установлено, что соглашение вашего Каре и той африканской республики - это блеф. Оружие было предназначено для других, есть все основания полагать, что этот инцидент может перерасти в политический скандал. Томас. Искренне вам сочувствую. Райен. Благодарю. Но не забывайте посочувствовать и себе. Инициатива шла от вас, Томас. И это очень скоро также будет установлено. Томас. Я думал, что вы пришли с серьезными намерениями. Райен. Мои намерения вполне серьезны. Но, как я вам уже говорил, каждый разговор с вами связан с обременительными и совсем лишними проволочками только потому, что вы не хотите видеть очевидное. Томас. Очевидное - это фактура, которую я вам показал. Единственный неоспоримый факт во всей этой путанице. Райен. Вы забыли про запись, что хранится в моем сейфе. Томас. О, если говорить о записи, то у меня есть значительно интереснее. Райен. Какие именно? Томас. Это уже другая тема. Сейчас речь идет о фактуре. Если мы достигнем какого-то согласия, сможем поговорить и про запись. Райен. Хотите сказать, что после этого шантажа вы преподнесете мне еще и другой? Томас. Я не шантажист. Я честный делец. И могу наперед заверить вас, что, если мы заключаем соглашение, я подарю вам эту запись. Впечатляющая запись, мистер. Только не угрожайте мне политическим скандалом. Я человек военный, и политика меня не интересует. Райен. Верю вам. Но не знаю, поверят ли другие. Томас. Еще бы, другие поверят только вам. Райен. Признаюсь, что я тоже оказываюсь в неприятном положении. Однако думаю, вам известно, что в силу определенных обстоятельств я могу рассчитывать на поддержку в высоких сферах. Томас. Скажу вам по большому секрету, что я тоже имею влиятельных друзей. А поскольку разговор не по моей вине перешел в иное русло, предлагаю остановить его. Райен. Я бы хотел все-таки услыхать ваши условия. Томас. Наконец. Мои условия, мистер, более приемлемы, чем ваши. Из обозначенной в этом документе суммы, которую вы положили себе в карман, считаю нормальным получить половину. Райен. Половину? Но это же очень много! Томас. Именно так: для одного человека много, поэтому я предлагаю вам разделить ее. Райен. Это же настоящий грабеж! Томас. Что-то похоже. Вы грабите "Интерармко", я граблю вас... Но что поделаешь. Так ведется. Райен. Как деловой человек, я согласен заплатить вам за документ, только в границах разумного. Томас. То есть? Райен. Сто тысяч! Томас. Оставьте их себе. И на этом поставим точку. Боюсь, что вы совсем не деловой человек. Райен. Наоборот. Я даже соглашаюсь на некоторое уточнение, только при одном условии: сперва я хочу услыхать вашу запись, если такая вообще существует. Томас. О, то исключительная запись, я уже вам сказал. Каре свидетельствует против Райена: как было заключено соглашение, сколько денег он выплатил ему наличными, вообще все подробности. Райен. Какая нелепость! Томас. С вами в самом деле трудно разговаривать. Запись хранится у меня в сейфе, в пяти шагах отсюда. Райен. Вы хотите сказать, что нашли Каре? Томас. Именно. Райен. Где именно? Томас. Там, где и надеялись, - в Кельне, где его постоянное убежище. Райен. И теперь он в ваших руках? Томас. Я не обязан перед вами отчитываться. Могу только сказать, что Каре уже вне вашей сферы действия. Райен. Вы его убрали... Томас. Не будем вдаваться в лишние детали. (Короткая пауза.) Райен. Хорошо. Предложите разумную сумму и принесите запись. Томас. Сумма уже назначена, мистер. И снижения не будет - можете мне поверить. (Пауза, на этот раз более длительная.) Райен. Хорошо. Я вам выплачу эту сумму, вы даете мне фактуру и запись. Но и фактура, и запись - это же копии, следовательно, вам ничего не стоит завтра снова прийти ко мне и требовать что-то