Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...чилось?
- Они там - чорт знает чего наделали, - заговорила Дуняша,
оттолкнув его руку. - Одному кузнецу перебили позвонки, так
что у него ноги отнялись, четверых застрелили, девять ранено.
А я, дура, пою! Ка-ак они засвистят! - с ужасом, широко
открыв глаза, сказала она и зажмурилась, тряся головой. - Ну,
знаешь, я точно сквозь землю провалилась, - ничего не
понимаю! Ты был прав тогда - сволочь они! Это ты и
напророчил мне! Солдаты там, капитан какой-то. В рабочей
казарме стекла выбиты, из окон подушки торчат... В красных
наволочках, как мясо. Я приехала вечером, ничего не видела...
Самгин курил, морщился и вдруг представил себя тонким и
длинным, точно нитка, - она запутанно протянута по земле, и
чья-то невидимая, злая рука туго завязывает на ней узлы.
- Ты успокойся, - пробормотал он, щадя себя, но Дуняша,
обмахивая мокрым платком покрасневшее лицо, потрясая
кулаком другой, говорила:
- Я ему, этой пучеглазой скотине - как его? - пьяная рожа!
"Как же вы, говорю, объявили свободу собраний, а -
расстреливаете?" А он, сукин сын, зубы скалит: "Это, говорит,
для того и объявлено, чтоб удобно расстреливать!"
Понимаешь? Стратонов, вот как его зовут. Жена у него -
морда, корова, - грудища - вот!
Дуняша показала объем грудищи, вытянув руки, сделав ими
круг и чуть сомкнув кончики пальцев.
- "Родитель, говорит, мой - сын крестьянина, лапотник, а умер
коммерции советником, он, говорит, своей рукой рабочих бил,
а они его уважали". "Ах ты, думаю, мать..." извини,
пожалуйста, Клим!
Она снова тихонько заплакала, а Самгин с угрюмым
напряжением ощущал, как завязывается новый узел
впечатлений. С поразительной реальностью вставали перед
ним дом Марины и дом Лидии, улица в Москве, баррикада,
сарай, где застрелили Митрофанова, - фуражка губернатора
вертелась в воздухе, сверкал магазин церковной утвари.
- Ну, перестань же, перестань, - машинально уговаривал он,
хотя Дуняша не мешала ему, да и видел он ее далеко от себя,
за облаком табачного дыма. Чувствовал он себя нехорошо,
усталым, разбитым и снова подумал:
"Можно сойти с ума..."
Дуняша оборвала свои яростные жалобы, заявив:
- Я - есть хочу, напиться хочу!
Самгин послушно подошел к звонку и, проходя мимо Дуняши,
легонько погладил ее плечо, - это снова разбудило ее гнев:
- Они там напились, орали ура, как японцы, - такие, знаешь.
Наполеоны-победители, а в сарае люди заперты, двадцать
семь человек, морозище страшный, все трещит, а там, в сарае,
раненые есть. Все это рассказал мне один знакомый Алины -
Иноков.
- Иноков? Зачем он там? - спросил Самгин, остановясь среди
комнаты.
- Не знаю. Кажется, служит. Неприятный такой. Разве ты
знаешь его?
- Это - не тот, - сказал Самгин.
- Он был в городе, когда губернатора убили...
- Тише, - предупредил Самгин. - А Судакова не видала там?
- Нет.
Самгин замолчал, отметив, что об Инокове и Судакове
спрашивал как будто не он, а его люди эти не интересуют.
- Что же ты молчишь? - спросила Дуняша очень
требовательно; в этот момент коридорный сказал, что "кушать
подано в комнату барыни", и Самгин мог не отвечать.
- Сюда подайте! - сердито крикнула Дуняша, а когда еду и
вино принесли, она тотчас выпила рюмку водки, оглянулась,
нахмурясь, и сказала ворчливо:
- Чорт знает что! Может, лучше бы я какие-нибудь рубашки
шила, саваны для больниц... Скажи, - может - лучше?
- Ешь, - сказал Самгин. - Жаловаться - бесполезно. Все -
обусловлено...
- Обусловлено, - с гримасой повторила она. - Нехорошее какое
слово. Похоже на обуто. Есть прибаутка:
"Федька - лапти обул, Федул - губы надул, - мне бы эти
лапотки, да и Федькины портки, да и Федьку в батраки!"
