Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...юсь, собираю кое-что, когда-нибудь покажу
тебе. У меня есть письма Владимира Соловьева, оптинского
старца одного, Зюдергейма, о "бегунах" есть кое-что; это еще
супруг начал собирать. Очень интересно все. Ты Серафиму
этому скажи, что для ученой работы документы нужны.
Как всегда, ее вкусный голос и речь о незнакомом ему
заставили Самгина поддаться обаянию женщины, и он не
подумал о значении этой просьбы, выраженной тоном
человека, который говорит о забавном, о капризе своем.
Только на месте, в незнакомом и неприятном купеческом
городе, собираясь в суд, Самгин сообразил, что согласился
участвовать в краже документов. Это возмутило его. "Однако,
чорт возьми! Какая оплошность". Но, находясь в грязненькой,
полутемной комнате регистратуры, он увидел пред собой
розовощекого маленького старичка, старичок весело
улыбался, ходил на цыпочках и симпатично говорил мягким
тенорком. Самгин не мог бы объяснить, что именно заставило
его попробовать устойчивость старичка. Следуя совету
Марины, он сказал, что занимается изучением сектантства.
Старичок оказался не трудным, - внимательно выслушав
деловое предложение, он сказал любезно:
- Конечно, возможно-с, так как документы не денежные. И
ежели попы не воспользовались ими, могу поискать.
Обыкновенно документы такого рода отправляются в
святейший правительствующий синод, в библиотеку оного.
А через два дня, показывая Самгину пакет писем и тетрадку в
кожаной обложке, он сказал, нагловато глядя в лицо Самгина:
- Заголовочек сочинения соблазнительный какой, смотритеко:
"Иакова" - не просто - Якова, а Иакова, вот как-с! "Иакова
Тобольского размышление о духе, о плоти и Диаволе" -
Диаволе, а не Дьяволе! Любопытно, должно быть-с!
И, положив тетрадь на стол, прижав ее розовой, пухлой
ручкой, непреклонно потребовал:
- Прибавьте двадцать пять.
Самгин прибавил и тут же решил устроить Марине маленькую
сцену, чтоб на будущее время обеспечить себя от поручений
такого рода. Но затем он здраво подумал:
"Дает ли мне этот случай право думать, что такие поручения
могут повторяться?"
Дорогой, в вагоне, он достал тетрадь и, на ее синеватых
страницах, прочитал рыжие, как ржавчина, слова:
"И лжемыслие, яко бы возлюбив человека господь бог
возлюбил также и рождение и плоть его, господь наш есть дух
и не вмещает любви к плоти, а отметает плоть. Какие можем
привести доказательства сего? Первое: плоть наша грязна и
пакостна, подвержена болезням, смерти и тлению..."
Перевернув несколько страниц, написанных круглым,
скучным почерком, он поймал глазами фразу, выделенную из
плотных строк: "Значит: дух надобно ставить на первое место,
прежде отца и сына, ибо отец и сын духом рождены, а не дух
отцом".
"Какая ерунда, - подумал Самгин и спрятал тетрадь в
портфель. - Не может быть, чтобы это серьезно интересовало
Марину. А юридический смысл этой операции для нее просто
непонятен".
В городе, подъезжая к дому Безбедова, он увидал среди улицы
забавную группу: полицейский, с разносной книгой под
мышкой, старуха в клетчатой юбке и с палкой в руках,
бородатый монах с кружкой на груди, трое оборванных
мальчишек и педагог в белом кителе - молча смотрели на
крышу флигеля; там, у трубы, возвышался, качаясь, Безбедов в
синей блузе, без пояса, в полосатых брюках, - босые ступни
его ног по-обезьяньи цепко приклеились к тесу крыши.
Размахивая длинным гибким помелом из грязных тряпок, он
свистел, рычал, кашлял, а над его растрепанной головой в
голубом, ласково мутном воздухе летала стая голубей, как
будто снежно-белые цветы трепетали, падая на крышу.
- Обленились до чорта, - ожирели! - заорал Безбедов, когда
Самгин вошел во двор. - Ну, - я их - взбодрю! Я - подниму! Вот
увидите! Улыбнетесь...
