Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
.... Приготовь мне что-нибудь к приезду моему из
Костромы. Подарок эпистолярный и поэтический.
Здесь Баратынской на четыре месяца. Я очень ему рад. Ты, кажется, меня
почитаешь каким-то противуположником ему, и не знаю с чего. Вполне уважаю его
дарование. Только не соглашался с твоим смирением, когда ты мне говорил, что
после него уже не будешь писать элегий. - Здесь есть Погодин, университетский и
повидимому хороших правил: он издает альманах в Москве на будущий год и просит
у тебя Христа-ради. Дай ему что-нибудь из Онегина или что-нибудь из мелочей.
Прости, голубчик.
Москва, 18-го. Завтра еду.
223. П. А. Вяземскому.
Около 7 ноября 1825 г. Михайловское.
В глуши, измучась жизнью постной,
Изнемогая животом,
Я не парю - сижу орлом
И болен праздностью поносной.
Бумаги берегу запас,
Натугу вдохновенья чуждый,
Хожу я редко на Парнас
И только за большою нуждой.
Но твой затейливый навоз
Приятно мне щекотит нос:
Хвостова он напоминает,
Отца зубастых голубей,
И дух мой снова позывает
Ко испражненью прежних дней.
Благодарствую, душа моя - и цалую тебя в твою поэтическую "-----" - с тех
пор как я в Михайловском, я только два раза хохотал; при разборе новой пиитике
басен и при посвящении "-----" "-----" твоего. - Как же мне не любить тебя? как
мне пред тобой не подличить - но подличить готов, а переписывать, воля твоя, не
стану - смерть моя и только.
Поздравляю тебя, моя радость, с романтической трагедиею, в ней же первая
персона Борис - Гудунов! Трагедия моя кончена; я перечел ее в слух, один, и бил
в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын! - Юродивый мой, малой
презабавный; на Марину у тебя "-------" - ибо она полька, и собою преизрядна -
(в роде К. Орловой, сказывал это я тебе?). Проччие также очень милы; кроме
капитана Маржерета, который все по-матерну бранится; цензура его не пропустит.
Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию - навряд, мой милый. Хоть
она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак
юродивого. Торчат! Ты уморительно критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама, да
эта крыса мне кума. Я назвал его представителем духа русского народа - не
ручаюсь, чтоб он отчасти не вонял. - В старину наш народ назывался смерд (см.
госп."одина" Кар."амзина"). Дело в том, что Крылов преоригинальная туша, гр."аф"
Орлов дурак, а мы разини и пр. и пр....
Я из Пскова написал тебе было уморительное письмо - да сжег. Тамошний
архиерей отец Evгений принял меня как отца Evгения. Губернатор также был весьма
милостив; дал мне переправить свои стишки-с. Вот каково! Прощай, мой милый.
Адрес: Кн. П. А. Вяземскому.
224. А. А. Дельвигу. Октябрь - первая половина ноября 1825 г. Михайловское.
Брови царь нахмуря,
Говорил: Вчера
Повалила буря
Памятник Петра.
Тот перепугался.
"Я не знал!.." Ужель? -
Царь расхохотался.
- Первый, брат, апрель!
*
Говорил он с горем
Фрейлинам дворца:
Вешают за морем
За два "----"!....
То есть разумею,
Вдруг примолвил он,
Вешают за шею,
Но жесток закон. -
Вот тебе, душа моя, приращение к куплетам Эристова. Поцалуй его от меня в
лоб. Я помню его отроком, вырвавшимся из-под полоцких езуитов. Благословляю его
во имя Феба и св."ятого" Боболия безносого.
Писал я брату об Андрее Шенье. Впроччем твоя святая воля. Я боюсь, чтоб том
Разн."ых" Ст."ихотворений" не был слишком тонок. Возьми себе весь портрет
Татьяны, до От Ричардсона без ума, да еще конец от Своим пенатам
возвращенный. Как ты думаешь? отпиши, покаместь еще не женился.
Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю - а
из жены своей сделай Арзамаску - непременно.
Жду писем.
225. К. Ф. Рылеев - Пушкину.
Около 20 ноября 1825 г. Петербург.