Насмешливая прибаутка снова вызвала у нее слезы; смахнув их
со щек пальцами, она задорно предложила:
- Чокнемся! И давай напьемся! Самгин усмехнулся, глядя на
нее.
- Ну? Что? - спросила она и, махнув на него салфеткой, почти
закричала: - Да - сними ты очки! Они у тебя как на душу
надеты - право! Разглядываешь, усмехаешься... Смотри, как бы
над тобой не усмехнулись! Ты - хоть на сегодня спусти себя с
цепочки. Завтра я уеду, когда еще встретимся, да и -
встретимся ли? В Москве у тебя жена, там я тебе лишняя.
"Ей хочется скандалить, - сообразил Самгин, снимая очки. -
Не думал, что она истеричка".
Заставляя себя любезно улыбаться, он присматривался к
Дуняше с тревогой и видел: щеки у нее побледнели, брови
нахмурены; закусив губу, прищурясь, она смотрела на огонь
лампы, из глаз ее текли слезинки. Она судорожно позванивала
чайной ложкой по бутылке.
"Какое злое лицо", - подумал Самгин, вздохнув и наливая вино
в стаканы. Коротенькими пальцами дрожащей руки Дуняша
стала расстегивать кофточку, он хотел помочь ей, но Дуняша
отвела его руку.
- Мне душно.
И, заглянув в его лицо, тихо сказала:
- Обидел ты меня тогда, после концерта. Самгин, отодвигаясь
от нее, спросил:
- Чем?
- Нет, не обидел, а удивил. Вдруг, такой не похожий ни на
кого, заговорил, как мой муж!
Сказала она это действительно с удивлением и, передернув
плечами, точно от холода, сжав кулаки, постучала ими друг о
друга.
- Когда я рассказала о муже Зотовой, она сразу поняла его, и
правильно. Он, говорит, революционер от... меланхолии! -
нет? От другого, как это? Когда ненавидят всех?
Теперь она стучала кулаком - и больно - по плечу Самгина; он
подсказал:
- Мизантропии?
- Вот! От этого. Я понимаю, когда ненавидят полицию, попов,
ну - чиновников, а он - всех! Даже Мотю, горничную,
ненавидел; я жила с ней, как с подругой, а он говорил:
"Прислуга - стесняет, ее надобно заменить машинами". А помоему,
стесняет только то, чего не понимаешь, а если
поймешь, так не стесняет.
Она вскочила на ноги и, быстро топая по комнате,
полусердито усмехаясь, продолжала:
- У Моти был дружок, слесарь, учился у Шанявского, угрюмый
такой, грубый, смотрел на меня презрительно. И вдруг я
поняла, что он... что у него даже нежная душа, а он стыдится
этого. Я и говорю: "Напрасно вы, Пахомов, притворяетесь
зверем, я вас насквозь вижу!" Он сначала рассердился: "Вы,
говорит, ничего не видите и даже не можете видеть!" А потом
сознался: "Верно, сердце у меня мягкое и очень не в ладу с
умом, меня ум другому учит". Он действительно умный был,
образованный, и вот уж он - революционер от любви к своему
брату рабочему! Он дрался на Каланчевской площади и в
Каретном, там ему офицер плечо прострелил, Мотя спрятала
его у меня, а муж...
Остановилась, прищурясь, посмотрела в угол, потом, подойдя
к столу, хлебнула вина, погладила щеки.
- Ну, чорт с ним, с мужем! Отведала и - выплюнула.
Она снова, торопясь и бессвязно, продолжала рассказывать о
каком-то веселом товарище слесаря, о революционере,
который увез куда-то раненого слесаря, - Самгин слушал
насторожась, ожидая нового взрыва; было совершенно ясно,
что она, говоря все быстрей, торопится дойти до чего-то
главного, что хочет сказать. От напряжения у Самгина даже
пот выступил на висках.
- По-моему - человек живет, пока любит, а если он людей не
любит, так - зачем он нужен?
Наклонясь к Самгину, она схватила руками голову его и,
раскачивая ее, горячо сказала в лицо ему:
- И ты всех тихонько любишь, но тебе стыдно и
притворяешься строгим, недовольным, молчишь и всех молча
жалеешь, - вот какой ты! Вот...