Самгин, махнув ему шляпой, подумал:
"А - правильно говорят: страшно смешной".
Предвечерним чаем Безбедов сходил на реку, выкупался и,
сидя за столом с мокрыми волосами, точно в измятой старой
шапке, кашляя, потея, вытирая лицо чайной салфеткой,
бормотал:
- Муромская приехала. Рассказывает, будто царь собрался в
Лондон бежать, кадетов испугался, а кадеты левых боятся, и
вообще чорт знает что будет!
Он закашлялся бухающими звуками, лицо и шея его вздулись
от напора крови, белки глаз, покраснев, выкатились,
оттопыренные уши дрожали. Никогда еще Самгин не видел
его так жутко возбужденным.
- А новый министр, Столыпин, говорит, - трус и дурак.
Слушая невнимательно, Самгин спросил:
- Кому говорит?
- Никому не говорит, - сердито ответил Безбедов. - Это - не он
говорит, а - Муромская. Истеричка, чорт ее... Пылит, как
ветер.
Откашлялся, плюнул в платок и положил его на стол, но
сейчас же брезгливо, одним пальцем, сбросил на пол и, снова
судорожно вытирая лоб, виски салфеткой, забормотал
раздраженно:
- Кричит: продавайте лес, уезжаю за границу! Какому чорту я
продам, когда никто ничего не знает, леса мужики жгут, все -
испугались... А я - Блинова боюсь, он тут затевает что-то
против меня, может быть, хочет голубятню поджечь. На-днях
в манеже был митинг "Союза русского народа", он там орал:
"Довольно!" Даже кровь из носа потекла у идиота...
Закурив трубку, он немножко успокоился и широко оскалил
неровные крупные зубы.
- Кричал: "Финляндия хочет отложиться, шведы объявляют
нам войну", - вообще: кипит похлебка!
Было ясно, что он торопится выбросить из памяти новости,
отягощающие ее. Самгин усмехнулся.
- Да, смешно, - сказал Безбедов. - Царь Думу открывал в
мантии, в короне, а там все - во фраках. Во фраках или в
сюртуках, - не знаете?
- Не знаю.
- Уморительно! Чорт, до чего дожили, а? Вроде Англии. Он - в
мантии, а они - во фраках! Человек во фраке напоминает
стрижа. Их бы в кафтаны какие-нибудь нарядить. Хорошо
одетый человек меньше на дурака похож.
Самгин, поправив очки, взглянул на него; такие афоризмы в
устах Безбедова возбуждали сомнения в глупости этого
человека и усиливали неприязнь к нему. Новости Безбедова он
слушал механически, как шум ветра, о них не думалось, как не
думается о картинах одного и того же художника, когда их
много и они утомляют однообразием красок, техники. Он
отметил, что анекдотические новости эти не вызывают
желания оценить их смысл. Это было несколько странно, но
он тотчас нашел объяснение:
"Безбедов говорит с высоты своей голубятни, тоном человека,
который принужден говорить о пустяках, не интересных для
него. Тысячи людей портят себе жизнь и карьеру на этих
вопросах, а он, болван..."
Самгин рассердился и ушел. Марины в городе не было, она
приехала через восемь дней, и Самгина неприятно удивило то,
что он сосчитал дни. Когда он передал ей пакет писем и
тетрадку "Размышлений", она, небрежно бросив их на диван,
сказала весьма равнодушным тоном:
- Спасибо.
Это убедило Самгина, что купчиха действительно не
понимает юридического смысла поступка, который он сделал
по ее желанию. Объяснить ей этот смысл он не успел, -
Марина, сидя в позе усталости, закинув руки за шею, тоже
начала рассказывать новости:
- Ну, батюшка, Петербург совершенно ошалел. Водила меня
Лидия по разным политическим салонам...
- Вы были там вместе?
- Ну да.
Самгин отметил, что Безбедов не сказал ему об этом. Она,
играя бровями, с улыбочкой в глазах, рассказала, что царь
капризничает: принимая председателя Думы - вел себя
неприлично, узнав, что матросы убили какого-то адмирала, -
топал ногами и кричал, что либералы не смеют требовать
амнистии для политических, если они не могут прекратить
убийства; что келецкий губернатор застрелил свою любовницу
и это сошло ему с рук безнаказанно. Столыпиным недовольны
за то, что он не решается прикрыть Думу, на митингах левые
бьют кадетов, - те, от обиды, поворачивают направо.
