Жанр: Детектив
Эмиль Боев 1-5
... меня ждет неизящное и на редкость
досадное занятие, раз невозможно держать под наблюдением человека,
придется следить за поездами.
Дежурство начинается в тот же день. За двадцать минут до отправления
я прихожу на перрон, где уже появились группки встречающих миланский
поезд. Среди пассажиров, разместившихся в вагонах, Моранди не видно. Не
видно его и среди тех, кто с чемоданами и сумками в руках торопливо
проходит по перрону. Поезд, прибывший из Милана, закрывает мне поле зрения
- приходится менять перрон. Но Моранди все нет, и поезд отбывает без него.
На другой день все повторяется. С той лишь разницей, что мой
наблюдательный пункт переносится к книжному киоску в зал ожидания. Не
появляется Моранди и последующие дни, и я с трудом удерживаюсь от того,
чтоб не наведаться к проходной "Зодиака" или не заглянуть на террасу
"Сирены". Однако искусство ожидания имеет свои законы. Если Моранди уехал
каким-то другим поездом, проверкой не установишь, не установишь даже того,
что он вообще уехал. Если же он уехал, можно попасть в глупейшую историю.
Часы и дни, свободные от дежурств на вокзале, тянутся без конца,
похожие в своей невыразительности один на другой, а мне приходится
слоняться по городу среди туристов. Не понимаю, что влечет сюда эти толпы
зевак. Когда я гляжу, как они текут непрерывным потоком, у меня возникает
такое чувство, будто они провожают покойника. Венеция разрушается.
Разрушается вся, медленно и неумолимо, годами - от воды, от этой
неубывающей влаги, которой пропитано здесь решительно все.
Может, это от моей серости, но когда я двигаюсь среди этих
достопримечательностей, я ощущаю не столько величие прошлого, сколько то,
что оно преходяще. Изъеденные сыростью позеленевшие фасады, рассыпающиеся
камеи, все в трещинах, готовые вот-вот обрушиться стены, искореженные
плиты мраморных полов, качающиеся у тебя под ногами. Разрушение и тлен под
умопомрачительно красивой оболочкой, смерть угнездилась в этом прекрасном
теле и гложет его изнутри, чтоб оставить один скелет. Словом, меня не
покидают "веселые" мысли, вполне отвечающие моему "бодрому" настроению.
На восьмой день моего дежурства на вокзале за проявленное терпение я
удостаиваюсь наконец скромного вознаграждения: за пять минут до отхода
поезда на перроне появляется Моранди - легкий элегантный чемодан, гордый
вид. В своей дурацкой шляпе он вышагивает вдоль состава, словно обходит
почетный караул.
Наблюдение на этот раз ведется из буфета. Дождавшись отправления
поезда, ухожу, лишь окончательно уверившись, что мой подопечный не
спрыгнул в последний момент на платформу. Моранди - ревнивец. А ревнивцы
подчас способны на самые подлые выходки.
Дневная жара спала, со стороны Лидо набегает прохладный морской
ветер, и, спускаясь по широкой лестнице к Канале Гранде, я вдруг ощущаю
радость жизни. У меня легкая походка, ясная голова, а нараставшее в эти
дни напряжение постепенно снижается до нормального. У меня теперь нет
желания выходить на пенсию, я даже готов ухватить за руки ребятишек,
скачущих вокруг продавца мороженого, и, чтоб удержаться от этого,
назидательно внушаю себе, что мне уже без малого сорок.
Главное, я снова обрел способность сосредоточиваться, уходить от
навязчивых мыслей, приводящих меня в болезненное состояние, отпугивать
смутные тени воспоминаний и страхов, которые наступают именно тогда, когда
я в них меньше всего нуждаюсь. Иными словами, я готов к предстоящему.