Самгин ожидал не этого; она уже второй раз как будто
оглушила, опрокинула его. В глаза его смотрели очень яркие,
горячие глаза; она поцеловала его в лоб, продолжая говорить
что-то, - он, обняв ее за талию, не слушал слов. Он чувствовал,
что руки его, вместе с физическим теплом ее тела, всасывают
еще какое-то иное тепло. Оно тоже согревало, но и смущало,
вызывая чувство, похожее на стыд, - чувство виновности, что
ли? Оно заставило его прошептать:
- Полно, ты ошибаешься...
- Нет, я не хуже собаки знаю, кто - каков! Я не умная, а -
знаю...
Через час утомленный Самгин сидел в кресле и курил,
прихлебывая вино. Среди глупостей, которые наговорила ему
Дуняша за этот час, в памяти Самгина осталась только одна:
"Вот когда я стала настоящей бабой", - сказала она, пролежав
минут пять в состоянии дремотном или полуобморочном. Он
тоже несколько раз испытывал приступы желания сказать ей
какие-то необыкновенные слова, но - не нашел их.
Теперь он посмотрел на ее голое плечо и разметанные по
подушке рыжеватые волосы, соображая: как это она
ухитряется причесывать гладко такую массу волос? Впрочем,
они у нее удивительно тонкие.
"В ней действительно есть много простого, бабьего.
Хорошего, дружески бабьего", - нашел он подходящие слова.
"Завтра уедет..." - скучно подумал он, допил вино, встал и
подошел к окну. Над городом стояли облака цвета красной
меди, очень скучные и тяжелые. Клим Самгин должен был
сознаться, что ни одна из женщин не возбуждала в нем такого,
волнения, как эта - рыжая. Было что-то обидное в том, что
неиспытанное волнение это возбуждала женщина, о которой
он думал не лестно для нее.
"Бабьи дни, - повторил он. - Смешно..."
Простонав, Дуняша повернулась на другой бок, - Самгин
тихонько спросил:
- Может быть, пойдешь к себе?
- Я у себя, - ответила она сквозь сон. Самгин, улыбаясь, налил
себе еще вина. "Это - так: она - везде у себя, в любой постели".
Это была тоже обидная мысль, но, взвешивая ее, Самгин не
мог решить: для кого из двух обиднее? Он прилег на
коротенький, узкий диван; было очень неудобно, и неудобство
это усиливало его жалость к себе.
"Она - везде у себя, а я - везде против себя, - так выходит.
Почему? "Восемьдесят тысяч верст вокруг самого себя"? Это
забавно, но неверно. "Человек вращается вокруг духа своего,
как земля вокруг солнца"... Если б Марина была хоть
наполовину так откровенна, как эта..."
Он задремал, затем его разбудил шум, - это Дуняша, надевая
ботинки, двигала стулом. Сквозь веки он следил, как эта
женщина, собрав свои вещи в кучу, зажала их под мышкой,
погасила свечу и пошла к двери. На секунду остановилась, и
Самгин догадался, что она смотрит на него; вероятно,
подойдет. Но она не подошла, а, бесшумно открыв дверь,
исчезла.
Это было хорошо, потому что от неудобной позы у Самгина
болели мускулы. Подождав, когда щелкнул замок ее комнаты,
он перешел на постель, с наслаждением вытянулся, зажег
свечу, взглянул на часы, - было уже около полуночи. На
ночном столике лежал маленький кожаный портфель, из него
торчала бумажка, - Самгин машинально взял ее и прочитал
написанное круглым и крупным детским почерком:
"...ох, Алиночка, такая они все сволочь, и попала я в самую
гущу, а больше всех противен был один большой такой болван
наглый".
Дальше Самгин не стал читать, положил письмо на портфель
и погасил свечу, думая:
"Попадет она в какую-нибудь историю. Простодушна. В конце
концов - она милая..."
Утром, когда он умывался, Дуняша пришла - одетая в дорогу.
- А я уже уложилась.
Лицо у нее было замкнутое, брови нахмурены, глаза
потемнели.
- Ну... Если захочешь повидаться со мной - Лютовы всегда
знают, где я...
- Конечно - захочу!
- Чай пить уже некогда, проспал ты, - сказала она, вздохнув,
покусывая губы, а затем сердито спросила: - Не боишься, что
арестуют тебя?
- Меня? За что? - удивленно спросил Самгин.
