Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
...ту - и, барабаня
пальцами по столу, окидываю взглядом площадь.
На полусгнившей террасе кафе всего пять столиков. Одной стороной
терраса опирается на тротуар, другая устрашающе висит под водой. Однако то
обстоятельство, что эта развалюха в любой момент может рухнуть в
зеленоватую муть канала, меня мало беспокоит; гораздо хуже, что я нахожусь
на одном уровне с улицей и никаких преимуществ для наблюдения у меня нет.
Небольшая площадь заставлена лотками с бананами и апельсинами,
завалена пустыми ящиками, среди пестрой толпы раздаются выкрики
лоточников. Действие происходит в Венеции, близится полдень, и, хотя еще
только конец мая, жара при здешней влажности невыносима.
Я укрылся под синим зонтом кафе, и меня угнетает не столько жара,
сколько нескончаемая вереница прохожих, движущихся по образуемому лотками
лабиринту. Не тем, что они действуют мне на нервы, а тем, что довольно
часто скрывают от моих глаз вход в дом напротив: там должен появиться
нужный мне человек. Это старое двухэтажное здание с пожелтевшим от дождей
мраморным фасадом. Зато парадная дверь кажется совсем новенькой. Ее только
что покрыли темно-зеленым лаком, и на ней блестит внушительная табличка с
именем владельца дома. С места, где я сижу, этого имени не прочесть даже в
том случае, если табличку не закрывают головы и шляпы прохожих. Но мне оно
и без того хорошо известно. Да и забыть его я не рискую, так как частенько
повторяю в уме и всякий раз не могу не выругаться.
Я приехал сегодня в Венецию утром рано, с тем чтобы Антонио Тоцци
застать дома. Когда договаривались о встрече, он сказал, что уйдет из дому
не раньше девяти часов, а я нажал кнопку звонка в восемь.
- Мне бы хотелось видеть... - начал я фразу, заранее сколоченную из
своего скудного запаса итальянских слов.
- Господина Тоцци нет дома, - прервал меня слуга, скользнув по мне
оценивающим взглядом.
А вид у меня, признаться, был неблестящий. Не то чтоб уж совсем
неприличный, но костюм довольно мятый, а воротник рубашки не отличался
белизной. Господин Тоцци, как значится на табличке, адвокат, и слуга,
очевидно, принял меня за мошенника, явившегося к хозяину с каким-нибудь
делом, не стоящим выеденного яйца.
- Господин Тоцци просил меня зайти, - настаивал я.
- Этого не может быть, - сухо ответил слуга. - Господин Тоцци сегодня
занят в суде.
Хозяйская самоуверенность слуги прямо-таки бесила меня, но я умею
быть терпеливым, если надо. Поэтому я спросил:
- Когда он должен вернуться?
- Не могу знать, - все так же сухо отрезал слуга и закрыл перед моим
носом свежевыкрашенную дверь.
Мне не оставалось ничего другого, кроме как удалиться в кафе
напротив, устроиться на террасе, заказать какой-нибудь напиток и,
запасшись терпением, ждать. Если господин Тоцци в самом деле пошел в суд,
то придет время и он вернется. А если, вопреки утверждениям слуги, он еще
дома, то когда-нибудь он все-таки выйдет.
На всякий случай я решил около десяти часов повторить операцию. На
сей раз слуга едва высунулся и, не дождавшись моего вопроса, выпалил:
- Господин Тоцци пока не вернулся.
И снова захлопнул дверь у меня перед носом. Итак, я сижу и жду. У
меня даже нет возможности подробнее изучить план города, купленный еще на
вокзале. Я должен постоянно держать под наблюдением зеленую дверь.
Время от времени за соседние столики садятся люди, выпивают по чашке
кофе и уходят. Потом приходят другие. Мой кофе совсем остыл. Поэтому я
заказываю рюмку мартини, не теряя из виду в мелькании прохожих темный
прямоугольник парадной двери. Весь вопрос в том, когда. Да, когда же
наконец? Вот в чем вопрос.