Извини, милый Пушкин, (105) что долго не отвечал тебе; разные неприятные
обстоятельства, то свои, то чужие были тому причиною. Ты мастерски оправдываешь
свое чванство шестисотлетним дворянством; но несправедливо. Справедливость
должна быть основанием и действий и самых желаний наших. Преимуществ гражданских
не должно существовать, да они для Поэта Пушкина ни чему и не служат ни в зале
невежды, ни в зале знатного подлеца, неумеющего ценить твоего таланта. Глупая
фраза журналиста Булгарина также не оправдывает тебя, точно так, как она не в
состоянии уронить достоинства литератора и поставить его на одну доску с
камердинером знатного барина. Чванство дворянством непростительно особенно тебе.
На тебя устремлены глаза России; тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь
Поэт и гражданин. - Мы опять собираемся с Полярною. Она будет последняя; так по
крайней мере мы решились. Желаем распроститься с публикою хорошо и потому просим
тебя подарить нас чем-нибудь подобным твоему последнему нам подарку. - Тут об
тебе, бог весть, какие слухи: успокой друзей своих хотя несколькими строчками.
Прощай, будь здрав и благоденствуй.
Твой Рылеев.
На днях будет напечатана в С."ыне" О."течества" моя статья о Поэзии; желаю
узнать об ней твои мысли.
Адрес: Поэту Пушкину
etc. etc. etc.
226. П. А. Катенин - Пушкину.
24 ноября 1825 г. Петербург.
Твое письмо, любезнейший Александр Сергеевич, в свою очередь не мало
постранствовало по белу свету и побывало сперва в Кологриве, а после уже дошло
до меня в Петербурге. Для отвращения впредь подобных затяжек, уведомляю тебя,
что надписывать ко мне надобно: в Большую Милионную, в дом Паульсона. Благодарю
тебя, мой милый, за все приветствия; какой автор не любит похвал? Кому они не
вдвое лестны покажутся из уст твоих? Но это голос сирены, от которого здравый
рассудок велит всякому многострадальному Одиссею затыкать уши. Все мне
советовали отдать наконец на театр мою трагедию, я сам полагал это делом
толковым и пустился на волю божию; но теперь почти раскаиваться начинаю и
предвижу тьму новых неудовольствий, ибо нынешний директор Остолопов, едва
знающий меня в глаза, уже за что-то терпеть не может. В прошедшую пятницу по
правилам нового театрального постановления собрался в доме гр. Милорадовича
комитет словестников (так написано было в повестках); какими правилами
руководствуются при этом сборе - мне неизвестно, а знаю только, что к сожалению
моему не было тут ни Оленина, ни Гнедича, ни Жуковского, ни Жандра, ни Лобанова,
ни Хмельницкого. Из людей в самом деле известных в словесности находились только
Шишков, Муравьев-Апостол, Шаховской и Крылов: поверишь ли ты, что тут же с ними
заседал и Бестужев?! Меня не было, читал мой ученик Каратыгин, как видно, весьма
хорошо, ибо трагедия понравилась, и ее определили принять; завтра иду в Контору
толковать об условиях. Предвижу множество хлопот и затруднений, очень слегка
надеюсь на некоторое вознаграждение в успехе представления; но во всяком случае
утешаюсь мыслию, что это уже моя последняя глупость, и что, как бы ни приняли
Андромаху, разница будет для меня в том только, что я с большим или меньшим
отвращением сойду с поприща, на которое никому пускаться не желаю. Недавно
играли новую комедию: Аристофан, и приняли ее хорошо. Колосова опять на театре,
elle enlиve la paille; Семенова после долгого сна отлично сыграла Медею:
какое дарование! и как жаль, что она его запускает! Каратыгин к бенефису своему
перевел стихами трагедию: Blanche et Guiscard, и весьма не дурно, так что я
ему советую на будущий год приняться за что-нибудь лучшее, например Manlius.
С нетерпением жду остальных песней твоего Онегина; желал бы также
познакомиться с Цыганами, о которых чудеса рассказывают: отчего ты их не
печатаешь? или цензура?.. Я сбираюсь свои стихотворения издать, и как ни уверен
по совести, что в них нет ни одного слова, ни одной мысли непозволительной, но
все боюсь; ибо никак не могу постичь, что нашим цензорам не по вкусу и как
писать, чтобы им угодить. Прощай, умница, дай бог тебе здоровье в скорый
возврат! не забывай, что искренно любит и тебя, и твое дарованье неромантик
Павел Катенин.
Ноя. 24-го. 1825.
227. П. А. Вяземскому.
Вторая половина ноября 1825 г. Михайловское.
Я думал, что ты давно получил от Льва Сергеича 600 рё. украденные Савеловым
- узнаю, что Лев их промотал; извини его и жди оброка, что соберу наднях с моего
сельца С."анкт" Петербурга.