- Ну - за что! Не притворяйся. По-моему - всех вас
перестреляют.
- Ну, полно, - сказал Самгин, целуя ее руку, и внезапно для
себя спросил: - Ты о себе все рассказала Зотовой?
- Ей - все расскажешь, что она захочет знать, это такой...
насос!
Подойдя к нему, она сняла очки с его носа и, заглядывая в
глаза ему, ворчливо, тихо заговорила:
- Не обижайся, что - жалко мне тебя, право же - не обидно
это! Не знаю, как сказать! Одинокий ты, да? Очень одинокий?
Самгин растерялся, - впервые говорили ему слова с таким
чувством. Невольным движением рук он крепко обнял
женщину и пробормотал:
- Ну, что ты? Зачем?
И - замолчал, не зная, как лучше: чтоб она говорила, или
нужно целовать ее - и этим заставить молчать? А она горячо
шептала:
- Ты - не думай, я к тебе не напрашиваюсь в любовницы на
десять лет, я просто так, от души, - думаешь, я не знаю, что
значит молчать? Один молчит - сказать нечего, а другой -
некому сказать.
Крепко сжимая ладонями виски его, она сказала еще тише:
- И - вот что: ты с Зотовой не очень... "Ревнует?" - мелькнула у
Самгина догадка, и - все стало проще, понятней.
- Не откровенничай с ней.
Он, усмехаясь, гладя ее голову, спросил:
- Почему?
- Про нее нехорошо говорят здесь.
- Кто?
- Многие.
В дверь постучали, всунул голову старичок слуга и сказал:
- Провожать приехали!
- Ну, прощай, - сказала Дуняша. Самгин почувствовал, что она
целует его не так, как всегда, - нежнее, что ли... Он сказал
тоже шопотом:
- Спасибо! Этого я не забуду. Смахивая платком слезы, она
ушла. Самгин подошел к запотевшему окну, вытер стекло и
приложился к стеклу лбом, вспоминая: когда еще он был так
взволнован? Когда Варвара сделала аборт?
"Но тогда я боялся, а - теперь?"
Было ясно: ему жалко, что Дуняша уехала.
"Ревнует" - это глупо я подумал".
У подъезда гостиницы стояло две тройки. Дуняшу усаживал в
сани седоусый военный, толпилось еще человек пять
солидных людей. Подъехала на сером рысаке Марина.
Подождав, когда тройки уехали, Самгин тоже решил ехать на
вокзал, кстати и позавтракать там.
Стоя в буфете у окна, он смотрел на перрон, из-за косяка.
Дуняшу не видно было в толпе, окружавшей ее. Самгин
машинально сосчитал провожатых: тридцать семь человек
мужчин и женщин. Марина - заметнее всех.
"Тридцать семь, - повторил он про себя. - Слава!"
Седой военный ловко подбросил Дуняшу на ступеньки вагона,
и вместе с этим он как бы толкнул вагон, - про-. вожатые
хлопали ладонями, Дуняша бросала им цветы.
Провожая ее глазами, Самгин вспомнил обычную фразу:
"Прочитана еще одна страница книги жизни". Чувствовал он
себя очень грустно - и пришлось упрекнуть себя:'
"А я все-таки немножко сентиментален!"
Он сел пить кофе против зеркала и в непонятной глубине его
видел свое очень истощенное, бледное лицо, а за плечом
своим - большую, широколобую голову, в светлых клочьях
волос, похожих на хлопья кудели; голова низко наклонилась
над столом, пухлая красная рука работала вилкой в тарелке,
таская в рот куски жареного мяса. Очень противная рука.
Когда в дверях буфета сочно прозвучал голос Марины,
лохматая голова быстро вскинулась, показав смешное, плоское
лицо, с широким носом и необыкновенными глазами, - очень
большие белки и маленькие, небесно-голубые зрачки.
Собственник этого лица поспешно привстал, взглянул в
зеркало, одной рукой попробовал пригладить волосы, а
салфеткой в другой руке вытер лицо, как вытирают его
платком, - щеки, лоб, виски. Затем он сел, беспокойно мигая;
брови у него были белесые, так же как маленькие усики, и эта
растительность была почти незаметна на желтоватой коже
плоского, пухлого лица. К нему подошла Марина, - он
поднялся на ноги и неловко толкнул на нее стул; она успела
подхватить падавший стул и, постукивая ладонью по спинке
его, неслышно сказала что-то лохматому человеку; он в ответ
потряс головой и хрипло кашлянул, а Марина подошла к
Самгину.