Широкий гриб зонта, его синеватый сумрак защищают меня от палящего
солнца. Однако зной струится не только с неба; им пышут и стены соседних
зданий, и каменный настил небольшой площади, и даже эта грязно-зеленая
вода. Удушающий зной пронизан запахом влажной плесени.
Изредка мимо кафе, устало пыхтя, проплывает моторка, и тогда по
водной глади канала катятся тяжелые волны, а полусгнившая деревянная
терраса скрипит и угрожающе раскачивается.
Лишь к часу дня замечаю у зеленой двери мужчину средних лет, в темном
клетчатом костюме, с тростью под мышкой. Как только он поднял руку к
кнопке звонка, я кладу на столик заранее приготовленный блокнот и быстро
шагаю по площади. Быстро, насколько это возможно. Вокруг лотков толпится
столько народу, что, пока я протиснулся на другую сторону площади, мужчина
скрылся за дверью. Я нажимаю на кнопку. Слуга появляется лишь после
второго звонка и тут же пытается уйти.
- Слушайте, вы... - рычу я на него, успев сунуть в приоткрытую дверь
ботинок.
Слуга с нескрываемым презрением бросает взгляд на нахальный ботинок,
помешавший ему выполнить свой хозяйский долг. На ботинок, который
нуждается в чистке.
- Слушайте, вы, - повторяю я. - Немедленно сообщите хозяину, что его
желает видеть господин Анри из Бордо.
- Сперва я закрою дверь, - сухо отвечает слуга.
Ничего не поделаешь, убираю ногу, хотя у меня возникает подозрение,
что этот тип не станет торопиться и, прежде чем доложить, промаринует меня
тут хотя бы четверть часа. Хорошо, что у меня под рукою звонок.
Однако звонить не приходится. Минуту спустя все с той же неприязнью,
но и с каким-то примерением слуга вводит меня в прохладный мраморный
вестибюль старинного особняка.
Господин Тоцци встречает меня в кабинете с необыкновенным радушием,
тепло пожимает обеими руками мою руку и вообще проявляет непомерный
энтузиазм, если принять во внимание, что еще минуту назад он едва ли
подозревал о моем существовании. Когда слуга наконец удаляется, полное
смуглое лицо хозяина обретает серьезное, даже слегка кислое выражение. Он
останавливает на мне свои сонные, похожие на маслины глаза в надежде
что-то услышать от меня.
- Я к вам от Мартена. Он опять овдовел.
То, что какого-то там Мартена постигло горе, господина Тоцци не
особенно удручает. Он кивает машинально, будто ничего другого и не ожидал.
- Хорошо, хорошо, что-нибудь придумаем для бедняги, - рассеянно
говорит хозяин. Можно предположить, что он собирается подыскать горемыке
Мартену новую жену либо намерен воскресить покойницу.
Господин Тоцци подходит к книжным полкам, вытаскивает какой-то
толстенный том, сует руку в образовавшуюся дыру, и полки с книгами
бесшумно раздвигаются в стороны, освобождая дверцу встроенной кассы.
Хозяин отпирает ее, без труда находит там пухлый пакет, затем запирает
кассу, повторяет манипуляцию и, едва полки заняли прежнее место, подает
мне пакет. Вскрыв его, я обнаруживаю бельгийский паспорт. В паспорте
наклеена моя фотография, под ней имя - Альбер Каре. Имя не мое, но это не
столь важно. У меня никогда не было собственного имени. В пакете я нахожу
еще несколько документов, уже менее значительных, принадлежащих тому же
Альберу Каре: водительское удостоверение, какую-то квитанцию и солидную
сумму денег в итальянских и бельгийских знаках. Пока я наспех просматриваю
все эти вещи, рассовываю их по карманам, господин Тоцци сообщает мне с
равнодушным видом:
- Сейчас придет слуга и принесет вам чемодан. Можете сесть на
пароходик и высадиться на площади Сан-Марко - отсюда третья остановка. Вам
лучше всего остановиться в отеле "Луна". Я закажу для вас номер по
телефону. Надеюсь, это все.