А предстоит мне установить связь с приятельницей Моранди. Ход мыслей
таков: если Моранди оставлен в качестве приманки, то прошедшие без видимых
последствий три недели, может быть, убедили кое-кого, что приманка не
действует или что действовать ей не на кого. Уже одно то, что Моранди
уехал, подтверждает подобную точку зрения. Что касается женщины, то едва
ли она постоянно находится под надзором, и потом, флирт с женщиной любому
покажется занятием более невинным, чем неотступное следование за мужчиной.
Большой флирт не мое амплуа, но в силу своей принадлежности к
мужскому полу я ориентируюсь и в этом вопросе. Итак, отправляясь по
соответствующему адресу, я повторяю про себя намеченный план операции.
Адрес этот - моя находка, приз, полученный за то, что я битых три часа
проторчал на набережной Палаццо Дукале в тот вечер, когда Моранди со своей
приятельницей отправились в Лидо. Дама - зовут ее Анна Феррари, как мне
походя удалось установить, - живет на Мерчериа, самой оживленной торговой
улице города.
До Мерчериа я добираюсь к концу рабочего дня. На узкой длинной улице
полным-полно прохожих и зевак. Здесь нет кафе, и я тоже сперва выступаю в
роли прохожего, потом перехожу в категорию зевак. Беглые проверки убеждают
меня, что я не являюсь объектом чьего-либо внимания. Вначале я прилежно
изучаю ассортимент товаров магазина мужской одежды, потом двух магазинов
женской, потом витрины с драгоценностями, парфюмерией и бельем. Время от
времени бросаю взгляд на одно из окон дома, старого и потемневшего,
впрочем как и все остальные. Это полуоткрытое окно находится на втором
этаже, ветер колышет белую занавеску. Можно предположить, что в настоящий
момент дама у себя. И что, когда ей осточертеет сидеть дома, она выйдет на
улицу.
Второй раз изучаю творения парфюмерии "Жак Фат" и "Кристиан Диор",
пока не замечаю, что окно закрылось. Немного погодя из дома выходит Анна
Феррари в льняном бледно-голубом платье, достаточно коротком и достаточно
узком, чтобы не скрывать того, что достойно внимания. Покачивая бедрами,
женщина проходит мимо и, не взглянув в мою сторону, замедляет шаг возле
витрин. Эти витрины она наверняка видит не менее двух раз в день, что,
однако, не мешает ей с неподдельным интересом задержаться снова то у
одной, то у другой. "Совсем испорчена", - говорил Любо. Это не так
страшно, если у этой испорченной особы такая соблазнительная внешность. Не
высокая и не низкая, не полная и не худая, эта женщина привлекает внимание
не только гармонией своих пропорций, но и дисгармонией, в частности
размерами своего бюста. Ей, вероятно, все время кажется, что окружающие
глаз не в силах оторвать от нее. Даже рассматривая витрины, она не
упускает возможности стать так, чтобы подчеркнуть достоинства своей
фигуры.
Проследовав мимо магазинов готовой одежды, Феррари останавливается
перед витриной с драгоценностями. Я подхожу к ней. На меня женщина не
смотрит. Взгляд ее прикован к лежащему в центре витрины кольцу с большущим
топазом.
- Вон тот аметист весьма недурен, - говорю я вполголоса, как бы про
себя.
- Топаз куда лучше, - почти машинально возражает женщина и лишь тогда
обращает на меня внимание.
Я собираюсь ответить, но в это время у меня за спиной слышится полный
радушия мужской голос:
- Анна!
Дама отвечает с тем же радушием:
- Марио!
Марио делает шаг и по-свойски обхватывает ее талию, но она отстраняет
его руку, они проходят чуть вперед и, оживленно разговаривая,
останавливаются на углу.
Я вхожу в магазин, указываю на кольцо с топазом и деловито спрашиваю:
- Сколько?
Продавец неторопливо достает драгоценность и начинает пространно
объяснять ее достоинства.
- Сколько? - повторяю я. - Боюсь опоздать на поезд. Уезжаю.
Торговец подносит кольцо к свету, чтоб я мог лучше видеть блеск
камня, и называет астрономическую цифру.
