Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...илии.
Было очень неприятно узнать, что в этой истории замешан
сын клиента.
Самгин нервно закурил папиросу и подумал:
"Если этого юношу когда-нибудь арестуют, - он будет
отвечать жандарму с такой же точностью".
- Сколько раз были вы там? - спросил он.
- Три.
- Вас эти забавы не увлекали?
- Нет.
- Будто бы?
- Нет. Я говорю правду.
Самгин, испытывая не очень приятное чувство, согласился:
"Да, не лжет". И спросил:
- Ведь это - кружок тайный? Что же, вас познакомили сразу со
всеми, поименно?
- Пермякова и Марковича я знал по магазинам, когда еще
служил у Марины Петровны; гимназистки Китаева и Воронова
учили меня, одна - алгебре, другая - истории: они вошли в
кружок одновременно со мной, они и меня пригласили,
потому что боялись. Они были там два раза и не раздевались,
Китаева даже ударила Марковича по лицу и ногой в грудь,
когда он стоял на коленях перед нею.
Ровный голос, твердый тон и этот непреклонно прямой глаз
раздражали Самгина, - не стерпев, он сказал:
- Вы отвечаете мне, как... судебному следователю. Держитесь
проще!
- Я всегда так говорю, - удивленно ответил Миша. "Он - прав",
- согласился Самгин, но раздражение росло, даже зубы
заныли.
Очень неловко было говорить с этим мальчиком. И не
хотелось спрашивать его. Но все же Самгин спросил:
- Кто вас бил?
- Пермяков и еще двое взрослых, незнакомых, не из кружка.
Пермяков - самый грубый и... грязный. Он им говорил: "Бейте
насмерть!"
- Ну, я думаю, вы преувеличиваете, - сказал Самгин, зажигая
папиросу. Миша твердо ответил:
- Нет, Китаева тоже слышала, - это было у ворот дома, где она
квартирует, она стояла за воротами. Очень испугалась...
- Почему вы не рассказали все это вашему учителю? -
вспомнил Самгин.
- Не успел.
Миша ответил не сразу, и его щека немножко покраснела, -
Самгин подумал:
"Кажется - врет".
Но Миша тотчас же добавил:
- Василий Николаевич очень... строго понимает все... "Вот
как?" - подумал Самгин, чувствуя что-то новое в словах
юноши- - Что же вы - намерены привлечь Пермякова к суду,
да?
- Нет! - быстро и тревожно воскликнул Миша. - Я только хотел
рассказать вам, чтоб вы не подумали что-нибудь... другое. Я
очень прошу вас не говорить никому об этом! С Пермяковым я
сам... - Глаз его покраснел и как-то странно округлился,
выкатился, - торопливо и настойчиво он продолжал: - Если
это разнесется - Китаеву и Воронову исключат из гимназии, а
они обе - очень бедные, Воронова - дочь машиниста
водокачки, а Китаева - портнихи, очень хорошей женщины!
Обе - в седьмом классе. И там есть еще реалист, еврей, он
тоже случайно попал. Клим Иванович, - я вас очень прошу..,
- Понимаю, - сказал Самгин, облегченно вздохнув. - Вы
совершенно правильно рассуждаете, и... это делает вам честь,
да! Девиц нельзя компрометировать, портить им карьеру. Вы
пострадали, но...
Не найдя, как удобнее закончить эту фразу, Самгин пожал
плечами, улыбнулся и встал:
- Ну, идите, отдыхайте, лечитесь. Вам, наверное, нужны
деньги? Могу предложить за месяц - за два вперед.
- Благодарю вас, - за месяц, - сказал Миша, осторожно
наклоняя голову.
Самгин первый раз пожал ему руку, - рука оказалась горячей и
жесткой.
Проводив его, Самгин постоял у двери в прихожую, определяя
впечатление, очень довольный тем, что эта пошлая история
разрешилась так просто.
"Юноша оказался... неглупым! Осторожен. Приятная ошибка.