- Опоздал проводить Дуняшу? - спросила она, внимательно
разглядывая его. - Мороз, а ты все таешь. Зайди ко мне, насчет
денег.
- Когда можно?
Она сказала, что через полчаса будет в магазине, и ушла.
Самгину показалось, что говорила она с ним суховато, да и
глаза ее смотрели жестко.
В зеркало он видел, что лохматый человек наблюдает за ним
тоже недоброжелательно и, кажется, готов подойти к нему.
Все это было очень скучно.
"Еще день, два и - уеду отсюда, - решил он, но тотчас же
представил себе Варвару. - В Крым уеду".
Когда он вошел в магазин Марины, красивенький Миша,
низко поклонясь, указал ему молча на дверь в комнату.
Марина сидела на диване, за самоваром, в руках у нее -
серебряное распятие, она ковыряла его головной шпилькой и
терла куском замши. Налила чаю, не спросив - хочет ли он,
затем осведомилась:
- На похоронах остатков губернатора не был?
- Нет. Кажется, говорят: останков?
- Верно, останков! Угрожающую речь сказал в сторону вашу
прокурор. Ты - что, сочувствуешь, втайне, террору-то?
- Ни красному, ни белому.
- Вчера гимназист застрелился, единственный сын богатого
купца. Родитель - простачок, русак, мать - немка, а сын,
говорят, бомбист. Вот как, - рассказывала она, не глядя на
Клима, усердно ковыряя распятие. Он спросил:
- Что это ты делаешь?
- Поп крест продал, вещь - хорошая, старинное немецкое
литье. Говорит: в земле нашел. Врет, я думаю. Мужики,
наверное, в какой-нибудь усадьбе со стены сняли.
- Был я у Лидии, - сказал Самгин, и, помимо его воли, слова
прозвучали вызывающе.
- Знаю. Обо мне расспрашивал. Самгин заметил, что уши ее
покраснели, и сказал мягче:
- Поверь, что это не простое любопытство.
- Верю. Весьма лестно, если не простое. Она замолчала.
Самгин, подождав, сказал уже совсем примирительно:
- Ты не сердись, - сама виновата! Прячешься в какую-то
таинственность.
- Перестань, а то глупостей наговоришь, стыдно будет, -
предупредила она, разглядывая крест. - Я не сержусь,
понимаю: интересно! Девушка в театрах петь готовилась,
эстетикой баловалась и - вдруг выскочила замуж за какого-то
купца, торгует церковной утварью. Тут, пожалуй, даже
смешное есть...
- Не обычное, - вставил Самгин, а она продолжала лениво и
равнодушно:
- Могу поверить, что ты любопытствуешь по нужде души... Но
все же проще было бы спросить прямо: как веруешь?
Она выпрямилась, прислушиваясь, и, бросив крест на диван,
бесшумно подошла к двери в магазин, заговорила строго:
- Ты что делаешь? А? Запри магазин и ступай домой. Что-о?
Скрылась в магазин, и, пока она распекала там лепообразного
отрока, Самгин встал, спрашивая себя:
"Что мне надобно от нее?"
В углу, на маленькой полке стояло десятка два книг в
однообразных кожаных переплетах. Он прочитал на корешках:
Бульвер Литтон "Кенельм Чиллингли", Мюссе "Исповедь сына
века", Сенкевич "Без догмата", Бурже "Ученик", Лихтенберже
"Философия Ницше", Чехов "Скучная история". Самгин пожал
плечами: странно!
- Книжками интересуешься? - спросила Марина, и голос ее
звучал явно насмешливо: - Любопытные? Все - на одну тему, -
о нищих духом, о тех, чей "румянец воли побледнел под
гнетом размышления", - как сказано у Шекспира. Супруг мой
особенно любил Бульвера и "Скучную историю".
- А ты, кажется, читаешь по вопросам религии, философии?
- Читала немножко, но - тоскливо это, - сказала она, снова
садясь на диван, и, вооружаясь шпилькой, добавила:
- Литераторы философствуют прозрачней богословов и
философов, у них мысли воображены в лицах и скудость
мыслей - яснее видна.