Конечно, это далеко не все, но остальное уже зависит только от меня.
Миссия господина Тоцци на этом заканчивается.
- Ну присядьте же... - спохватывается он.
Хозяин выходит, и за дверью слышится его разговор со слугой. Потом
господин Тоцци возвращается с небольшим добротным чемоданом.
- Вот ваши вещи. Вам, пожалуй, пора.
Хозяин молча провожает меня до парадной двери. Перед тем как
расстаться, он желает мне успехов, однако сказать нечто в смысле "до
скорого свиданья" явно не решается. Я - тоже. У Тоцци слишком неприятный
слуга.
Внешне отель "Луна", несмотря на его романтические очертания, не
слишком привлекателен. Однако внешность порой бывает обманчива. За
мрачным, источенным сыростью фасадом кроются изящные салоны с мозаикой и
коврами, мраморные лестницы, светлые номера с голубыми обоями, дорогая
мебель, ванные комнаты, отделанные голубой плиткой. Один из таких номеров
с видом на соседние старинные дворцы предназначен для господина Альбера
Каре.
Быстро стащив с себя одежду, я встаю под душ, чтоб проверить, как
действует на головную боль холодная вода. Затем вынимаю из чемодана чистую
рубашку, новый серый костюм и черные ботинки, одеваюсь, раскладываю по
карманам документы, деньги и выскакиваю на улицу. Без двадцати три. Без
пяти три я сажусь за столик кафе, на углу площади Сан-Марко, и заказываю
кофе, хотя в данную минуту я все своим существом жажду не кофе, а сочного
бифштекса со свежеподжаренным картофелем. Закурив, отпиваю глоток горячего
кофе, второго глотка мне сделать не удается, потому что в Италии кофе
подают один-единственный глоток. Внимательно осматриваю площадь и снова
жду.
Другой на моем месте и при иных обстоятельствах, наверно, погрузился
бы в изучение памятников архитектуры, которые, должно быть, и в самом деле
весьма примечательны, раз они даже у меня рождают смутные ассоциации с
давно знакомыми почтовыми открытками. Но сейчас к церквам, колокольням и
дворцам я не испытываю ни малейшего любопытства. Все мое внимание
сосредоточено на аркаде справа, где должен появиться человек в белой
панаме, в темных очках и с висящим на плече "роллейфлексом".
Под аркадой почти темно. Площадь, вымощенная блестящими мраморными
плитами, пустует под немилосердным солнцем. Жара не смущает лишь группу
упрямых туристов. Они кормят булочками голубей, фотографируя при этом друг
друга, чтобы увековечить свое близкое знакомство с птицами и Венецией. В
кафе безлюдно, если не считать двух пожилых женщин в кружевных платьях,
которые сидят, подобно мне, в тени аркады.
Ровно в три справа появляется человек в белой панаме. Он неторопливо
идет к кафе, рассеянно глядя на витрину, будто у него одна забота - убить
время. Я узнаю его издали, не успев еще разглядеть висящий на плече
"роллейфлекс". Узнаю по характерной походке - он едва заметно
приволакивает левую ногу - и по привычке держаться рукой за ремешок
фотоаппарата.
Человек уже совсем рядом, и мне хочется воскликнуть: "Любо!"
Разумеется, я воздерживаюсь; только этого мне не хватает - поднять крик;
однако именно сейчас так ясно доходит до моего сознания, сколько месяцев я
прожил в полном одиночестве, даже не видя близкого человека.
Мужчина в панаме замечает меня издали, но проходит мимо, не обращая
на меня никакого внимания, все так же неторопливо продолжает свой путь и
исчезает под аркадой. Я плачу за кофе, закуриваю новую сигарету и не спеша
иду в том же направлении.