Надобно помочь ему, пусть учится. Будет скромным,
исполнительным чиновником, учителем или чем-нибудь в
этом роде. В тридцать - тридцать пять лет женится,
расчетливо наплодит людей, не больше тройки. И до смерти
будет служить, безропотно, как Анфимьевна..."
Насвистывая тихонько арию жреца из "Лакмэ", он сел к столу,
развернул очередное "дело о взыскании", но, прикрыв глаза,
погрузился в поток воспоминаний о своем пестром прошлом.
Воспоминания развивались, как бы истекая из слов: "Чем я
провинился пред собою, за что наказываю себя"?
Было немножко грустно, и снова ощущалось то ласковое
отношение к себе, которое испытал он после беседы о
Безбедове с Мариной.
Через день, сидя у Марины, он рассказывал ей о Мише. Он
застал ее озабоченной чем-то, но, когда сказал, что юноша
готовится к экзамену зрелости, она удивленно и протяжно
воскликнула:
- Ах, тихоня! Вот шельма хитрая! А я подозревала за ним
другое. Самойлов учит? Василий Николаевич - замечательное
лицо! - тепло сказала она. - Всю жизнь - по тюрьмам,
ссылкам, под надзором полиции, вообще - подвижник. Супруг
мой очень уважал его и шутя звал фабрикантом
революционеров. Меня он недолюбливал и после смерти
супруга перестал посещать. Сын протопопа, дядя у него -
викарный...
"Почему фабрикант революционеров вызывает ее симпатию?"
- спросил себя Самгин, а вслух сказал, улыбаясь:
- Ты очень умеешь быть объективной. Марина промолчала,
занося что-то карандашом в маленькую записную книжку.
Рассказ Самгина о кружке Пермякова не заинтересовал ее, -
послушав, она равнодушно сказала:
- Нечто похожее было в Петербурге в девятьсот третьем году,
кажется. Да и об этом, здешнем, я что-то слышала от Лидии.
И тихонько засмеялась, говоря:
- Вот ей бы пристало заняться такими забавами, а то зря
возится с "взыскующими града": жулики и пакостники они у
нее. Одна сестра оказалась экономкой из дома терпимости и
ходила на собрания, чтобы с девицами знакомиться. Ну, до
свидания, запираю лавочку!
Самгин ушел, удовлетворенный ее равнодушием к истории с
кружком Пермякова. Эти маленькие волнения ненадолго и
неглубоко волновали его; поток, в котором он плыл,
становился все уже, но - спокойнее, события принимали все
более однообразный характер, действительность устала
поражать неожиданностями, становилась менее трагичной,
туземная жизнь текла так ровно, как будто ничто и никогда не
возмущало ее.
Весной снова явился Лионель Крэйтон; оказалось, что он был
не в Сибири, а в Закавказье.
- Очень богатый край, но - в нем нет хозяина, - уверенно
ответил он на вопрос Клима: понравилось ли ему Закавказье?
И спросил: - Вы - были там?
- Нет, - сказал Самгин.
- Я думаю, это - очень по-русски, - зубасто улыбнулся
Крэйтон. - Мы, британцы, хорошо знаем, где живем и чего
хотим. Это отличает нас от всех европейцев. Вот почему у нас
возможен Кромвель, но не было и никогда не будет
Наполеона, вашего царя Петра и вообще людей, которые берут
нацию за горло и заставляют ее делать шумные глупости.
Марина, вскрывая ножницами толстый пакет, спросила:
- Глупости - походы на Индию?
- И - это, - согласился Крэйтон. - Но - не только это.
Самгин отметил, что англичанин стал развязнее, говорит -
свободнее, но и - небрежней, коверкает слова, уже не
стесняясь. Когда он ушел, Самгин сообщил свое впечатление
Марине.