- Видела знаменитого адвоката, этого, который стихи пишет,
он - высокого мнения о Столыпине, очень защищает его,
говорит, что, дескать, Столыпин нарочно травит
конституционалистов левыми, хочет напугать их, затолкать
направо поглубже. Адвокат - мужчина приятный, любезен, как
парикмахер, только уж очень привык уголовных преступников
защищать.
Рассказывала она почти то же, что и ее племянник. Тон ее
рассказов Самгин определил как тон человека, который,
побывав в чужой стране, оценивает жизнь иностранцев тоже с
высоты какой-то голубятни.
- Ты говоришь точно о детских шалостях, - заметил он;
Марина усмехнулась:
- Разве? Как старуха? Учительница старая? Охлаждаю твое
пламенное сердце революционера? Дай папироску.
Подавая ей портсигар, Самгин заметил, что рука его дрожит.
В нем разрасталось негодование против этой непонятно
маскированной женщины. Сейчас он скажет ей кое-что по
поводу идиотских "Размышлений" и этой операции с
документами. Но Марина опередила его намерение. Закурив,
выдувая в потолок струю дыма и следя за ним, она заговорила
вполголоса, медленно:
- Зря ты, Клим Иванович, ежа предо мной изображаешь, -
иголочки твои не страшные, не колют. И напрасно ты
возжигаешь огонь разума в сердце твоем, - сердце у тебя не
горит, а - сохнет. Затрепал ты себя - анализами, что ли, не
знаю уж чем! Но вот что я знаю:
критически мыслящая личность Дмитрия Писарева, давно уже
лишняя в жизни, вышла из моды, - критика выродилась в
навязчивую привычку ума и - только.
Так она говорила минуты две, три. Самгин слушал терпеливо,
почти все мысли ее были уже знакомы ему, но на этот раз они
звучали более густо и мягко, чем раньше, более дружески. В
медленном потоке ее речи он искал каких-нибудь лишних
слов, очень хотел найти их, не находил и видел, что она
своими словами формирует некоторые его мысли. Он
подумал, что сам не мог бы выразить их так просто и веско.
"Действительно, - когда она говорит, она кажется старше
своих лет", - подумал он, наблюдая за блеском ее рыжих глаз;
прикрыв глаза ресницами, Марина рассматривала ладонь
своей правой руки. Самгин чувствовал, что она обезоруживает
его, а она, сложив руки на груди, вытянув ноги, глубоко
вздохнула, говоря:
- Устала я и говорю, может быть, грубо, нескладно, но я
говорю с хорошим чувством к тебе. Тебя - не первого такого
вижу я, много таких людей встречала. Супруг мой очень
преклонялся пред людями, которые стремятся преобразить
жизнь, я тоже неравнодушна к ним. Я - баба, - помнишь я
сказала: богородица всех религий? Мне верующие приятны,
даже если у них религия без бога.
Самгин чувствовал себя в потоке мелких мыслей, они
проносились, как пыльный ветер по комнате, в которой
открыты окна и двери. Он подумал, что лицо Марины мало
подвижно, яркие губы ее улыбаются всегда снисходительно и
насмешливо; главное в этом лице - игра бровей, она
поднимает и опускает их, то - обе сразу, то - одну правую, и
тогда левый глаз ее блестит хитро. То, что говорит Марина, не
так заразительно, как мотив: почему она так говорит?
- Милый друг, - революционер - мироненавистник, но не
мизантроп, людей он любит, для них и живет, - слышал
Самгин.
- Это - романтизм, - сказал он.
- Так ли?
- Романтизм. И ты - не способна к нему Она удивленно
спросила:
- Разве я назвала себя революционеркой?
- Я тоже не рекомендовался тебе революционером, -
необдуманно сказал Самгин и почувствовал, что краснеет.
- Верно, - согласилась она. - Не называл, но... Ты не обижайся
на меня: по-моему, большинство интеллигентов - временно
обязанные революционеры, - до конституции, до республики.