- Любо! - произношу я вполголоса, догнав на Кале Ларга человека в
панаме.
- Вы ошибаетесь, - бормочет он с едва заметной усмешкой. - Робер
Леру. Бельгиец по происхождению, фотограф по профессии. А ты?
- Тоже бельгиец. Альбер Каре. Можешь меня звать "мон шер Каре".
- Почему бы и нет? Старые знакомые из Брюсселя. Ты, собственно, по
какому делу?
- По тому же, что и ты.
- Я о другом спрашиваю.
Я прекрасно понимаю, о чем он спрашивает, только никак не могу
смириться с этим официальным тоном, после того как мы целый год не
виделись, к тому же в эту послеполуденную пору, когда на улице живой души
не видать.
- Торговля. В частности, меня интересует венецианское стекло.
Любо кивает головой.
- А я готовлю альбом для одного бельгийского издательства.
Он замолкает, словно ему больше нечего мне сказать, и идет дальше;
какое-то время мы шагаем молча в неширокой тени старых домов.
- Что-то ты мне не нравишься, - говорю я.
- Чем именно?
- Уж больно ты официален. Плохо переносишь жару?
- Не в жаре дело, брат, - улыбается Любо. - Работа. Не везет мне, и
все тут.
- А как же с твоей приговоркой: "Давай за мной и не бойся"?
Любо едва заметно усмехается.
- Никак. Выветрилась из головы. Хорошая была приговорка, жаль только,
что я ее забыл.
Я не возражаю, и мы продолжаем молча шагать в узкой тени потемневших
от времени зданий. У меня свой принцип: если человек не в духе, дай ему
вволю намолчаться - может, пройдет.
- Какие инструкции? - вдруг обращается ко мне Любо.
- Я от тебя собираюсь их получить.
- Разве ты совсем не в курсе?
- Представь себе.
- Ладно. В сущности, все, что я знаю, можно передать в двух словах.
История берет свое начало с некоего Ставрева, служащего Внешторга.
Постоянное общение с представителями иностранных фирм. Завербован
иностранной разведкой в первые годы после Девятого сентября, но ни разу
использован не был. И только шесть месяцев назад к нему является человек
от западной фирмы "Зодиак", сообщает пароль - Ставрев уже едва ли надеялся
когда-нибудь его услышать - и вручает рацию с инструкциями. Вот и все.
Любо вынимает из кармана измятую коробку "Кент" и протягивает мне.
- Как "все"? - спрашиваю я, машинально беря сигарету.
Мой друг тоже берет сигарету и, замедлив ход, щелкает зажигалкой.
- Все, - повторяет он, и мы снова шагаем в узкой тени. - Я хочу
сказать: все, что мне известно.
- Когда был задержан Ставрев?
- Он не был задержан. Сам пришел к нам. Столько лет человек прожил
как вполне добропорядочный гражданин, добился определенного положения, и
на тебе, рация! Конечно, несколько дней дрожал, колебался, но потом все же
явился и обо всем рассказал. Впрочем, по нашему указанию он до сих пор
выполняет полученные от агента инструкции.
- Что же, мы можем делать ставку по крайней мере на двоих, - замечаю
я. - На того, кто вербовал Ставрева, и на того, кто восстановил связь.
- На одного! - поправляет меня Любо. - Тот, первый, был военным,
состоял при американской миссии, и следы его давно затерялись. Не
исключено, что он умер. Мы можем делать ставку на одного: это Карло
Моранди, чиновник венецианского отделения фирмы "Зодиак".
- Ну все-таки.
- Да, все-таки... Только на деле оказалось, что это "все-таки" не
стоит выеденного яйца.
Приближаемся к каналу. В тени дома, близ воды, пустует мраморная
скамейка.
- Посидим, - предлагает Любо и направляется к скамейке.
- Я бы предпочел другое место. Умираю от голода.
- А я от жажды, - бормочет мой приятель, опускаясь на скамейку. - Как
назло, у нас нет времени.