Милый, мне надоело тебе писать, потому что не могу являться тебе в халате,
нараспашку и спустя рукава. Разговор наш похож на предисловие г-на Лемонте. Мы с
тобою толкуем лишь о Полевом да о Булгарине - а они несносны и в бумажном
переплете. Ты умен, о чем ни заговори - а я перед тобою дурак дураком.
Условимся, пиши мне и не жди ответов.
Твоя статья о Аббатстве Байрона? Что за чудо Д."он" Ж."уан"! я знаю только
5 перв. песен; прочитав первые 2, я сказал тотчас Раевскому, что это Chef-d'-
uvre Байрона, и очень обрадовался, после увидя, что W. Scott моего мнения. Мне
нужен англ. яз. - и вот одна из невыгод моей ссылки: не имею способов учиться,
пока пора. Грех гонителям моим! И я, как А. Шенье, могу ударить себя в голову и
сказать: Il y avait quelque chose lа... извини эту поэтическую похвальбу и
прозаическую хандру. Мочи нет сердит: не выспался и не "--------".
Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чорт с ними! слава богу, что
потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии.
В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то
марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо - а там злоба и клевета
снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением.
Поступок Мура лучше его Лалла-Рук (в его поэтическом отношеньи). Мы знаем
Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души,
видели в гробе посреди воскресающей Греции. - Охота тебе видеть его на судне.
Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется
унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в
восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и
мерзок - не так, как вы - иначе. - Писать свои Мймоires заманчиво и приятно.
Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет
неистощимый. Но трудно. Не лгать - можно; быть искренним - невозможность
физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью - на том, что
посторонний прочел бы равнодушно. Презирать - braver (106) - суд людей не
трудно; презирать [самого себя] суд собственный невозможно.
228. А. А. Бестужеву.
30 ноября 1825 г. Михайловское.
Я очень обрадовался письму твоему, мой милый, я думал уже, что ты на меня
дуешься - радуюсь и твоим занятиям. Изучение новейших языков должно в наше время
заменить латинский и греческий - таков дух века и его требования. Ты - да,
кажется, Вяземский - одни из наших литераторов - учатся; все проччие разучаются.
Жаль! высокий пример Карамзина должен был их образумить. Ты едешь в Москву;
поговори там с Вяземским об журнале; он сам чувствует в нем необходимость - а
дело было бы чудно-хорошо. Ты пеняешь мне за то, что я не печатаюсь - надоела
мне печать - опечатками, критиками, защищениями etc... однако поэмы мои скоро
выдут. И они мне надоели; Руслан молокосос. Пленник зелен - и пред поэзией
кавказской природы - поэма моя: - Голиковская проза. Кстати: кто писал о горцах
в Пчеле? вот поэзия! не Якубович ли, герой моего воображенья? Когда я вру с
женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал
Грибоедова, хоронил Шереметева etc. - в нем много, в самом деле, романтизма.
Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде - поэма моя была бы лучше. Важная
вещь! Я написал трагедию и ею очень доволен; но страшно в свет выдать - робкий
вкус наш не стерпит истинного романтизма. Под романтизмом у нас разумеют
Ламартина. Сколько я не читал о романтизме, все не то; даже Кюхельбекер врет.
Что такое его Духи? до сих пор я их не читал. Жду твоей новой повести, да
возьмись-ка за целый роман - и пиши его со всею свободою разговора или письма,
иначе все будет слог сбиваться на Коцебятину. Кланяюсь планщику Рылееву, к"ак"
(107) говаривал покойник Платов - но я право более люблю стихи без плана, чем
план без стихов. Желаю вам, друзья мои, здравия и вдохновения.
30 ноября.
Адрес:
Его высокоблагородию
Кондратью Федоровичу
Рылееву
в С.-Петербург.
У Синего мосту в доме Американской компании.
Пр."ошу" дост."авить" г-ну Бестужеву.
229. П. А. Вяземскому.
Конец ноября - начало (не позднее 3) декабря 1825 г. Михайловское.
Ты приказывал, моя радость, прислать тебе стихов для какого-то альманаха
(чорт его побери), вот тебе несколько эпиграмм, у меня их пропасть, избираю
невиннейших.
Совет
Поверь: когда и мух и комаров
Вокруг тебя летает рой журнальный,
Не рассуждай, не трать учтивых слов,
Не возражай на писк и шум нахальный:
Ни логикой, ни вкусом, милый друг,
Никак не льзя смирить их род упрямый.