- Да, как будто нахальнее стал, - согласилась она, разглаживая
на столе документы, вынутые из пакета. Помолчав, она
сказала: - Жалуется, что никто у нас ничего не знает и
хороших "Путеводителей" нет. Вот что, Клим Иванович, он
все-таки едет на Урал, и ему нужен русский компаньон, - я,
конечно, указала на тебя. Почему? - спросишь ты. А - мне
очень хочется знать, что он будет делать гам. Говори', что
поездка займет недели три, оплачивает дорогу, содержание и -
сто рублей в неделю. Что ты скажешь?
- Скучно с ним, - сказал Самгин.
- Это - отказ?
- Нет, надо подумать.
- Ты - не думай, а решись поскучать.
Самгин не прочь был сделать приятное ей, даже считал это
обязанностью.
И через два дня он сидел в купе первого класса против
Крэйтона, слушая его медленные речи.
- Даже с друзьями - ссорятся, если живут близко к ним.
Германия - не друг вам, а очень завистливый сосед, и вы
будете драться с ней. К нам, англичанам, у вас неправильное
отношение. Вы могли бы хорошо жить с нами в Персии,
Турции.
Самгин слушал его суховатый баритон и сожалел, что
англичанина не интересует пейзаж. Впрочем, пейзаж был
тоже скучный - ровная, по-весеннему молодо зеленая
самарская степь, черные полосы вспаханной земли, маленькие
мужики и лошади медленно кружатся на плывущей земле,
двигаются серые деревни с желтыми пятнами новых изб.
- Александретт а, выход в Средиземное море, - слышал
Самгин сквозь однообразный грохот поезда. Длинный палец
Крэйтона уверенно чертил на столике прямые и кривые
линии, голос его звучал тоже уверенно.
"Он совершенно уверен, что мне нужно знать систему его
фраз. Так рассуждают, наверное, десятки тысяч людей,
подобных ему. Он удобно одет, обут, у него удивительно
удобные чемоданы, и вообще он чувствует себя вполне удобно
на земле", - думал Самгин со смешанным чувством досады и
снисхождения.
- Вы очень много посвящаете сил и времени абстракциям, -
говорил Крэйтон и чистил ногти затейливой щеточкой. - Все,
что мы знаем, покоится на том, чего мы никогда не будем
знать. Нужно остановиться на одной абстракции. Допустите,
что это - бог, и предоставьте цветным расам, дикарям тратить
воображение на различные, более или менее наивные
толкования его внешности, качеств и намерений. Нам пора
привыкнуть к мысли, что мы - христиане, и мы действительно
христиане, даже тогда, когда атеисты.
"Он не может нравиться Марине", - удовлетворенно решил
Самгин и спросил: - Марина Петровна сказала мне, что ваш
отец - квакер?
- Да, - ответил Крэйтон, кивнув головою. - Он - умер. Но - он
прежде всего был фабрикант... этих: веревки, толстые,
тонкие? Теперь это делает мой старший брат.
И, показав веселые зубы, Крэйтон завязал пальцем в воздухе
узел, шутливо говоря:
- Это - очень полезно, веревки!
"В конце концов счастливый человек - это человек
ограниченный", - снисходительно решил Самгин, а Крэйтон
спросил его, очень любезно:
- Я вас утомляю?
- О, нет, что вы! - возразил Самгин. - Я молчу, потому что
внимательно слушаю...
- Вы - мало русский, у вас все говорят очень охотно и много.
"Не больше тебя", - подумал Самгин. Он улегся спать раньше
англичанина, хотя спать не хотелось. Сквозь веки следил, как
он аккуратно раздевается, развешивает костюм, - вот он вынул
из кармана брюк револьвер, осмотрел его, спрятал под
подушку.
Самгин мысленно усмехнулся и напомнил себе, что его
револьвер - в кармане пальто.
Среди ночи он проснулся, пошел в уборную, но, когда вышел
из купе в коридор, кто-то сильно толкнул его в грудь и тихо
сказал:
- Назад, дура!