- Сожалею, - говорю я и собираюсь уходить.
Спустя две минуты я покидаю магазин, заплатив лишь половину названной
суммы. Дамы с кавалером на углу не видно. Ускорив шаг, иду в сторону
Сан-Марко и обнаруживаю далеко впереди фигуру в бледно-голубом. Женщина
одна. Я настигаю ее на самой площади, когда она садится за столик в кафе.
- Разрешите?..
Она поднимает глаза и бросает на меня взгляд лишенный всякой
симпатии:
- Опять вы?
- Да. Позвольте...
Женщина с досадой вздыхает:
- Спасения нет от нахалов. Не успела избавиться от одного, а тут уже
другой.
Я собираюсь объяснить ей, что она не совсем права, но за спиной у
меня слышится новое радушное восклицание:
- Привет, Анна!
- Наконец-то! - отвечает женщина.
Нетрудно догадаться, что это тот, кого она ждала. Молодой
широкоплечий смуглолицый красавец. Он ограничивается тем, что окидывает
меня пренебрежительным взглядом, после чего садится на свободный стул. Я
пересаживаюсь за соседний столик позади кавалера, так чтобы можно было
видеть Анну и чтобы Аполлон не видел меня. Заказав мартини, я созерцаю
даму.
Увлеченно беседуя с красавцем, дама делает вид, что я для нее не
существую, хотя держит меня в поле зрения, - наличие лишнего поклонника,
несмотря на выказываемую ею досаду, ее не тяготит.
Выпив мартини, я достаю бархатную коробочку с покоящимся в ней
кольцом и начинаю небрежно вертеть его в руках. Топаз необычных размеров,
он в самом деле очень красив, а сейчас, при дневном свете, кажется
особенно привлекательным. Привлекательным для дамы за соседним столиком,
разумеется. С того момента, как в моих руках появилось кольцо, Анна
обнаруживает все возрастающее беспокойство. Сперва украдкой, потом открыто
она бросает через плечо кавалера любопытные взгляды на драгоценную вещицу.
Разговор у них явне не клеится. Точнее, он никак не в пользу Аполлона.
- Сегодня не могу, - заявляет Анна.
- Ты же обещала.
- Непредвиденное обстоятельство...
- Разыгрываешь меня...
Наконец кавалер раздраженно бросает на стол скомканный банкнот и
уходит.
- Разрешите?.. - повторяю я вопрос, усаживаясь на освободившийся
стул.
- Дайте взглянуть, - без лишних слов говорит Анна.
Я подаю ей бархатную коробочку, после чего киваю официанту.
- Вы что пьете?
- То же, что и вы, - отвечает дама, вперив хищный взгляд в камень
цвета крепкого чая.
Ответ вселяет надежду на взаимопонимание. Заказываю два мартини.
- Чудный камень, - признает дама.
- На вашей руке он станет еще лучше.
Анна только этого и ждала. Она надевает кольцо на безымянный палец и
отдаляет руку, любуясь им.
- Камень действительно прекрасный.
- Как и мои чувства к вам.
- Я не верю во внезапные чувства, - возражает Анна.
Кольцо уже на руке, так что теперь можно и о собственном достоинстве
позаботиться. Женщина, пусть даже "совсем испорченная", всегда
предпочитает, чтоб ей давали цену выше реальной.
- А мои чувства не внезапные, - возражаю я, подождав, пока официант
поставит на стол напитки.
- Знаю, - кивает Анна. - Им уже больше получаса...
- Им уже около месяца.
- О, это что-то новое!
Она выражает удивление совсем как танцовщица из дешевого кабаре;
лениво приоткрыв полные губы, показывает два ряда красивых белых зубов.
- Я вас видел в "Сирене". К сожалению, вы были не одни.
- Разве можно побыть одной, когда кругом столько нахалов!
"Скоро месяц, как я брожу по городу в надежде встретиться с вами
снова..."