Сердиться грех - но замахнись и вдруг
Прихлопни их проворной эпиграммой.
Соловей и кукушка
В лесах, во мраке ночи праздной,
Весны певец разнообразный
Урчит и свищет и гремит;
Но бестолковая кукушка,
Самолюбивая болтушка,
Одно ку-ку свое твердит;
И эхо вслед кукует то же.
Накуковали нам тоску!
Хоть убежать. Избавь нас, боже,
От элегических ку-ку!
Движенье
Движенья нет, сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить,
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однакож прав [какой-то] упрямый Галилей.
Дружба
Что дружба? легкий пыл похмелья,
Обиды вольный разговор,
Обмен тщеславия, безделья
Иль покровительства позор.
Мадригал
Нет ни в чем вам благодати,
С счастием у вас разлад:
И прекрасны вы не к стати
И умны вы не в попад.
Адрес: Князю Петру Андреевичу
Вяземскому.
В Москве, в Чернышевском переулке, в собств. доме.
239. П. А. Катенину.
4 декабря 1825 г. Михайловское.
Письмо твое обрадовало меня по многим причинам. 1) что оно писано из
П."етер"Б."урга", 2) что Андромаха наконец отдана на театр, 3) что ты
собираешься издать свои стихотворения, 4) (и что должно было бы стоять первым)
что ты любишь меня по-старому. Может быть нынешняя перемена сблизит меня с моими
друзьями. Как верный подданный, должен я конечно печалиться о смерти государя;
но, как поэт, радуюсь восшедствию на престол Константина I. В нем очень много
романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем
напоминают Генриха V. - К тому ж он умен, а с умными людьми все как-то лучше;
словом я надеюсь от него много хорошего. Как бы хорошо было, если нынешней зимой
я был свидетелем [тв"оего"] и участником твоего торжества! участником, ибо твой
успех не может быть для меня чуждым; но вспомнят ли обо мне? Бог весть. Мне
право совестно, что тебе так много наговорили о моих Цыганах. Это годится для
публики, но тебе надеюсь я представить что-нибудь более достойное твоего
внимания. Онегин мне надоел и спит; впроччем я его не бросил. Радуюсь успехам
Каратыгина и поздравляю его с твоим ободрением. Признаюсь - мочи нет хочется к
Вам. Прощай, милый и почтенный. Вспомни меня во время первого представления
Андромахи.
4 декабря.
231. В. К. Кюхельбекеру.
1-6 декабря 1825 г. Михайловское.
Прежде чем поблагодарю тебя, хочу с тобою побраниться. Получив твою
комедию, я надеялся найти в ней и письмо. Я трес, трес ее и ждал не выпадет ли
хоть четвертушка почтовой бумаги; напрасно: ничего не выдрочил и со злости духом
прочел [оба действия] Духов, (130) сперва про себя, а потом и вслух. Нужна ли
тебе моя критика? Нет! не правда ли? все равно; критикую: ты сознаешься, что
характер поэта не правдоподобен; сознание похвальное, но надобно бы сию
неправдоподобность оправдать, извинить в самой комедии, а не в предисловии. Поэт
мог бы сам совеститься, стыдиться своего суеверия: отселе новые, комические
черты. Зато Калибан - прелесть. Не понимаю, что у тебя за охота пародировать
Ж"уковско"го. Это простительно Цертелеву, а не тебе. Ты скажешь, что насмешка
падает на подражателей, а не на него самого. Милый, вспомни, что ты, если пишешь
для нас, то печатаешь для черни; она принимает вещи буквально. Видит твое
неуважение к Ж."уковскому" и рада.
Сир слово старое. Прочтут иные сыр etc. - очень мило и дельно. От
жеманства надобно нас отучать. - Пас стада главы моей (вшей?). Впроччем везде,
где поэт бредит Шекспиром, его легкое воздушное творенье, речь Ариеля и
последняя тирада - прекрасно. О стихосложении скажу, что оно небрежно, не всегда
натурально, выражения не всегда точно-русские - на пр. слушать в оба уха, брось
вид угрюмый, взгляд унылый, молодец ретивый, сдернет чепец на старухе etc.