еще. Короче говоря, обычная механика цепного шантажа. Томас. Повторяю, я не шантажист. Я занимаюсь честными соглашениями. Райен. Ваше представление о честности мне известно еще со времен той нигерийской аферы. Помните? Томас. Не знаю, как вас убедить, что у меня нет других копий. Райен. Не надо меня убеждать. Все равно я вам не поверю. Поэтому предлагаю очень простой выход: я вам даю деньги, а вы мне - расписку. Таким образом, мы с вами будем связаны до самой могилы, как сиамские близнецы. Томас. Для меня большая честь быть связанным с таким человеком, как вы... Но только чтоб до могилы... Райен. Иного выхода нет, Томас. Никто на моем месте не поступил бы иначе. Сознаюсь, что такое решение неудобно для нас обоих и в то же время одинаково устраивает нас. (Короткая пауза.) Томас. Хорошо, я согласен. Пойдем за деньгами. Райен. В такое время? Деньги у меня в служебном сейфе. Придете завтра, принесете документы, напишете расписку и получите деньги. Такую фантастическую сумму!.. Томас. Я согласен и на это. Завтра в одиннадцать вас устраивает? Райен. Всегда к вашим услугам... Еще несколько незначительных фраз, и пленка кончается. - Хочу услышать ваше мнение, - говорит Сеймур, пряча магнитофончик и закуривая очередную сигарету. - Думаю, что Райен очень легко согласился на такую сумму. - Вы правы. - Это наталкивает меня на мысль, что выплата вряд ли состоится. - А почему? У него два чемодана долларов, и, наверное, он уже имел возможность убедиться, что банкноты фальшивые. - Расписка Томаса тоже недорого стоит, - замечаю я. - Еще меньше будет стоить она, когда Томас обнаружит, что получил чемодан фальшивых долларов. - Правильно. Томас понимает, что Райен вряд ли воспользуется распиской, которая разоблачает его самого. И, когда Томас увидит, что его обманули, шантаж начнется снова. - Хотите сказать, что для Райена история с платежом - это лишь способ выиграть врем? - Нет. Райен в самом деле заплатит ему. Интересно только, когда и как? Сеймур пытливо смотрит на меня. - Не хотели бы вы присутствовать во время этого расчета, Майкл? - Я уже говорил вам: вся эта история меня совсем не интересует. - Ах да, я забыл, что вы готовы даже рисковать жизнью только в том случае, если видите в этом смысл. - А как же иначе? - Просто так: если жизнь чего-то стоит, то лишь потому, что ею можно рисковать. Но что поделаешь - человек часто ценит что-то лишь тогда, когда существует опасность потерять это "что-то". - Интересно, рискнули бы вы жизнью, когда бы надо было сделать добро? - А что делаем сейчас мы с вами, Майкл? Мы преследуем двух выродков. Боремся со злом. - Вы боретесь не потому, что это зло, а просто ради борьбы. - Возможно. Но разве я виновен в том, что философия и до сего времени не удосужилась объяснить, что такое зло и что - добро? - Не надо усложнять. Существует еще и мораль. - Какая, например? Ваша или та, из древних заповедей? Вашей морали я не понимаю. А что касается заповедей, то они, как и все моральные нормы, - выдумка корыстолюбивых людей. Когда вы слышите: "Не укради!" - можете быть уверены, что это придумал человек, который не раз крал, иначе этот вопрос его не волновал бы. И когда кто-то вам советует: "Не прелюбодействуй!" - знайте, что он имеет красивую жену и боится стать рогоносцем. А что касается заповеди: "Чти отца своего и мать свою" - то ее провозгласили родители, у которых не было абсолютно никаких оснований быть чтимыми. - Но существуют же еще и другие нормы. - Например? - Скажем, "Люби ближнего своего". - Кто этот ближний, Майкл? Райен или Томас? И почему я обязательно должен его любить? Вы, например, меня любите? - Ваш вопрос довольно бестактен. - А какой же он может быть, когда речь идет о добре и