Фраза осталась невысказанной. Излишнее усердие, как я уже говорил,
обычно ни к чему хорошему не приводит. Не стоит без меры гладить ее по
головке. Иначе кто знает, в какую сумму может обойтись операция. Поэтому я
лишь добавляю:
- А сегодня я вас снова обнаружил...
- Мир тесен, - философски прерывает меня Анна. - Куда вы намерены
меня повести?
- Куда желаете. В "Гранд-отель" или "Эксельсиор"...
Дама одобрительно выслушивает наименования фешенебельных ресторанов и
задерживает на мне пристальный взгляд:
- Вы влюбчивы?
Мои колебания длятся какую-то долю секунды.
- Скорее щедр.
Опять улыбка одобрения.
- Мне осточертели влюбчивые глупцы. Стоит уделить чуть больше
внимания, и уже становятся навязчивыми. Совсем как этот шалопай.
- Парень хоть куда, - великодушно говорю я. - Наверно, неплохой
любовник.
- Только голова пустая. Как, впрочем, и карманы.
- Так оно и бывает. У хороших любовников обычно нет денег, а те, у
кого они есть, плохие любовники.
- Хм, верно, - вздыхает Анна.
Потом останавливает на мне пристальный взгляд.
- Вы имеете в виду себя?
- Это оцените вы, - скромно отвечаю я.
Она бесстыже усмехается и говорит:
- Пожалуй, мы можем идти.
Ужин на террасе "Гранд-отеля" проходит в атмосфере сближающей
интимности. Я приятно удивлен, что женщина гораздо лучше владеет
французским, чем я - итальянским. Для сентиментальной увертюры обстановка
вполне подходяща: серебро и хрусталь, кельнеры в белых смокингах,
романтическое отражение огней в темных водах канала, гондолы и нежные
песни, от которых гондольеров уже тошнит, но что поделаешь - надо же
как-то добывать хлеб.
Анна оказалась гораздо проще, чем я ожидал. Ее прямота граничит с
простодушием, кокетство не выходит за рамки терпимого, и если она порой
принимает ту или иную позу, показываю, что стоят ее прелести, то делает
это ровно в той мере, чтобы не заскучал собеседник.
- Я спросила, не слишком ли вы влюбчивы, потому что у меня есть
приятель, - неожиданно поверяет мне Анна свою тайну к концу ужина.
Я даю понять, что в этом нет ничего удивительного, не проявляя
интереса к затронутой теме.
- Может, они и забавны, эти мальчики, только женщине приходится
думать и о будущем, - продолжает Анна.
- Постараюсь не вносить осложнений в нашу жизнь, - отвечаю я,
поскольку, очевидно, это от меня хотели услышать.
- Мерси.
- Я могу обещать вам только приятные сюрпризы.
Она мило улыбается и выпячивает грудь, давая понять, что в этом
отношении и с ее стороны в сюрпризах не будет недостатка.
- И вообще все будет так, как вы пожелаете. Я буду счастлив, если
время от времени смогу любоваться вами, когда вы позволите.
- Я сразу поняла, что вы настоящий кавалер, - отвечает Анна, глядя на
меня с задумчивым видом.
Должно быть, в данную минуту под пышной прической в этой изящной
головке уже зреет идея тайной связи, которая может оказаться в меру
надежной и в меру доходной.
Поздно вечером меня принимают на Марчериа, в уютной квартирке.
Полуобнаженная хозяйка обнимает меня красивыми руками и ласкает мой слух
нежным щебетом:
- Я хочу, чтобы ты был со мной очень мил. Чтобы ты часто делал мне
подарки...
Подарки? Почему бы и нет. Только в разумных пределах. Любая операция
требует расходов. Важно, чтобы затраты потом окупились. Анна считает, что
вполне окупятся, имея в виду свою женскую стать. У меня по данному вопросу
есть свои соображения.