Я сажусь рядом с ним, делаю последнюю затяжку и бросаю сигарету в
неподвижную воду канала.
- Ты давно здесь? - спрашиваю я.
- Около трех месяцев. Три месяца, а толку никакого. В моем положении
следить за этим типом оказалось довольно трудно. И все же, мне думается, я
выудил все, что только можно было.
Любо умолкает, и это наводит на мысль, что выуженное не стоит того,
чтобы о нем говорить.
- Что он за птица, этот Моранди?
Порывшись в кармане, мой друг достает несколько снимков и один из них
подает мне.
- Дворец дожей и Моранди в качестве приложения, - поясняет он. -
Хороший снимок, а?
Вглядываюсь в снимок, пожимаю плечами.
- Лучше бы я стал фотографом. В фотографии я куда более везуч.
На фоне дворца несколько прохожих.
- Кто же из них Моранди? - спрашиваю.
- Вот этот, с женщиной.
Этот, с женщиной, человек средних лет, низкорослый, с тонкими
усиками, выступает важно, как петух; нелепая шляпа с узкими полями
сдвинута на затылок.
- Женщина куда примечательнее, - говорю я.
- Да, но она не играет. В сущности, похоже, что и сам Моранди уже вне
игры. Чиновник средней руки. Вертопрах. Тратит, пожалуй, несколько больше,
чем получает.
- Значит...
- Значит, делает долги, и только. Часто ездит по службе в Женеву, где
находится отделение "Зодиака". Никаких связей, никаких действий, которые
указывали бы, что он разведчик.
- А женщина?
- Не свободна, - отвечает Любо, выхватывая у меня снимок. - Его
любовница.
- А ты не пробовал ее приручить?
- Тебя дожидался. Вконец испорчена. Опасно и бесполезно. Но я сделал
другую попытку.
Он замолкает и смотрит на часы. Потом поднимает глаза и лукаво мне
подмигивает, совсем как тот прежний Любо Ангелов, шутник и плут, которого
друзья величали Дьяволом. Только сейчас в его подмигивании было что-то
жалкое - он скорее храбрился, чем хвастал своими успехами.
- Вошел в контакт с одним типом по имени Артуро Конти. Это очень
длинная история, когда-нибудь расскажу со всеми подробностями. Конти
работает в одной комнате с Моранди, вместе пьют. И наверняка знает всю его
подноготную.
- А что, если этот Конти...
Любо с досадой машет рукой.
- Оставь! Знаю, что к чему.
- Весь вопрос в том, уверен ли ты...
- Я ни в чем не уверен. Разве только в том, что никакой другой
возможности нет. Тем более что Конти оказался сообразительным. Сразу
смекнул, что я за покупатель и какой товар меня интересует. Поначалу делал
вид, будто колеблется, - цену набивал. Потом сдался.
- Результат?
- Сегодня выяснится. Он услышит хруст банкнотов, а что получу я -
неизвестно. Может, пошлет меня ко всем чертям, но иного выхода нет. И без
того три месяца проторчал зря.
Мой друг смотрит на часы и встает.
- Я должен идти. С тобой мы встречаемся точно в шесть. К тому времени
я буду иметь сведения. Место встречи - автобусная остановка у моста
Свободы. Купи себе план города, чтоб не плутать. А сейчас, если хочешь
поесть, иди по этой улице, пока не доберешься до Кампо Морозини.
Любо слегка приподнял руку на прощанье и только теперь догадался
спросить:
- Ты что, прямо из Франции?
- Из Франции.
- Значит, справился.
- Ты же мой учитель...
- Не морочь голову, - усмехается Любо. - Не будь меня, нашелся бы
другой. Во всяком случае, я рад, что ты справился...
Потом добавил без всякой связи:
- А у меня, браток, есть сын. Ему уже пять месяцев!