зле, о категориях непримиримых, как свет и тьма, как жизнь и смерть, как день и ночь? - С вами когда-то что-то случилось, Уильям. Я не верю, что вы родились с такими идеями в голове. - Конечно, я, как и все, пережил в юности пору иллюзий. Наверное, стремился любить мир и людей, сделать что-то для этого мира и для этих людей, кто знает, может, даже посвятить свою жизнь этому миру и этим людям. Потом настало разочарование, и я возненавидел их. Нет трезвее чувства, чем разочарование. Мои выводы, дорогой мой, базируются не на одной-двух травмах, а на всем том, что тебя окружает, что ты мимоходом познаешь настолько, что тебя начинает тошнить. Это грязный, неприятный запах жизни... Неужели вы не чувствуете его, Майкл? - Я чувствую иное. В вас живет какое-то приглушенное чувство справедливости, и поэтому иногда вы чувствуете себя очень неуютно. - Чувство справедливости? Снова громкие слова... Проработав столько времени по чужим заповедям, я решил осуществить один собственный замысел! Совсем мелкий замысел, просто чтоб ощутить иллюзорное самочувствие свободного человека. Закончив эту исповедь, он бросает окурок в пепельницу. "Не хотели бы вы присутствовать во время этого расчета, Майкл?" Когда Сеймур говорил об этом, я воспринял его слова как риторический вопрос. Разве я могу присутствовать во время заключения соглашения между Райеном и Томасом, если они оба только и ждут моего появления, чтоб расквитаться со мной?! Но это был не риторический вопрос. Я понял это только на следующий день, когда во время завтрака Мод спрашивает меня: - Нет ли у вас желания прогуляться? - Вы же сами приказали: никаких прогулок! - На все свое время, Альбер. Теперь пришла иная директива. - Так и выполняйте ее. Мне никто не давал директив. - Вы правы. И никто вас не принуждает идти со мной. Мне будет просто приятно, если вы... - Речь идет о приятном или полезном? - прерываю ее. - Думаю, если мы будем вдвоем, я буду чувствовать себя лучше. - Тогда так и говорите, что вам необходим охранник. Какое оружие вы мне дадите? - Оружие не предусмотрено. И битва тоже. Когда что-то случится, я смогу предупредить шефа. Он будем совсем рядом. - Знаю я это ваше "совсем рядом". Несмотря на возражение, через полчаса мы уже едем в "мерседесе" во Франкфурт. Жара не спала, а автомобильное движение на шоссе вряд ли когда-нибудь останавливается, и поэтому вентилятор наполняет машину теплым воздухом бензиновых паров. Мод снова прибегла к элементарной маскировке: простая, немножко взлохмаченная прическа, ярко-красные губы и темные очки - не те, обычные, а другие, закрывающие половину лица. Не буду скрывать: я тоже внешне немного изменился. Проведено две операции: вымыл голову в какой-то бесцветной жидкости, и волосы приобрели свой былой темно-каштановый цвет, а очки в золотой оправе придали мне глуповатый вид тех субъектов, которые ради университетских дипломов частично теряют зрение в результате чрезмерной зубрежки. Очки я нацепил еще на вилле, чтоб привыкнуть к ним. Привыкать, собственно, пришлось переносице, а не глазам, ибо стеклышки в очках без диоптрий, такие же, как были когда-то у бедной Грейс. - Не решили ли вы отвезти меня к Райену? - спрашиваю я, когда мы добираемся до Франкфурта и Мод, выбравшись из заторов на центральных магистралях, сворачивает на знакомую улочку. - Почти, - отвечает дама, углубившись, как всегда, в сложную механику парковки автомобиля. На открытой стоянке есть порядочно свободных мест, но женщина минует ее и останавливается на углу, как раз напротив входа в кафе. Хоть на первом этаже свободных мест больше чем достаточно, поднимаемся на второй - с видом на площадку, на упомянутую уже автостоянку и на вход в фирму "Самсон - запасные части". Садимся за столик у окна и заказываем, как всегда, большую порцию мороженого для Мод и маленькую порцию кофе для меня. Заметив, что я оглядываюсь вокруг, дама обращается ко мне: - Вы не туда смотрите, Альбер, у вас достаточно объектов для наблюдения на улице. Помещение оставьте для меня, тем более что важнейшее тут - лестница, а она у вас за спиной. Официантка приносит заказ и уходит, а Мод добавляет: - Если появятся нежелательные посетители, я наступаю вам под столом на ногу. - Только не очень сильно, - торопливо предупреждаю ее. Часы показывают без пяти одиннадцать, когда на стоянке наконец паркуется машина, которая привлекает мое внимание: из нее выходит Томас. Он старательно запирает свой "опель" и с чемоданом в руке направляется к двери "Самсона", где и исчезает. Минуты через три из "форда", остановившегося напротив кафе, выходит незнакомый мужчина. Он тоже направляется к фирме "Самсон" и исчезает за дверью. Еще через две минуты из этого же "форда" выходит второй господин и непринужденно двигается к стоянке. Поравнявшись с "опелем" Томаса, он отпирает дверцу и так же непринужденно садится в автомобиль. Можно допустить, что господин обнаружил какие неполадки, и это вынуждает его выйти и поднять капот. Покопавшись в моторе, мужчина опускает капот, садится в "опель" и, видимо, собирается ехать. Но, наверное, неполадки в двигателе не устранены или же незнакомец изменил свое решение, ибо он вдруг выходит из автомобиля, запирает его и возвращается к своему "форду". Через минуту в дверях "Самсона" появляется первый господин и также садится в "форд". Мод заметила мой возросший интерес к событиям внешнего мира, но не спрашивает, что там происходит, она продолжает делать свое дело: наблюдает за помещением. В одиннадцать часов пятнадцать минут Томас выходит из дома и, держа в руке чемодан, направляется к своему автомобилю. Отпирает дверцу, садится за руль, видимо, пробует включить мотор, и в этот момент передняя часть "опеля" исчезает в пламени и дыму, раздается глухой взрыв. Господа в "форде" скрываются за углом. После общего оцепенения, как всегда, начинается суматоха. Толпа зевак, которая издали смотрит на пылающий "опель", густеет. Откуда-то взялся и полицейский. Вскоре слышно завывание сирен служебных автомобилей. Мод сохраняет присущее ей спокойствие, хотя и повернулась лицом к окну - иногда чрезмерное безразличие может вызвать подозрение. Но до нас нет никому дела. Посетители и официантки припали к окнам и наблюдают то, что происходит на улице. - Снова террористы! - авторитетно заявляет пожилая женщина в огромной фиолетовой шляпе. - Может, даже есть жертвы... - почти восторженно выкрикивает другая женщина. После вмешательства пожарников и появления санитаров выясняется, что единственной жертвой стал какой-то мужчина, но никто из присутствующих дам не может высказать более или менее убедительного предположения о личности потерпевшего. Определенную информацию по этому поводу им могла бы дать Мод, но она воздерживается. Когда общее возбуждение утихает и официантки наконец вспоминают о своих служебных обязанностях, я заказываю еще одно мороженое и еще один кофе. На улице уже нет ничего интересного, но нам и торопиться некуда. При такой ситуации торопиться ни к чему. Поднимаемся, когда в кафе начинается обеденный наплыв людей. Пожарники, санитары, полицейские и следственный фотограф уже давно закончили свое дело. - Проверьте, не подложили ли и вам бомбу, - советую я даме, когда мы садимся в "мерседес". - Если подложили, то она предназначена для вас, - отвечает Мод. - Я очень мелкая личность, чтоб мне подкладывать бомбу, Альбер. Проходят три долгих дня, заполненных дремотой, чтением и вялыми