Самгин ударился плечом о ребро двери, вскрикнул:
- Что такое? - в ответ ему повторили:
- Прочь, дура!
Огонь в коридоре был погашен, и Самгин скорее
почувствовал, а не увидел в темноте пятно руки с револьвером
в ней. Раньше чем он успел сделать что-нибудь, сквозь
неплотно прикрытую занавеску ворвалась полоска света,
ослепив его, и раздался изумленный шопот:
- О, чорт, опять вы!
- Я вас не знаю, - довольно громко сказал Самгин - первое, что
пришло в голову, хотя понимал уже, что говорит Инокову.
- Убирайтесь, - прошептал Иноков и, толкнув его в купе,
закрыл дверь.
Самгин нащупал пальто, стал искать карман, выхватил
револьвер, но в эту минуту поезд сильно тряхнуло,
пронзительно завизжали тормоза, озлобленно зашипел пар, -
Самгин пошатнулся и сел на ноги Крэйтона, тот проснулся и,
выдергивая ноги, лягаясь, забормотал по-английски, потом
свирепо закричал:
- Кто такой?
- Тише, - сказал Самгин, тяжело перевалясь на свое место, -
слышите?
Впереди, около паровоза, стреляли, - Самгин механически
считал знакомые щелчки: два, один, три, два, один, один. При
первом же выстреле Крэйтон зажег спичку, осветил Самгина
и, тотчас погасив огонек, сказал вполголоса:
- Держите револьвер дулом вниз, у вас дрожат руки.
Самгин, опустив руку, зажал ее вместе с револьвером
коленями.
- Бандиты? - догадался Крэйтон и, пробормотав:
"Вот - Америка!" - строго сказал: - Когда откроют дверь -
стреляем вместе, - так?
- Да, да, - ответил Самгин, прислушиваясь к шуму в коридоре
вагона и голосу, командовавшему за окном:
- Кондуктор, погаси фонарь! Кому я говорю, дура? Стрелять
буду, - не болтай фонарем.
"Иноков... Это - Иноков. Второй раз!" - ошеломленно думал
Самгин.
- Э, дура!
Хлопнул выстрел, звякнуло стекло, на щебень упало что-то
металлическое, и раздался хриплый крик:
- Эй, вы, там! Башки из окон не высовывать, из вагонов не
выходить!
Было странно слышать, что голос звучит как будто не сердито,
а презрительно. В вагоне щелкали язычки замков, кто-то
постучал в дверь купе.
- Не открывать! - строго сказал Крэйтон.
- Напали на поезд! - прокричал в коридоре истерический
голосок. Самгину казалось, что всё еще стреляют. Он не был
уверен в этом, но память его непрерывно воспроизводила
выстрелы, похожие на щелчки замков.
Время тянулось необычно медленно, хотя движение в вагоне
становилось шумнее, быстрее. За окном кто-то пробежал,
скрипя щебнем, громко крикнув:
- Живо!
Самгин так крепко сжимал револьвер коленями, что у него
заболела рука; он сунул оружие под ляжку себе и плотно
прижал его к мякоти дивана.
- Странно, - сказал Крэйтон. - Они не торопятся, эти ваши
бандиты.
Судорожно вздыхал и шипел пар под вагоном, - было
несколько особенно длинных секунд, когда Самгин не слышал
ни звука, кроме этого шипения, а потом, около вагона,
заговорили несколько голосов, и один, особенно громко,
сказал:
- Здесь, в этом!
- Не выпускать никого!
Вагон осторожно дернуло, брякнули сцепления, Крэйтон
приподнял занавеску окна; деревья за окном шевелились,
точно стирая тьму со стекла, мутно проплыло пятно просеки,
точно дорога к свету.
- Что же - нас взяли в плен? - грубо спросил Крэйтон. - Мы -
едем!
Да, поезд шел почти с обычной скоростью, а в коридоре
топали шаги многих людей. Самгин поднял занавеску, а
Крэйтон, спрятав руку с револьвером за спину, быстро открыл
дверь купе, спрашивая:
- Что происходит?