Площадь Морозини не очень-то вяжется с общим обликом Венеции - ей
недостает каналов. Зато кафе хоть отбавляй. Я устраиваюсь под тентом в
белую и синюю полоску и сосредоточенно, стараясь не казаться слишком
голодным, поглощаю миланскую котлету и гарнир - огромную порцию спагетти.
Несмотря на жару, в кафе сидят еще несколько человек и две-три группы
туристов. На меня они не обращают внимания. Зато кельнер увивается возле
меня в надежде, что котлетой я не ограничусь. Чтобы доставить ему
удовольствие, я прошу дать что-нибудь на десерт и вынимаю из кармана план
города. Оказывается, маршрут до Понте делла Либерта довольно прост. Надо
сесть у моста Академии на какое-нибудь суденышко и сойти на конечной
остановке. Весь путь займет не больше получаса. Сейчас без малого четыре.
Значит, впереди целых полтора часа, а мне остается только съесть какой-то
жалкий десерт. И конечно, ждать.
"Ты что, прямо из Франции?" - спросил у меня мой приятель.
"Из Франции".
Что скрывалось за этим коротким ответом, одному мне было известно. И
во сколько вольт напряжение все еще сохранилось во мне, это тоже я один
знал. Чтобы поостыл мотор после операции, вроде моей французской, не
мешало бы иметь паузу. Я уже почти зримо представлял эту паузу, ее
спокойные очертания в виде непродолжительного отдыха на Золотых песках...
Прекрасного отдыха в начале лета, когда еще нет наплыва курортников и море
довольно прохладное. Страсть как хочется побывать там, когда холодное
море, потому что при этом я могу с чистой совестью нежиться до обеда в
постели, а после обеда скитаться, не рискуя, что иностранцы будут
наступать на мои новые ботинки. Что может быть лучше отдыха на море,
особенно если купаться только в ванне?
Да, я видел ее, эту июньскую паузу, когда мы с Лидой ступили на
палубу "Родины". Пароход был уже вне французских территориальных вод, и
посланный нам вдогонку сторожевой катер даже не стал приближаться к борту,
а подался куда-то в сторону, будто вышел в море совсем по другому поводу.
Капитан оказался человеком деловым, сообразительным и тут же
обеспечил мне радиосвязь. До поздней ночи я во всех подробностях
докладывал о выполнении задачи. Меня до того одолевал сон, что не помню,
как добрался до каюты, - кажется, я уснул на ногах.
- Ну, наконец-то, - воскликнула Лида, когда я на другой день появился
на палубе. - Значит, вас не арестовали?
- А почему меня должны были арестовать? - спросил я, еще не стряхнув
с себя сон.
- Ведь вы же эмигрант?
- А, верно! - спохватился я. - Раскаялся вот, и ко мне проявили
снисхождение. Словом, кое-как уладилось.
Она задержала на мне пристальный взгляд. Потом насупилась:
- Вы надо мной издеваетесь.
Я не успел ей возразить, потому что ко мне подбежал матрос: надо было
срочно явиться в радиорубку. Я полагал, что Центру потребовались
дополнительные сведения относительно закончившейся операции. Однако
радиограмма оказалась совсем иного характера. Словом, оборвались мои мечты
о том, чтобы понежиться на берегу синего моря. Назрела новая операция со
многими неизвестными, вернее, построенная сплошь на неизвестных.
Один-единственный адрес, пароль и встреча с каким-то субъектом, которая
где-то и как-то должна состояться в понедельник, именно в понедельник,
точно в три часа.
В полдень я высадился в Неаполитанском порту, так и не успев
объяснить Лиде, что у меня не было намерений издеваться над ней.
И вот оно, начало новой операции. Неизвестные утратили всякое
значение, поскольку выяснилось, что дело совершенно безнадежное. В
сущности, то, что дело предстоит трудное, я понял из радиограммы. Не
потому, что в ней это было сказано, а потому, что меня включили в
операцию, даже не дав остыть мотору, не проинструктировав на месте.