Все это я прощаю для Калибана, который чудо как мил. Ты видишь, мой милый, что я
с тобою откровенен по прежнему; и уверен, что этим (108) тебя не рассержу - но
вот чем тебя рассержу: кн."язь" Шихматов, несмотря на твой разбор и смотря на
твой разбор, бездушный, холодный, надутый, скучный пустомеля.... ай ай, больше
не буду! не бей меня.
Адрес: Кюх"ельбекеру".
232. П. А. Плетневу.
4-6 декабря 1825 г. Михайловское.
Милый, дело не до стихов - слушай в оба уха: Если я друзей моих не
слишком отучил от ходатайства, вероятно они вспомнят обо мне... Если брать, так
брать - не то, что и совести марать - ради бога, не просить у царя позволения
мне жить в Опочке или в Риге; чорт ли в них? а просить или о въезде в столицы,
или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои, - хочется с вами
еще перед смертию поврать; но конечно благоразумнее бы отправиться за море. Что
мне в России делать? Покажи это письмо Ж"уковском"у, который, может быть, на
меня сердит. Он как-нибудь это сладит. Да нельзя ли дам взбуторажить?... Душа! я
пророк, ей богу пророк! Я Андрея Ш."енье" велю напечатать церковными буквами во
имя от."ца" и сы"на" etc. - выписывайте меня, красавцы мои, - а не то не я
прочту вам трагедию свою. К стати: Борька также вывел Юродивого в своем романе.
И он байроничает, описывает самого себя! - мой Юродивый впроччем гораздо милее
Борьки - увидишь. Вот тебе письма к двум еще Юродивым. Воейков не напроказил
(109) ли чего-нибудь? Я его сент."ябрьской" книжки не читал. Он что-то со мною
трусит. Кюхельбекера Духи - дрянь; стихов хороших очень мало; вымысла нет
никакого. Предисловие одно порядочно. - Не говори этого ему - он огорчится.
Не уж-то Ил."ья" Мур"омец" Загорского? если нет, кто ж псеудоним, если
да: как жаль, что он умер! (110)
233. Пушкин и Анна Н. Вульф - А. П. Керн.
8 декабря 1825 г. Тригорское.
Je ne m'attendais guиre, enchanteresse, а votre souvenir, c'est du fond de
mon вме que je vous en remercie. [D] Byron vient d'acquйril pour moi un nouveau
charme - toutes ses hйrопnes vont revкtir dans mon imagination des traits qu'on
ne peut oublier. C'est vous que je verrai dans Guinare et dans Leila - l'idйаl
de Byron lui-мкме ne pouvait кtre plus divin. C'est donc vous, c'est toujours
vous que le sort envoie pour enchanter ma solitude! Vous кtes l'ange de
consolation - mais je ne suis qu'un ingrat, puisque je murmure encore.... Vous
allez а Pйtersbourg, mon exil me риse plus que jamais. Peut-кtre que le
changement qui vient d'arriver me rapprochera de vous, je n'ose l'esрйrer. Ne
croyons pas а l'esрйrance, ce n'est qu'une jolie femme, elle nous traite en
vieux maris. Que fait le vфtre, mon doux gйnie? Savez que c'est sous ses traits
que je m'imagine les ennemis de Byron, y compris sa femme.
8 dйс.
Je reprends la plume pour vous dire que je suis а vos genoux, que je vous
aime toujours, que je vous dйteste quelquefois, qu'avant-hier j'ai dit de vous
des horreurs, que je vous baise vos belles mains, que je les rebaise encore en
attendant mieux, que je n'en peux plus, que vous кtes divine etc.
"Анна H. Вульф:"
Enfin, chиre amie, P."ouchkine" m'a apportй aujourd'hui une lettre de toi.
Il йtait bien temps que je rезоive de tes nouvelles, car je ne savais plus que
penser de ton silence, cependant je n'y vois pas ce qui pouvait t'emрксher de
m'йсrire, et le ne puis voir а quelle lettre tu me rйроnds, est-ce а celle que
je t'ai йсrit par m-lle Nindele ou а une autre, tes lettres me dйroutent
toujours. Alexis m'avait йсrit que tu avais abandonnй tous tes projets de
dйраrt, et que tu йtais rйsolue de rester, je commenзаis donc а devenir
tranquille sur ton compte quand ta lettre vient me dйtromper si dйsagrйаblement!