Не обидишься?
- Нет, - сказал Самгин, понимая, что говорит неправду, -
мысли у него были обиженные и бежали прочь от ее слов, но
он чувствовал, что раздражение против нее исчезает и
возражать против ее слов - не хочется, вероятно, потому, что
слушать ее - интересней, чем спорить с нею. Он вспомнил, что
Варвара, а за нею Макаров говорили нечто сродное с мыслями
Зотовой о "временно обязанных революционерах". Вот это
было неприятно, это как бы понижало значение речей
Марины.
- Почему ты говоришь со мной на эту тему и так... странно
говоришь? Почему подозреваешь меня в неискренности? -
спросил он.
- Не понял, - сказала она, вздохнув. - Хочется мне, чтоб
перепрыгнул ты через голову свою. Тебе, Клим Иванович,
надобно погреться у другого огня, вот что я говорю.
- Мне нужно отдохнуть, - сказал он.
- Это же и я говорю. А что мешает? - спросила она, став перед
ним и оправляя прическу, - гладкая, гибкая, точно большая
рыба.
Самгин едва удержался, чтоб не сказать:
"Ты мешаешь!"
Ушел он в настроении, не совсем понятном ему: эта беседа
взволновала его гораздо более, чем все другие беседы с
Мариной; сегодня она дала ему право считать себя
обиженным ею, но обиды он не чувствовал.
"Умна, - думал он, идя по теневой стороне улицы,
посматривая на солнечную, где сияли и жмурились стекла в
окнах каких-то счастливых домов. - Умна и проницательна.
Спорить с нею? Бесполезно. И о чем? Сердце - термин
физиологический, просторечие приписывает ему различные
качества трагического и лирического характера, - она,
вероятно, бессердечна в этом смысле".
Впереди него, из-под горы, вздымались молодо зеленые
вершины лип, среди них неудачно пряталась золотая, но
полысевшая голова колокольни женского монастыря; далее
все обрывалось в голубую яму, - по зеленому се дну, от города,
вдаль, к темным лесам, уходила синеватая река. Все было
очень мягко, тихо, окутано вечерней грустью.
"В сущности, она не сказала мне ничего обидного. И я вовсе
не таков, каким она видит меня".
Мысли эти не охватывали основного впечатления беседы;
Самгин и не спешил определить это впечатление, - пусть оно
само окрепнет, оформится. Из палисадника красивого
одноэтажного дома вышла толстая, важная дама, а за нею -
высокий юноша, весь в новом, от панамы на голове до рыжих
американских ботинок, держа под мышкой тросточку и
натягивая на правую руку желтую перчатку; он был немножко
смешной, но - счастливый и, видимо, сконфуженный
счастьем. Самгин вспомнил себя, когда он, сняв сюртук
гимназиста, оделся в новенький светлосерый костюм, - было
неудобно, а хорошо.
"Я настраиваюсь лирически", - отметил он и усмехнулся.
На дворе его встретил Безбедов с охотничьей двустволкой в
руках, ошеломленно посмотрел на него и захрипел:
- Смеетесь? Вам - хорошо, а меня вот сейчас Муромская
загоняла в союз Михаила Архангела - Россию спасать, - к
чорту! Михаил Архангел этот - патрон полиции, - вы знаете?
А меня полиция то и дело штрафует - за голубей, санитарию и
вообще.
Он стучал прикладом ружья по ступеньке крыльца, не
пропуская Самгина в дом, встряхивая головой, похожей на
помело, и сипел:
- Если б не тетка - плюнул бы я в ладонь этой чортовой кукле
с ее политикой, союзами, архангелами...
Он был такой же, как всегда, но не возбуждал у Самгина
неприязни.
- На кого это вы вооружились?
- Крыса. Может быть - хорек, - сказал Безбедов, направляясь
на чердак.
В комнатах Клима встретила прохладная и как бы ожидающая
его тишина. Даже мух не было.
"Это - потому, что я здесь не ем", - сообразил он. Постоял
среди приемной, посмотрел, как солнечная лента освещает
пыльные его ботинки, и решил:
"Надо поговорить с Безбедовым о Марине, непременно".