Работая шпилькой, она продолжала, легонько вздохнув:
- Тебе охота знать, верую ли я в бога? Верую. Но - в того,
которого в древности звали Пропатор, Проарх, Эон, - ты с
гностиками знаком?
- Нет, - то есть...
- Не знаком. Ну, так вот... Они учили, что Эон - безначален, но
некоторые утверждали начало его в соборности мышления о
нем, в стремлении познать его, а из этого стремления и
возникла соприсущая Эону мысль - Эннойя... Это - не разум, а
сила, двигающая разумом из глубины чистейшего духа,
отрешенного от земли и плоти...
В самоваре точно комары пели. Марина говорила вполголоса,
как бы для себя, не глядя на Самгина, усердно ковыряя
распятие; Самгин слушал, недоумевая, не веря, но ожидая
каких-то очень простых, серьезных слов, и думал, что к ее
красивой, стройной фигуре не идет скромное, темненькое
платье торговки. Она произносила имена ересиархов,
ортодоксов, апологетов христианства, философов, - все они
были мало знакомы или не знакомы Самгину, и разноречия их
не интересовали его. Говорила она долго, но Самгин слушал
невнимательно, премудрые слова ее о духе скользили мимо
него, исчезали вместе с дымом от папиросы, память
воспринимала лишь отдельные фразы.
- Душа сопричастна страстям плоти, дух же - бесстрастен, и
цель его - очищение, одухотворение души, ибо мир исполнен
душ неодухотворенных...
Сунув распятие в угол дивана, вытирая пальцы чайной
салфеткой, она продолжала говорить еще медленнее,
равнодушней, и это равнодушие будило в Самгине чувство
досады.
"Зачем этой здоровой, грудастой и, конечно, чувственной
женщине именно такое словесное облачение? - размышлял
Самгин. - Было бы естественнее и достоверней, если б она
вкусным своим голосом говорила о боге церковном, боге
попов, монахов, деревенских баб..."
Он видел, что распятие торчит в углу дивана вниз головой и
что Марина, замолчав, тщательно намазывает бисквит
вареньем. Эти мелочи заставили Самгина почувствовать себя
разочарованным, точно Марина отняла у него какую-то
смутную надежду.
- Все это слишком премудро и... далеко от меня, - сказал он и
хотел усмехнуться, но усмешка у него не вышла, а Марина -
усмехнулась снисходительно.
- Вижу, что скушно тебе.
- И, в сущности, - что же ты сказала о себе?
- Сказала все, что следовало...
Он спросил ее пренебрежительно и насмешливо, желая
рассердить этим, а она ответила в тоне человека, который не
хочет спорить и убеждать, потому что ленится. Самгин
почувствовал, что она вложила в свои. слова больше
пренебрежения, чем он в свой вопрос, и оно у нее -
естественнее. Скушав бисквит, она облизнула губы, и снова
заклубился дым ее речи:
- Вы, интеллигенты, в статистику уверовали: счет, мера, вес!
Это все равно, как поклоняться бесенятам, забыв о Сатане...
- Кто же Сатана?
- Разум, конечно.
- Эх, Марина, до чего это старо, плоско, - сказал Самгин,
вздыхая.
- Исконно русское, народное. А вы - что придумали?
Конституцию? Чем же и как поможет конституция смертнойто
скуке твоей?
- Я о смерти не думаю.
- Скука и есть смерть. Потому и не думаешь, что перестал
жить.
Сказав это, она взяла распятие и вышла в магазин.
"Конечно, она живет не этой чепухой", - сердито решил
Самгин, проводив глазами ее статную фигуру. Осмотрел
уютное логовище ее, окованную полосами железа дверь во
двор и живо представил, как Марина, ночуя здесь, открывает
дверь любовнику.
"Вот это - достоверно!"
Затем он решил, что завтра уедет в Москву и потом в Крым.
- Слушай-ко, что я тебе скажу, - заговорила Марина, гремя
ключами, становясь против его. И, каждым словом удивляя
его, она деловито предложила: не хочет ли он обосноваться
здесь, в этом городе? Она уверена, что ему безразлично, где
жить...
- Почему ты так думаешь? ,
- Городок - тихий, спокойный, - продолжала она, не ответив
ему. - Жизнь дешевая. Я бы поручила тебе кое-какие мои
делишки в суде, подыскала бы практику, устроила квартиру.