- Pourquoi ne me dis tu rien de positif et te plais-tu а me laisser ainsi dans
l'inquiйtude. Ne crains rien pour tes lettres, tu peux m'йсrire maintenant
simplement а mon adresse а Опочка, on ne lit plus mes lettres, elles trаоnent
toujours par Novorgeff et peuvent мкме se perdre. Ton projet pour Pйtersbourg
est-il arrкtй pour sыr, l'йvйnement qui vient d'arriver, ne changera-t-il pas ce
projet?. - Byron t'a reconciliй avec P.."ouchkine", il t'envoie l'argent 125
roubles, qu'il cоыte aujourd'hui мкме, la poste prochaine je tвсherai de
t'envoyer ce que je te dois, je suis bien fвсhйе de t'avoir fait attendre si
longtemps. Pour le moment je ne puis en parler а ma Миre qui est trиs malade -
elle est au lit depuis plusieurs jours, elle a une йrysiриle (111) а la
figure... Que te dirai-je encore, je compte absolument partir pour Twer cet
hiver, en attendant je languis, je souffre et je patiente, йсris-moi plus vite.
Betcher est depuis longtemps а Ostroff, но нам от этого не легче. Прощай, мой
друг, pour jamais ton amie Annette.
234. А. А. Дельвигу.
Середина декабря 1824 г. - первая половина декабря 1825 г. Михайловское.
Путешествие по Тавриде прочел я с чрезвычайным удовольствием. Я был на
полуострове в тот же год и почти в то же время, как и И. М."уравьев-Апостол".
Очень жалею, что мы не встретились. Оставляю в стороне остроумные его изыскания;
для поверки оных потребны обширные сведения самого автора. Но знаешь ли, что
более всего поразило меня в этой книге? различие наших впечатлений. Посуди сам.
(112)
Из Азии переехали мы в Европу (131) на корабле. Я тотчас отправился на
так называемую Митридатову Гробницу (развалины какой-то башни), там (113)
сорвал цветок для памяти и на другой день потерял [его] без всякого сожаления.
Развалины Пантикапеи не сильнее (114) подействовали на мое воображение. Я видел
следы улиц, полузаросший ров, старые кирпичи - и только. Из Феодосии до самого
Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо
мною, в тумане, тянулись полуденные горы.... "Вот Чатырдаг", сказал мне капитан.
Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем
корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную:
разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями,
прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между
ими; с права огромный Аю-Даг.... и кругом это синее, чистое небо и светлое море,
и блеск и воздух полуденный.....
[На полуденном берегу] В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался
виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем
равнодушием и беспечностию (115) неаполитанского Lazzaroni. Я любил,
проснувшись ночью, слушать шум моря - и заслушивался целые часы. В двух шагах от
дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался
чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание мое в Юрзуфе оставило у
меня в памяти.
Я объехал полуденный берег, и путешествие М."уравьева-Апостола" оживило во
мне много воспоминаний; но страшный переход его по скалам Кикенеиса не оставил
ни малейшего следа в моей памяти. По горной лестнице взобрались мы пешком, держа
за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось
каким-то таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и (116) первый
предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! сердце мое сжалось. Я
начал уже (117) тосковать о милом полудне - хотя все еще [я] находился [я] в
Тавриде, все еще видел и тополи и виноградные лозы. Георгиевской монастырь и его
(118) крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел
я и (119) баснословные развалины храма Дианы. Видно мифологические предания
счастливее для меня воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня
рифмы, я думал стихами [о **]. Вот они
К чему холодны"е сомненья?"
и проч.
В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике
влюбленного Хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des
larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной
трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в
котором он истлевает, и на полу-европейские переделки некоторых комнат. NN почти
насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище,
но не тем
В то время сердце полно было -
Лихорадка меня мучила.
Что касается до памятника ханской любовницы, о котором (120) говорит
М."уравьев-Апостол", я [его не] об нем не вспомнил, когда писал свою поэму - а
то бы непременно им воспользовался.
Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня
прелесть неизъяснимую ? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места,
оставленные мною с таким равнодушием? или воспоминание самая сильная способность
души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему? и проч. (121)
Пожалуйста не показывай этого письма никому, даже и друзьям моим (разве
переписав уже), а начала в самом деле не нужно. (122)
235. Е. А. Баратынский - Пушкину.
Первая половина декабря 1825 г. Москва.
Благодарю тебя за письмо, милый Пушкин: оно меня очень обрадовало, ибо я
очень дорожу твоим воспоминанием. Внимание твое к моим рифмованным безделкам
заставило бы меня много думать о их достоинстве, ежели б я не знал, что ты
столько же любезен в своих письма
...Поділитися у соцмережах