Осторожно, не делая резких движений, Самгин вынул
портсигар, папиросу, - спичек в кармане не оказалось, спички
лежали на столе. Тогда он, спрятав портсигар, бросил
папиросу на стол и сунул руки в карманы. Стоять среди
комнаты было глупо, но двигаться не хотелось, - он стоял и
прислушивался к непривычному ощущению грустной, но
приятной легкости.
"Чувствовал ли я себя когда-нибудь так странно? Как будто -
нет".
Затем он вспомнил, что нечто приблизительно похожее он
испытывал, проиграв на суде неприятное гражданское дело,
порученное ему патроном. Ничего более похожего - не
нашлось. Он подошел к столу, взял папиросу и лег на диван,
ожидая, когда старуха Фелициата позовет пить чай.
Недели две он прожил в непривычном состоянии
благодушного покоя, и минутами это не только удивляло его,
но даже внушало тревожную мысль: где-то скопляются
неприятности. За утренним чаем небрежно просматривал две
местные газеты, - одна из них каждый день истерически
кричала о засилии инородцев, безумии левых партий и
приглашала Россию "вернуться к национальной правде",
другая, ссылаясь на статьи первой, уговаривала "беречь Думу -
храм свободного, разумного слова" и доказывала, что "левые"
в Думе говорят неразумно. В конечном итоге обе газеты
вызывали у Самгина одинаковое впечатление: очень тусклое и
скучное эхо прессы столиц; живя подражательной жизнью,
обе они не волнуют устойчивую жизнь благополучного
города. А таких городов - много, больше полусотни. По
воскресеньям в либеральной газете печатались "Впечатления
провинциала", подписанные Идрон. Самгин верил глазам
Ивана Дронова и читал его бойкие фельетоны так же
внимательно, как выслушивал на суде показания свидетелей,
не заинтересованных в процессе ничем иным, кроме желания
подчеркнуть свой ум, свою наблюдательность. Дроков
одинаково иронически относился к правым и левым и
подчеркивал "реализм" политики конституционалистовдемократов.
"Дронов не может не чувствовать, где сила", - подумал он,
усмехаясь.
А вообще Самгин незаметно для себя стал воспринимать
факты политической жизни очень странно: ему казалось, что
все, о чем тревожно пишут газеты, совершалось уже в
прошлом. Он не пытался объяснить себе, почему это так?
Марина поколебала это его настроение. Как-то, после
делового разговора, она сказала:
- Слушай-ко, нелюдимость твоя замечена, и, пожалуй, это
вредно тебе. Считают тебя эдаким, знаешь, таинственным
деятелем, который - не то чтобы прячется, а - выжидает
момента. Ходит слушок, что за тобой числятся некоторые
подвиги, будто руководил ты Московским восстанием и
продолжаешь чем-то руководить.
Это было неожиданно и неприятно. Самгин, усмехаясь,
сказал:
- Так создаются герои!
А она, играя перчатками, продолжала:
- Ты бы мизантропию-то свою разбавил чем-нибудь, Тимон
Афинский! Смотри, - жандармы отлично помнят прошлое, а -
как они успокоят, ежели не искоренят? Следовало бы тебе
чаще выходить на люди.
Говорила она шутливо. Самгин спросил:
- Тебя это беспокоит? Скомпрометирую? Она удивленно
подняла брови:
- Меня? Разве я за настроения моего поверенного
ответственна? Я говорю в твоих интересах. И - вот что, -
сказала она, натягивая перчатку на пальцы левой руки, - ты
возьми-ка себе Мишку, он тебе и комнаты приберет и книги
будет в порядке держать, - не хочешь обедать с Валентином -
обед подаст. Да заставил бы его и бумаги переписывать, -
почерк у него - хороший. А мальчишка он - скромный,
мечтатель только.
Величественно выплыла из комнаты, и на дворе зазвучал ее
сочный голос:
- Валентин! Велел бы двор-то подмести, что за безобразие!
Муромская жалуется на тебя: глаз не кажешь. Что-о? Скажите,
пожалуйста! Нет, уж ты, прошу, без капризов. Да, да!.. Своим
умом? Ты? Ох, не шути...
Ушла, сильно хлопнув калиткой.