раздумьями, прежде чем осуществляется путешествие, которое было обещано. Вопреки моим надеждам, это поездка не в Австрию и не в Швейцарию, а только в Штутгарт. Трогаемся рано утром, пока не так жарко, после легкого завтрака и незначительного изменения внешности, о котором уже рассказывалось. Проезжаем заполненную транспортом пригородную зону - тут движение преимущественно встречное - и добираемся до просторной автострады. - Вы такая загадочная в этих темных очках, - говорю я. - И молчаливая, словно сфинкс... - Мы с вами наговорились за эти два месяца, - говорит Мод мелодичным голосом диктора детских радиопередач. - За два с половиной месяца, - поправляю ее я. - И если кто-то наговорился за это время, то не вы, а я. Вы только и знаете, что молчите, боясь нарушить инструкции Сеймура. - Шеф не давал мне инструкций молчать. - Тогда говорите! - Что вас интересует, Альбер? - Думаю, я имею право знать, чем закончится вся эта историю? - Не верю, что это так уж вас волнует. - Не "так уж", но в какой-то мере... Мод не отвечает, уставив глаза в грузовую машину, едущую впереди, - алюминиевую громаду с зелеными буквами фирмы "Саламандра". Она давно уже могла бы обогнать ее, но боится, чтобы какой-нибудь автомобиль сзади не стукнул нас в самый ответственный момент. Наконец обгон завершен. С облегчением вздыхаю и закуриваю сигарету. - Если вы волнуетесь за своих подруг, то могу вас заверить, что с ними все порядке. - Но тех подруг вы же навязали мне. - Только по службе, Альбер. Интимные отношения - исключительно ваша инициатива. Она снова замолкает, потому что впереди еще одна грузовая машина. Однако едет она довольно быстро, и дама, подумав, решает не обгонять ее. - Да, ваши подруги живы и здоровы. Мне даже кажется, что теперь они помирятся - им уже некого делить. - Почему же! А Мур? А Добс?.. - Таких, как Мур и Добс, они могут иметь десяток. Речь идет о женихе, Альбер. Вечная мечта дурех. - Знаю, знаю. Ваш взгляд на это мне известен. Не морочьте мне голову женскими историями. - Женские истории - это составная часть человеческих историй, друг. Томас, прежде чем сделать свой фатальный визит к "Самсону", оставил у Дейзи письмо для нашего посольства и копию фактуры. Узнав о гибели своего возможного мужа, Дейзи передала документ Муру, а тот отнес их куда надо. Короче говоря, Райен задержан, и проводится следствие. - Это еще ничего не значит. - Райен, наверное, не разделяет вашего мнения. Обвинение против него довольно весомое и подтверждается по всем линиям. - Вы думаете, что доклад Сеймура извлекли из архива? - Я ничего не знаю про его доклад. - Извините, вы никогда ничего не знаете. - Неблагодарный! - И все-таки Райен как-нибудь выпутается. Америка - страна неограниченных возможностей, в частности, для таких, как Райен-отец. - В Америке, как и везде, у сильных людей есть и сильные недруги. Не думаю, чтоб противники Райенов не воспользовались такой чудесной возможностью свести с ними давние счеты. - Буду рад, если окажется, что вы не ошиблись. Ведь приятно сознавать, что столько усилий было затрачено недаром. Имею в виду прежде всего усилия Сеймура, а также и ваши. - Какие усилия, Альбер? Я просто выполняю распоряжения. - Вы когда-нибудь обгоните эту машину или нет? - Зачем, Альбер? Потом появится другая. Неужели вы не заметили, что самое разумное - двигаться в своем ряду с умеренной скоростью? - О, поэтому Сеймур никогда вам и не улыбается: вы хотите двигаться в своем ряду, да еще и с умеренной скоростью! Прибываем в Штутгарт, а точнее, под Штутгарт, после обеда. Мод сворачивает с шоссе на какой-то холмик и останавливается перед маленькой гостиницей, что прячется среди деревьев. - Зачем мозолить людям глаза? - объясняет