Против двери стоял кондуктор со стеариновой свечою в руке,
высокий и толстый человек с белыми усами, два солдата с
винтовками и еще несколько человек, невидимых в темноте.
- Почтовый вагон ограбили, - сказал кондуктор, держа свечку
на высоте своего лица и улыбаясь. - Вот отсюда затормозили
поезд, вот видите - пломба сорвана с тормоза...
- Сколько ж их было? - густым басом спросил толстый
человек.
- Говорят - четверо.
- Кто говорит?
- Товарищ.
- Какой - товарищ, чей?
- Наш, из бригады.
- Везде - товарищи!
Женский голос напряженно крикнул:
- Сколько же, сколько убитых? Ей сердито ответили:
- Убитых нет!
- Вы скрываете! Они стреляли.
- Солдату из охраны руку прострелили, только и всего, -
сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское
лицо как будто таяло на огне свечи. - Я одного видел, - поезд
остановился, я спрыгнул на путь, а он идет, в шляпе. Что
такое? А он кричит: "Гаси фонарь, застрелю", и - бац в
фонарь! Ну, тут я упал...
- Четверо? - проворчал Крэйтон над ухом Самгина. - Храбрые
ребята.
А Самгин подумал:
"Какое презрение надобно иметь к людям, чтобы вчетвером
нападать на целый поезд".
Он все время вспоминал Инокова, не думая о нем, а просто
видя его рядом с Любашей, рядом с собою, в поле, когда
развалилась казарма, рядом с Елизаветой Спивак.
"Писал стихи".
Он слышал, что кто-то шепчет:
- Обратите внимание: у господина в очках - револьвер.
Самгин, с невольной быстротой, бросил револьвер на диван, а
шопот вызвал громкий ответ:
- Ну, что ж такое? Револьвер и у меня есть, да, наверное, и у
многих. А вот что убитых нет, это подозрительно! Это,
знаете...
- Да, странно...
- При наличии солдат...
- Солдат - не филин, он тоже ночью спит. А у них - бомба.
Руки вверх, и - больше никаких. - уныло проговорил один из
солдат.
- Все-таки надо было стрелять!
- Подняв руки вверх? Бросьте, господин. Мы по начальству
отвечать будем, а вы нам - человек неизвестный.
- Он говорит верно, - сказал Крэйтон.
На Самгина эти голоса людей, невидимых во тьме,
действовали, как тяжелое сновидение.
"Инокова, конечно, поймают..."
Он был недоволен собою, ему казалось, что он вел себя
недостаточно мужественно и что Крэйтон заметил это.
"Иноков не мог бы причинить мне вреда", - упрекнул он себя.
Но тут возник вопрос: "А что я мог бы сделать?"
И Самгин вошел в купе, решив не думать на эту тему,
прислушиваясь к оживленной беседе в коридоре.
- В десять минут обработали!
- В семь.
- Вы считали?
- Солдат говорил дерзко, - это не подобает солдату. Я сам -
военный.
- Кондуктор, - почему нет огня?
- Провода порваны, ваше благородие. Вошел Крэйтон, сел на
диван и сказал, покачивая головою:
- Ваши соотечественники - фаталисты. Самгин промолчал,
оправляя постель, - в коридоре бас высокого человека
умиротворенно произнес:
- Что ж, господа: возблагодарим бога за то, что остались
живы, здоровы...
- Скоро Уфа.
Зевнув, заговорил Крэйтон:
- Вы напрасно бросаете револьвер так. Автоматические
револьверы требуют осторожности.
- Я бросил на мягкое, - сердито отозвался Самгин, лег и
задумался о презрении некоторых людей ко всем остальным.