"Племянника - не любит, - отметил Самгин. - Впрочем, он
племянник ее мужа". И, подумав, Самгин сказал себе:
"А ведь никто, никогда не относился к тебе, друг мой, так
заботливо, а?"
И он простил Марине то, что она ему напомнила о прошлом.
Заботами ее у него начиналась практика, он уже имел
несколько гражданских исков и платную защиту по делу о
поджоге. Но через несколько дней прошлое снова и очень
бесцеремонно напомнило о себе. Поздно вечером к нему
явились люди, которых он встретил весьма любезно, полагая,
что это - клиенты: рослая, краснощекая женщина, с темными
глазами на грубоватом лице, одетая просто и солидно, а с нею
- пожилой лысоватый человек, с остатками черных, жестких
кудрей на остром черепе, угрюмый, в дымчатых очках, в
измятом и грязном пальто из парусины. Самгин определил:
"Хозяйка и служащий. Вероятно - уголовное дело". Но
женщина, присев к столу, вынула из кармана юбки коробку
папирос и сказала вполголоса:
- Моя фамилия - Муравьева, иначе - Паша. Татьяна Гогина
сообщила мне, что, в случае нужды, я могу обратиться к вам.
Самгин собирался зажечь спичку, но не зажег, а, щелкнув
ногтем по коробке, подал коробку женщине, спрашивая:
- Чем могу служить?
Темные глаза женщины смотрели на него в упор, - ее спутник
сел на стул у стены, в сумраке, и там невнятно прорычал чтото.
"Кажется, я его когда-то видел", - подумал Самгин.
Не торопясь Муравьева закурила папиросу от своей спички и
сказала, что меньшевики, в будущее воскресенье, устраивают в
ремесленной управе доклад о текущем моменте.
- У нас некому выступить против них; товарищ, который мог
бы сделать это достаточно солидно, - заболел.
Говорила она требовательно, высоким надорванным голосом,
прямой взгляд ее был неприятен. Самгин сказал:
- Лицо, названное вами, ничего не сообщало мне о
Муравьевой, и вообще я с этим лицом не состою в переписке.
- Странно, - сказала женщина, пожимая плечами. а спутник ее
угрюмо буркнул:
- Идем к тому.
- На митингах я никогда не выступал, - добавил Самгин,
испытывая удовольствие говорить правду.
- Не надо, идем к тому, - повторил мужчина, вставая. Самгину
снова показалось, что он где-то видел его, слышал этот
угрюмый, тяжелый голос. Женщина тоже встала и, сунув
папиросу в пепельницу, сказала громко:
- Вот и попробовали бы.
Вставая, она задела стол, задребезжал абажур лампы. Самгин
придержал его ладонью, а женщина небрежно сказала:
- Извините, - и ушла, не простясь.
"Со спичками у меня вышло невежливо, - думал Самгин. -
Человека этого я встречали.
Вздохнув, он вытряхнул окурок папиросы в корзину для бумаг.
Дня через два он вышел "на люди", - сидел в зале клуба, где
пела Дуняша, и слушал доклад местного адвоката
Декаполитова, председателя "Кружка поощрения кустарных
ремесел". На эстраде, заслоняя красный портрет царя
Александра Второго, одиноко стоял широкоплечий, но
плоский, костистый человек с длинными руками, седовласый,
но чернобровый, остриженный ежиком, с толстыми усами под
горбатым носом и острой французской бородкой. Он казался
загримированным под кого-то, отмеченного историей, а брови
нарочно выкрасил черной краской, как бы для того, чтоб люди
не думали, будто он дорожит своим сходством с историческим
человеком. Разговаривал он приятным, гибким баритоном,
бросая в сумрак скупо освещенного зала неторопливые,
скучные слова:
- Ситуация данных дней требует, чтоб личность категорически
определила: чего она хочет?
- Чтобы Столыпина отправили к чертовой матери, - проворчал
соседу толстый человек впереди Самгина, - сосед дремотно
ответил:
- Отруба - ловкий ход.
В зале рассеянно сидели на всех рядах стульев человек
шестьдесят.