она. - Тут чистенько и хорошая кухня. - К чему эти оправдания? - спрашиваю. - Разве мы тут будем зимовать? - Я ничего не знаю, - отвечает дама и идет оформлять документы. Точно так же она ничего не знает и во время обеда, и потом, когда я прихожу к ней в комнату, чтоб добиться каких-то сведений о предстоящих планах. - Уже время просыпаться, - доносится до меня ее мелодичный голос. Она еще дважды повторяет это, прежде чем я решаюсь открыть глаза. - Что случилось? - Вы спите уже два часа. - Ну и что? - К нам могут заглянуть гости, - объясняет женщина, которая никогда ничего не знает. Гости прибывают под вечер и в одиночестве. Это, конечно же, Сеймур. Он даже не позволит выйти из серо-стального "мерседеса", такого же, как и у Мод, - ждет, пока мы приблизимся к нему. - Садитесь, дорогой мой... - Мои вещи наверху... - Пусть лежат. Мод уберет их. Сажусь спереди и бросаю взгляд на даму; она в ответ легонько кивает, улыбаясь неуловимой полуулыбкой, словно говорит мне: "Прощайте, счастливого пути!" "Мерседес" срывается с места и стремительно набирает скорость - давно знакомый мне шоферский стиль американца. Когда мы выезжаем на автостраду, Сеймур увеличивает скорость до двухсот километров. Такое я тоже уже видел: так летел он когда-то по улицам Копенгагена. - Если все будет хорошо, в эту ночь вы перейдете границу, - наконец сообщает мне Уильям. - Вы так отчаянно гоните, что я могу и не перейти ее. - Вижу, вы уже совсем под влиянием Мод, - замечает он. - Не бойтесь, я езжу довольно осторожно. - Следовательно, занавес опущен, - решаю я изменить тему разговора. - Наверное, Мод проинформировала вас. - Из Мод не вытянешь больше одной фразы. Сеймур молчит, потому что готовится обогнать "порше". Такая задача вообще непосильна для "мерседеса", но только не для этого. - Ваш автомобиль, видимо, не такой, как у Мод, - говорю я. - Откуда вы взяли? - спрашивает Сеймур, прижимаясь к обочине, чтоб дать дорогу "порше", который снова вырывается вперед. "Мерседес" летит и дальше так же стремительно: пейзаж вокруг нас размазан бешеной скоростью и сумерками, которые уже заметно сгущаются. "Порше" остается далеко позади. Американец немного сбавляет скорость и включает фары ближнего освещения. - Слушая ваше теоретизирование, я прихожу к выводу, что вы довольны эпилогом, - замечаю я. - Я всегда теоретизирую, дорогой мой. Хотя и не всегда вслух. Неприятная привычка, но что поделаешь! Кое-кто грызет ногти, а я теоретизирую. - И все-таки этот эпилог... - Лучший, чем можно было надеяться, - признает Уильям. - Мы думали, что Райен удалится, как и Томас, а возможно, и раньше, чем Томас. Сами знаете, что в таких случаях может быть много вариантов. Теория вероятностей не предусматривает осложнений, и так далее. - Выходит, вы не желали ему самого худшего? - Наоборот. Смерть - это одна из форм помилования, Майкл. Лучше умереть, чем мучиться. Однако позвольте спросить: а почему бы ему и не помучиться? Почему не пройти через увольнение с поста, следствие, процессы, травлю прессы, а уже потом отдохнуть в тюрьме? Почему он должен умереть? Пусть поживет в постоянном напряжении сам, а с ним и тот старый подонок, его отец. Он снова притормаживает, и я вижу на краю шоссе знакомый стандартный знак: вилка, нож и соответствующая цифра. Это означает, что вблизи ресторан. - Вы не проголодались? - Ничуть. - Я тоже, однако надо остановиться и подождать. Сеймур резко сбавляет скорость и немного погодя сворачивает на второстепенную дорогу, минует бензозаправочную станцию и останавливается на противоположной стороне перед освещенным фасадом бара. Останавливается и сразу же трогается дальше: - Нет, тут многовато света и, наверное, очень людно. - Считаете, что до