Например - Иноков. Что ему право, мораль и все, чем живет
большинство, что внушается человеку государством,
культурой? "Классовое государство ремонтирует старый дом
гнилым деревом", - вдруг вспомнил он слова Степана
Кутузова. Это было неприятно вспомнить, так же как удачную
фразу противника в гражданском процессе. В коридоре всё
еще беседовали, бас внушительно доказывал:
- Вы же видите: Дума не в силах умиротворить страну. Нам
нужна диктатура, надо, чтоб кто-нибудь из великих князей...
- Вы дайте нам маленьких, да умных!
- Господа! Все так переволновались, а мы мешаем спать.
- Очень умно сказано, - проворчал Крэйтон и закрыл купе.
Самгин уснул и был разбужен бешеными криками Крэйтона:
- Вы не имете права сдерживать меня, - кричал он, не только
не заботясь о правильности языка, но даже как бы нарочно
подчеркивая искажения слов; в двери купе стоял, точно
врубленный, молодой жандарм и говорил:
- Не приказано.
- Но я должен давать несколько телеграмм - понимаете?
- Никого не приказано выпускать, - и обратился к Самгину: -
Объясните им: поезд остановлен за семафором, вокзал -
дальше.
- Вы слышите? Не позволяют давать телеграмм! Я - бежал,
скочил, может быть, ломал ногу, они меня схватали, тащили
здесь - заткнули дверь этим!
Размахивая шляпой, он указал ею на жандарма; лицо у него
было серое, на висках выступил пот, челюсть тряслась и глаза,
налитые кровью, гневно блестели. Он сидел на постели в
неудобной позе, вытянув одну ногу, упираясь другою в пол, и
рычал:
- Вы должны знать, когда вы арестуете! Это - дикость! Я -
жалуюсь! Я протестую моему послу Петербург!
- Успокойтесь! - посоветовал Самгин. - Сейчас выясним - в
чем дело?
Поглаживая ногу, Крэйтон замолчал, и тогда в вагоне стало
подозрительно тихо. Самгин выглянул из-под руки жандарма
в коридор: двери всех купе были закрыты, лишь из одной
высунулась воинственная, ершистая голова с седыми усами;
неприязненно взглянув на Самгина, голова исчезла.
"Чертовщина какая-то", - подумал Самгин и спросил
жандарма: в чем дело?
- Проверка документов, - вежливо и тихо ответил жандарм. -
Поезд был остановлен автоматическим тормозом из этого
вагона. Сосед ваш думали, что уже вокзал, спрыгнули, ушибли
ногу и - сердятся.
- Ногу я сломил! - вновь зарычал Крэйтон. - Это я тоже буду
протестовать. Она была немножко сломлен, раньше года, но -
это ничего!
Жандарм посторонился, его место заняли чернобородый
офицер и судейский чиновник, горбоносый, в пенснэ, с
костлявым ироническим лицом. Офицер потребовал
документы. Крэйтон выхватил бумажник из бокового кармана
пиджака, крякнул, скрипнул зубами и бросил документ на
колени Самгина. Самгин - передал офицеру вместе со своим, а
тот, прочитав, подал через плечо свое судейскому. Все это
делалось молча, только Крэйтон, отирая платком пот с лица,
ворчливо бормотал горячо шипящие английские слова.
Самгин, предчувствуя, что в этом молчании нарастают какието
серьезные неприятности для него, вздохнул и закурил
папиросу. Судейский чиновник, прочитав документы,
поморщился, пошептал что-то на ухо офицеру и затем сказал:
- Разрешите заявить, господа, наши искренние извинения за
причиняемое вам беспокойство...
Крэйтон, махнув на него шляпой, зарычал сквозь зубы:
- О, нет! Это меня не... удовлетворяет. Я - сломал ногу. Это
будет материальный убиток, да! И я не уйду здесь. Я требую
доктора... - Офицер подвинулся к нему и стал успокаивать, а
судейский спросил Самгина, не заметил ли он в вагоне
человека, который внешне отличался бы чем-нибудь от
пассажира первого класса?
- Нет, - сказал Самгин.