Нельзя не обратить внимания на тот отрадный признак, что мы оба
проявляем умеренность в наших отношениях. Анну, вопреки ее утверждению,
что ей всего двадцать, тридцатилетний жизненный опыт, видимо, научил не
требовать больше того, на что можно рассчитывать. Что касается моего дела,
то у меня тоже есть некоторый опыт. Поэтому только дня через три я
осторожно касаюсь нужной темы.
Эти дни были заполнены до предела. Кроме того, что интересует
эротоманов, мы совершали прогулки в Лидо, валялись на пляжах, обедали в
роскошных ресторанах, танцевали под созвездиями парковой иллюминации,
дважды ходили в кино и, что обошлось значительно дороже, несколько раз в
магазины дамского белья и готовой одежды. Именно дамское белье нас
приблизило к теме. Мы сделали покупки, возвращаясь после обеда из
ресторана, и, так как жара в это время достигла своего предела, укрылись
на квартире у Анны.
Анна, совершенно раздетая, стоит среди множества раскрытых коробок и,
примеряя одну вещицу за другой, вертится перед зеркалом, а я курю,
вытянувшись на диване, и наблюдаю, как ветерок качает белую занавеску. Я
стараюсь не смотреть в сторону зеркала.
- Ты даже не скажешь, что мне больше идет! - капризно замечает Анна,
огорченная моим невниманием.
- Тебе все идет. Тебе идет решительно все. Мне только кажется, что
твой приятель мало заботится о твоем гардеробе.
- Что и говорить! Так оно и есть.
- В таком случае не понимаю, как ты его терпишь. Наверно, настолько
влюблена, что...
Тут я умолкаю, как бы задохнувшись в приступе ревности.
- Влюблена?.. - Анна воркующе хохочет.
- Тогда и вовсе не понятно. Может, я глуп, но мне этого не понять.
- Ох, все вы, мужчины, одинаковы, - вздыхает Анна, расстегивая
кружевной бюстгальтер, чтобы заменить его следующим. - Вечно вас гложет
ревность. Когда два года назад я познакомилась с Моранди, у него было
много денег. А теперь у него их мало. Неужели это так сложно?
- Он переменил профессию?..
- Ничего он не переменил. Но тогда он ездил за границу и ему платили
больше. А теперь не ездит - и получает гроши.
Не скрывая досады, она умолкает, затем опять принимается за белье. Я
снова разглядываю занавеску. На сегодня достаточно.
Двумя днями позже, после второй разорительной прогулки по Мерчериа,
Анна опять стоит перед зеркалом в только что купленном сером платье из
кружев.
- Идет оно мне? - спрашивает она, приняв позу из модного журнала.
- Естественно. Тебе особенно идут дорогие вещи.
- Вот, а Моранди этого не хочет понять, - лепечет женщина, принимая
другую картинную позу.
- Быть может, и ты этого не понимаешь. Иначе не стала бы так цепко
держаться за своего Моранди.
- Он, бедняжка, делает для меня все, что может, - терпеливо
заступается за него Анна.
- В том смысле, что бессовестно обманывает тебя. Раньше получал
много, а теперь - мало. И ты ему веришь.
Женщина оборачивается и смотрит на меня с досадой. Я курю с
невозмутимым видом, лежа на диване.
- Не верю, я знаю. Тогда он получал массу денег за командировки, а
теперь их нет, командировок.
- Хорошо, хорошо! Дело твое, - примирительно говорю я. - Только не
забывай, я тоже имею отношение к торговле. Ни одно предприятие не выдает
денег больше, чем это необходимо для поездки. Если у Моранди прежде были
деньги, они и сейчас у него есть. Но по мере того как угасают чувства,
уменьшается и щедрость.
- Глупости! - топает ногой Анна. - Моранди от меня без ума. Без ума,
понимаешь! Порой он приводит меня в бешенство своей ревностью. Если бы его
щедрость зависела от чувств, он бы озолотил меня. Только не может он...
- Ясно: больше не посылают в командировки, - насмешливо замечаю я,
пустив к потолку струю дыма.