сего времени есть опасность? - Наоборот. Но человек никогда не знает... Снова выезжаем на автостраду, и через несколько километров снова сворачиваем, чтобы остановиться перед маленьким буфетом-клеткой из алюминия и стекла. Тут почти безлюдно, что гарантирует нам хороший наблюдательный пункт. - Лучше было бы вообще не заходить сюда, - позволяю себе заметить я. - Почему? Если что-то не в порядке, пусть мы это увидим сейчас, а не на границе. Заходим в бар и берем по чашке кофе и тоник - тут самообслуживание. Становимся к столику за большой декоративной пальмой у окна. Пальма частично прикрывает нас, не мешая наблюдать за входными дверями. - Жаль, что нельзя поставить ближе "мерседес", - ворчит Сеймур. - Чтоб он был у нас перед глазами. - Боитесь, что с вашим автомобилем сделают то же самое, что и с автомобилем Томаса? - Не боюсь. Но человек никогда не знает... На улице подъезжают и подъезжают автомобили, направляясь к соседней бензозаправочной станции. А тут почти пусто - двое шоферов невдалеке от нас пьют пиво, дальше - молодая пара с маленькой девочкой в тирольском костюме, возле бара - двое работников бензостанции в ярко-желтых комбинезонах. - По-моему, вы чем-то подавлены, - констатирует Сеймур, выдыхая на меня густую струйку дыма. - Это вам кажется. Просто интересно: есть ли у вас, кроме оружия, мысли, что-то реальное из оружия? - Дорогой мой, не путайте меня с Муром. - Но Мура же вы свалили не мыслью. - Трудно свалить мыслью такую тварь, особенно сзади. - Почему? Франк, например, считает... - Мне известно, что считает Франк. Я прослушал ваш разговор. Один невежда пытается что-то вытянуть из другого невежды - вот каково ...Под действием снотворного Сеймур проспал почти целый день, так что не надоедал мне своей идеей о человеческой истории, которую он трактует как кладбище. Оказалось, что он вывихнул и вторую ногу, но, по мнению врача, найденного и доставленного Мод в ту же ночь, время и покой исцелят его. И вот наступило время прощания. Мы поцеловались не очень горячо, ибо Мод не принадлежит к пылким натурам. - Как там Уильям? - Он хотел бы вас увидеть. Я застал его с сигаретой в уголке рта. Он полулежал, опершись на кучу подушек, и смотрел в потолок. Когда я зашел, он медленно повернул голову. - Отправляетесь, Майкл? - Я отправился почти три месяца тому назад, Уильям, но до сего времени не поехал. - Понимаю, что устроил вам много неприятностей... Только не знаю, надо ли извиняться, если вся наша жизнь - одни неприятности. - Не терзайтесь этими проблемами. - Думаю, что вместо извинения перед вами разумней поблагодарить - вы спасли меня. Мне это очень неприятно, Майкл, что именно вы спасли меня. - В таком случае забудьте об этом. - Потому-то мне и неприятно, что я не смогу забыть этого. Буду вспоминать вас. Мало того, что мне надо ходить на могилу матери, так теперь я еще буду вспоминать вас. ...Дверь купе порывисто открывается, но на этот раз на пороге стоит девушка с подносом в руках: - Не желаете ли чего-нибудь, господин? - Я бы выпил кофе. Когда девушка подает мне пластмассовую чашечку, я спрашиваю: - Сколько еще ехать до Женевы? - Не больше часа, господин. Женева. Маленькая крутая улочка - Гран рю. И маленький пожилой человечек с печальными глазами, который служит мне почтовым ящиком. Ведь прежде всего - наладить связь. Все другое как-нибудь наладится. Трудно даже представить себе: прошло уже два с половиной месяца с тех пор, как я тронулся домой, но и по сей день не добрался. А ведь говорят, век техники сократил расстояния! Возможно, где-то и сократил, только не в нашем деле, где по утру далеко не всегда можно судить, как сложится день. URL: https://lib.co.ua/detective/raynovbogumil/emilboev15.jsp