Я рассматриваю этикетку на пустой пластмассовой чашке, стоящей передо
мной, и до меня только сейчас доходит, что десерт, который я рассеянно
проглотил, не что иное, как знаменитый "Джелати Мота". Подходит официант и
с прежней настойчивостью предлагает:
- Экспрессо?
Чтоб не огорчать его, я киваю.
- Маленький, большой?
- Большой, - отвечаю я все с той же целью.
Он молниеносно подает мне кофе и торопится предложить свои услуги
соседнему столу, где пожилые англичанки запаслись конвертами, цветными
открытками и погрузились в писание писем.
"Джелати Мота", "Джелати Мота", машинально повторяю я, размышляя о
том, что я уже почти пенсионер. Ничего, что мне нет и сорока. Профессия у
нас совсем как у пилотов, летающих на сверхзвуковых самолетах. Перегрузки.
Преждевременный износ. Потом можно стать лектором при домоуправлении. Или
читать газеты в городском саду. Или вообще убираться ко всем чертям. Еще
не так давно, приступая к выполнению новой операции, я испытывал трепет
шахматиста перед встречей с опасным партнером. Глупости. Трепет был куда
сильнее и совсем иного порядка. Мало похожий на переживания шахматиста во
время игры, а скорее напоминающий трезвую решимость, упорную, основанную
на точном расчете человека, готового на все. Эта решимость вырабатывалась
во мне еще в ту пору, когда я вместе со Стариком и с Любо Дьяволом бродил
по холмам близ границы. "Давай за мной и не бойся!" - говорил Любо. И я
шел, хотя и боялся, мало-помалу овладевая искусством подавлять страх.
Но с тех пор много воды утекло, а самого Любо хоть на пенсию
провожай. "Лучше бы я стал фотографом. В фотографии я куда более везуч".
Три месяца оказалось достаточно, чтоб у него иссякло терпение. Связался с
вымогателем, и тот, сообщив какие-нибудь пустяковые или пропросту ложные
сведения, нагреет на нем руки. "Другого выхода нет". Сегодня нет, а
завтра, может быть, будет. А вдруг всплывет более весомая и верная улика
из сведений этого случайного информатора, хотя не исключено, что он
подослан, дабы отбуксировать тебя куда следует.
Постепенно все мои мысли сосредоточиваются на деле, и мое настроение
в какой-то мере улучшается. Значит, пока у меня все в норме. Даже головная
боль поутихла. Однако, чем больше я думаю о деле, тем яснее начинаю
сознавать: задаче недостает элементарных условий. Мне ничего не решить,
пока Любо не даст хоть какие-то, пусть незначительные сведения, пока я не
ознакомлюсь с результатами его трехмесячных наблюдений.
Та малость, которая известна, способна только сбить меня с толку. Но
ничто так не сбивает с толку, как противоречие между директивой Центра и
поведением Любо. Директива - и притом единственная - предлагала ему быть
предельно осторожным. А Любо вошел в сделку с каким-то сомнительным типом,
мотивируя это тем, что иного выхода нет. Быть может, Любо располагает
более точными директивами. Быть может, этот тип не такой уж сомнительный.
Возможно, возможно... Не остается ничего другого, как ждать встречи,
назначенной на шесть часов.
На стоянку Понте делла Либерта я прихожу почти в шесть. Я нарочно
стараюсь подойти в последнюю минуту, чтобы не торчать слишком долго и не
привлекать внимания, хотя торчать на остановке автобуса не так уж
подозрительно.
Слева от меня мост плавно поднимается над шоссе, чтоб вдруг взлететь
над железнодорожными линиями и дальше, над морем, этакой белой лентой,
длинной и прямой, натянутой поверх сине-зеленой водной шири. Устало рычит
автобус, резко тормозит. Все, кроме меня, входят в него. Шофер
посматривает на меня, словно говоря: "Ну чего дремлешь?", но я продолжаю с
рассеянным видом глядеть в сторону, и он, внезапно дав газ
...Закладка в соц.сетях