- Вот именно, - бросает женщина, раздраженная моим упорством. -
Потому что его командировки были необычные. Он все больше туда, за
"железный занавес", ездил... Понял?
Я, разумеется, понял, однако продолжаю поддразнивать ее в надежде
услышать все, что она знает.
- Возможно, так оно и есть, - заключаю я с ноткой недоверия. - Но в
таком случае не могу понять, какой тебе прок от этого человека.
- Проку никакого. Просто я ему обязана. Два года назад, когда Моранди
нашел меня, я работала манекенщицей в третьеразрядном доме моделей и моего
заработка хватало только на чулки и бутерброды.
- Хорошо, хорошо.
- И потом, он мне обеспечивает какой-то минимум. Не говоря уже о том,
что в любой момент его могут снова послать...
- Хорошо, хорошо.
- Тогда как ты - иностранец. Таить не стану, ты для меня большая
роскошь, но сегодня ты здесь, а завтра возьмешь да исчезнешь...
- Я говорю тебе, что буду наезжать сюда - сделки.
- Значит, мы сможем часто видеться. Только Моранди...
- Хорошо, хорошо, - твержу я. - Не думай, что я стану требовать
невозможного. Я ведь обещал...
- Тогда прекрати эти сцены ревности. С меня достаточно пыток Моранди.
После этих слов наступает успокоение, и Анна подзывает меня, чтоб я
расстегнул ей платье.
Все это не так плохо, однако не выходит за рамки того, что я уже
знаю. Временно либо навсегда Моранди изъят из обращения. Какие задачи он
выполнял, сколько раз и, самое главное, кто отправлял его - эти вопросы
остаются открытыми. Что Анне известно, она сама сказала. Дополнительные,
как бы случайные и совсем невинные вопросы, подкинутые в ходе разговора -
с кем Моранди поддерживает связи, чем он занимается в Женеве, - ничего, в
сущности, не дали. Несколько малозначительных подробностей, в целом
отвечающих характеристике, которую дал Любо, - кутила, вертопрах, старый
волокита, воспылавший чувством к довольно нещепетильной и весьма суетной
приятельнице, к тому же не отличающейся верностью.
И все-таки успех налицо. Все это может очень пригодиться. Только бы
не случилось какого подвоха и не оборвалась установленная связь.
На седьмой день нашей любовной эпопеи, когда мы вечером возвращаемся
в квартиру на Марчериа, Анна предупреждает меня, что на горизонте может
появиться Моранди.
- В Женеве он обычно задерживается не больше недели и по возвращении
сразу же идет сюда.
К вашему, мол, сведению. Однако то, что сама она никак не обеспокоена
грозящей опасностью, представляется мне весьма странным.
- А что, если Моранди нас накроет?
- Ты воспользуешься черным ходом.
- Значит, придется всю ночь быть настороже?
- Глупости. Если до десяти его не будет, то он вообще не придет.
На всякий случай Анна показывает мне коридорчик, ведущий к запасной
лестнице, чтобы в случае чего мне было легче ускользнуть. Женщине не
пришлось бы брать на себя такой труд, если бы она знала, что несколькими
днями раньше, когда она уходила за покупками для наших поздних завтраков,
я уже успел обследовать эти места.
Анна снимает платье, то самое, кружевное, и надевает халат. Затем
направляется в ванную. В этот момент трижды, притом весьма настойчиво,
звонят.
- Моранди, - спокойно говорит Анна. - Ступай.
- Ты не открывай, не убедившись, что я ушел.
- Знаю, - кивает она. - Иди.
Что я и делаю. Но, очутившись на лестнице, я не спускаюсь вниз, я
задерживаюсь у двери, чтоб выполнить пустяковую операцию со звонком.
Видимо, этот звонок висит здесь без дела с давних пор, потому что пришел в
негодность, и вот настало время, когда он снова сможет сослужить службу,
хотя и в другом качестве. Корпус звонка укреплен в коридочике, у самой
двери в спальню. В свое время в его металлическое полушарие я вставил
крохотный, но довольно чувствительный микрофончик, подсоединив его к
проводку. Остается только соединить наружный конец провода с мембраной,
чтобы можно было участвовать в предстоящем разговоре, по крайней мере в
качестве слушателя. Именно этой операцией я и занялся.