Летний дождь шумно плескал в стекла окон, трещал и бухал
гром, сверкали молнии, освещая стеклянную пыль дождя; в
пыли подпрыгивала черная крыша с двумя гончарными
трубами, - трубы были похожи на воздетые к небу руки без
кистей. Неприятно теплая духота наполняла зал, за спиною
Самгина у кого-то урчало в животе, сосед с левой руки после
каждого удара грома крестился и шептал Самгину, задевая его
локтем:
- Пардон...
- Пред нами развернуты программы нескольких политических
партий, - рассказывал оратор.
Самгин долго искал: на кого оратор похож? И, не найдя
никого, подумал, что, если б приехала Дуняша, он встретил бы
ее с радостью.
Наискось от него, впереди сидел бывший поверенный Марины
и, утешительно улыбаясь, шептал что-то своему соседу -
толстому, бородатому, с жирной шеей.
- Существует мнение, что политика и мораль - несовместимы,
- разговаривал оратор, вынув платок из кармана и взмахнув
им, - но это абсолютно неверно, это - мнение фельетонистов,
политика строится на нормах права...
Удар грома пошатнул его, он отступил на шаг в сторону,
вытирая виски платком, мигая, - зал наполнился гулом,
ноющей дрожью стекол в окнах, а поверенный Марины,
подскочив на стуле, довольно внятно пробормотал:
- Это - не повод для кассации... Снова заговорил оратор, но
уже быстрее и рассердясь на кого-то. Самгин поймал
странную фразу:
- Не всякий юноша, кончив гимназию, идет в университет, не
все путешественники по Африке стремятся к центру ее...
- Верно, - сказал кто-то сзади Самгина и глухо засмеялся.
Самгин не мог сосредоточить внимание на ораторе, речь его
казалась давно знакомой. И он был очень доволен, когда
Декаполитов, наклонясь вперед, сказал:
- Мы, наконец, дошли до пределов возможного и должны
остановиться, чтоб, укрепясь на занятых позициях,
осуществить возможное, реализовать его, а там история
укажет, куда и как нам идти дальше. Я - кончил.
В первом ряду поднялся большеголовый лысый человек и
прокричал:
- Перерыв - четверть часа! Прошу желающих записаться на
прения.
И так же крикливо сказал кому-то:
- Что же вы, батенька, стол-то перед эстрадой поставили? На
эстраду его надо было поставить, на эстраду-с...
Самгин пошел в буфет, слушая, что говорят солидные,
тяжеловесные горожане, неторопливо спускаясь по
мраморной лестнице.
- Декаполитов трезво рассуждал...
- Н-да! На них мужичок действует, как нашатырь на пьяного.
- Сами же раскачивали, а теперь, как закачалось все...
- Ой, мамо! Гони кошку з хаты, бо вона мини цапае...
Знакомые адвокаты раскланивались с Климом сухо, пожимали
руку его молча и торопливо; бывший поверенный Марины,
мелко шагая коротенькими ногами, подбежал к нему и
спросил:
- Ну - как? Что скажете? Но тотчас же сам сказал:
- Какой отличный дождь! - и откатился к маленькому, усатому
человеку, сердито говоря:
- Послушайте, господин Онуфриенко, вот уже прошло две
недели...
- Ну, и прошло, а - что?
Не пожелав остаться на прения по докладу, Самгин пошел
домой. На улице было удивительно хорошо, душисто, в небе,
густосинем, таяла серебряная луна, на мостовой сверкали
лужи, с темной зелени деревьев падали голубые капли воды; в
домах открывались окна. По другой стороне узкой улицы
шагали двое, и один из них говорил:
- Обеспокоились старички...
Из открытого окна в тишину улицы масляно вытек красивый
голос:
Хотел бы в единое слово
Излить все, что на сердце есть...
- Реакция! - крикнул в окно один из двух, и, смеясь, они пошли
быстрей.
"Очень провинциальная шуточка", - подумал Самгин, с
наслаждением вдыхая свежий воздух, запахи цветов.
Через несколько дней правительство разогнало Думу, а кадеты
выпустили прокламацию, уговаривая крестьян не давать
рекрутов, не платить налогов. Безбедов, размахивая газетой,
захрипел:
...Закладка в соц.сетях