Ну - как?
- Предложение - неожиданное, и... надо сообразить, - сказал
Самгин, чувствуя, что его удивление становится похожим на
робость.
- Сообрази. А теперь - отпусти меня, поеду губернаторшу
утешать. У нас губернаторша - сестра губернатора, он был
вдовец, и она вертела его, как веретено.
Говоря, она одевалась. Вышли на двор. Марина заперла
железную дверь большим старинным ключом и спрятала его в
муфту. Двор был маленький, тесный, и отовсюду на него
смотрели окна, странно стесняя Сангина.
- Так - сообрази! Поживешь здесь, отдохнешь, одумаешься.
Разошлись в разные стороны. Самгин шагал не спеша,
взвешивая предложение Марины, хотя уже признавал, что оно
не плохо устраивает его.
"Поживу тихо, наедине с самим собою..."
Но, вспомнив, что единственным его сожителем всегда был он
сам, зачеркнул одиночество.
"Дуняша будет приезжать. Изредка. Распутный ребенок.
Любопытнейшие фигуры создает жизнь. И эта Зотова с ее
Пропатором. Странно закончила она свою лекцию. Напрасно
я раздражался против нее".
Он на другой же день сообщил ей свое решение.
- Вот и хорошо, - радушно сказала она. - Бери деньги, поезжай,
кланяйся Алеше Гогину.
- Ты его знаешь?
- Ну да! Жил он здесь, месяца два, действовал. У нас ведь
город эсеровский, и Алешу заклевали.
- Интересный ты человек! - искренно удивился Клим. - Как
это ты объединяешь мистику и...
- Во-первых - гностицизм вовсе не мистика, а во-вторых - есть
поговорка: "Большой мешок - не глиняный горшок, что ни
положь умело - все будет цело, знай - носи, да не больно
тряси".
- Это - любопытство Евы? , Посмеиваясь, Марина ответила:
- Ева-то одним грехом заинтересовалась, а я, может быть, -
всеми...
- Любопытством не проживешь, - сказал Самгин, вздохнув, а
Марина спросила:
- Пробовал?
И после этого они оба немножко посмеялись. В Москве все
разыгралось очень просто. Варвара встретила, как старого
знакомого, который мог бы и не приезжать, но видеть его всетаки
интересно. За две недели она похудела, поблекла, глаза
окружены тенями, блестят тревожно и вопросительно. Черное,
без украшений, платье придает ей вид унылой вдовы. Когда
Самгин сказал ей, что намерен жить в провинции, она,
опустив голову, откликнулась не сразу, заставив его подумать:
"Сейчас начнется нечто неприятное, фальшивое!" Но он
ошибся. Вздохнув, Варвара сказала:
- Я понимаю тебя. Жить вместе - уже нет смысла. И вообще я
не могла бы жить в провинции, я так крепко срослась с
Москвой! А теперь, когда она пережила такую трагедию, - она
еще ближе мне.
О привязанности к Москве Варвара говорила долго,
лирически, книжно, - Самгин, не слушая ее, думал:
"Была без радости любовь", но я не ожидал, что "разлука будет
без печали".
И почувствовал, что "без печали" все-таки немножко обидно,
тем более обидно, что Варвара начала говорить деловито и
глаза ее смотрят спокойно:
- Думаю поехать за границу, пожить там до весны, полечиться
и вообще привести себя в порядок. Я верю, что Дума создаст
широкие возможности культурной работы. Не повысив уровня
культуры народа, мы будем бесплодно тратить
интеллектуальные силы - вот что внушил мне истекший год, и,
прощая ему все ужасы, я благодарю его.
Самгин иронически отметил:
"Гладко говорит. Выучили, - глупее стала". Хотелось, чтоб ее
речь, монотонная - точно осенний дождь, перестала звучать,
но Варвара украшалась словами еще минут двадцать, и Самгин
не поймал среди них ни одной мысли, которая не была бы
знакома ему. Наконец она ушла, оставив на столе носовой
платок, от которого исходил запах едких духов, а он
отправился в кабинет разбирать книги, единственное
богатство свое.
Нашел папку с коллекцией нелегальных открыток, эпиграмм,
запрещенных цензурой стихов и, хмурясь, стал
пересматривать эт
...Закладка в соц.сетях