- Тут кто-то был... - слышу тихий, но достаточно ясный голос Моранди.
- Тут и сейчас кое-кто есть... - отвечает голос Анны.
- Я хочу сказать, кто-то посторонний. Это запах не твоих сигарет.
- Верно. Я перешла на "Кент".
- У тебя на все готов ответ, - снова звучит недовольный мужской
голос.
- Так же как ты по всякому поводу готов затеять скандал. У тебя,
наверно, опять неприятность...
- Неприятностей хоть отбавляй.
Наступает пауза.
- Ну рассказывай же, чего ждешь! - слышится голос Анны. - Я ведь
знаю, пока ты не выскажешься, настроение у тебя не улучшится.
- Полная неопределенность. У меня такое чувство, что надо мной
сгущаются тучи... Что меня подозревают... Что за мной следят...
- Что у тебя нервы не в порядке и тебе мерещатся призраки... -
дополняет женщина.
- Вовсе не призраки. У меня большой опыт в этих делах. Я только никак
не пойму, откуда все это исходит.
- От тебя самого, и больше ниоткуда. Если ты с кем-нибудь не
делился...
- Я - нет. Но, может, ты?
- Глупости, - отвечает Анна.
Однако голос ее звучит не вполне уверенно.
- Ты так много болтаешь со своими приятельницами и парикмахерами,
что, пожалуй, сама не в состоянии припомнить, что говорила и чего не
говорила.
Анна молчит.
- Отвечай же! Если проговорилась, лучше сознайся. Имей в виду, те
шутить не станут.
- Кто "те"?
Я весь обращаюсь в слух, но Моранди сердито бормочет:
- Неважно кто. Важно, что шутить не станут. Да будет тебе известно,
Конти пристрелили не ради ограбления, а за то, что болтал.
- Почему ты мне раньше не сказал?
- Об этом я узнал только в Жененве. И не воображай, что, если то, что
случилось с Конти, случится со мной, тебя пощадят.
Снова наступает пауза. Потом слышится голос Анны, тихий,
изменившийся:
- Карло, я боюсь...
- Чего ты боишься? Говори, что ты натворила?
- Ничего не натворила. Но тут последние дни около меня увивался
какой-то тип... Я, конечно, отшила его, но он увивался...
- Что за тип?
- Какой-то бельгиец... выдавал себя за торговца... и все о тебе
выспрашивал... Я, конечно...
- Как его зовут, твоего торговца? Где он живет? - грубо прерывает ее
Моранди.
Я не дожидаюсь ответа. Пора уже посмотреть, куда ведет эта запасная
лестница.
Если пессимисты всегда видят впереди самое плохое, я от них не далек.
Несмотря на то, что мои отношения с Анной складывались весьма идиллично, я
еще позавчера рассчитался с гостиницей и отправил свои вещи на вокзал, в
камеру хранения. Таким образом, единственное, что мне остается сделать, -
самому отправиться на вокзал, чтобы сесть на первый же поезд, отбывающий в
западном направлении.
Час спустя я дремлю в пустом купе, покачиваясь под мерный,
убаюкивающий перестук колес. Дремлю, просыпаюсь и снова дремлю, то пытаясь
собраться с мыслями, то стараясь их рассеять, ведь теперь все равно ничего
не поправишь. Неприятно лишиться взлетной дорожки. Но если она
единственная, то это уже не просто непрятность, а катастрофа.
Мне необходимо обсудить все с самого начала. Не сейчас. Завтра или
позже, но необходимо. И найти выход. Сменить местожительство. Сменить
паспорт. Или, быть может, сменить голову.
3
Напротив меня в черном кожаном кресле сидит генерал. Справа и слева
от не
...Закладка в соц.сетях