- И ночью, перед тем, как поезд остановился между
станциями, не слышали шума около вашей двери?
- Я - проснулся, когда поезд уже стоял, - ответил Самгин, а
Крэйтон закричал:
- Я - тоже спал, да! Я был здоровый человек и хорошо спал.
Теперь вы сделали, что я буду плохо спать. Я требую доктора.
Офицер очень любезно сказал ему, что сейчас поезд подойдет
к вокзалу.
- И железнодорожный врач - к вашим услугам.
- О, благодарю! Но предпочел бы, чтоб в его услугах
нуждались вы. Здесь есть наш консул? Вы не знаете? Но вы,
надеюсь, знаете, что везде есть англичане. Я хочу, чтоб
позвали англичанина. Я тут не уйду.
Судейский продолжал ставить перед Самгиным какие-то
пустые вопросы, потом тихонько попросил его:
- Вы успокойте вашего соседа, а то он своей истерикой
вызовет внимание публики, едва ли приятное для него и для
вас.
Самгин хотел сказать, что не нуждается в заботах о нем, но -
молча кивнул головой. Чиновник и офицер ушли в другое
купе, и это несколько успокоило Крэйтона, он вытянулся,
закрыл глаза и, должно быть, крепко сжал зубы, - на скулах
вздулись желваки, неприятно изменив его лицо.
Через несколько минут поезд подошел к вокзалу, явился
старенький доктор, разрезал ботинок Крэйтона, нашел
сложный перелом кости и утешил его, сказав, что знает в
городе двух англичан: инженера и скупщика шерсти. Крэйтон
вынул блокнот, написал две записки и попросил немедленно
доставить их соотечественникам. Пришли санитары,
перенесли его в приемный покой на вокзале, и там он,
брезгливо осматриваясь, с явным отвращением нюхая странно
теплый, густой воздух, сказал Самгину:
- Приятное путешествие наше сломано, я очень грустно
опечален этим. Вы едете домой, да? Вы расскажете все это
Марина Петровна, пусть она будет смеяться. Это все-таки
смешно!
И, вздохнув, философически заключил:
- Так очень многое кончается в жизни. Один человек в
Ливерпуле обнял свою невесту и выколол булавкой глаз свой,
- это его не очень огорчило. "Меня хорошо кормит один глаз",
- сказал он, потому что был часовщик. Но невеста нашла, что
одним глазом он может оценить только одну половинку ее, и
не согласилась венчаться. - Он еще раз вздохнул и щелкнул
языком: - По-русски это - прилично, но, кажется,
неинтересно...
Самгин дождался, когда пришел маленький, тощий,
быстроглазый человек во фланелевом костюме, и они с
Крэйтоном заговорили, улыбаясь друг другу, как старые
знакомые. Простясь, Самгин пошел в буфет, с удовольствием
позавтракал, выпил кофе и отправился гулять, думая, что за
последнее время все события в его жизни разрешаются быстро
и легко.
Явилась даже смелая мысль: интересно бы встретить Инокова
еще раз, но, конечно, в его свободное от профессиональных
занятий время.
"Я дважды спас его от виселицы, - как оценивает он это?.. А
Крэйтон - весьма типичен. Человек аристократической расы.
Уверенность в своем превосходстве над всеми людьми".
Город был какой-то низенький, он точно сидел, а не стоял на
земле. Со степи широкой волною налетал ветер, вздымая на
улицах прозрачные облака черноватой, теплой пыли. Среди
церковных глав Самгин отличил два минарета, и только после
этого стал замечать на улицах людей с монгольскими лицами.
Река Белая оказалась мутножелтой, а Уфа - голубоватее и
прозрачней. На грязных берегах лежало очень много
сплавного леса и почти столько же закопченных солнцем
башкир в лохмотьях. В общем было как-то непоколебимо,
навсегда скучно, и явилась мысль, что Иноковы, Кутузовы и
другие люди этого типа рискуют свободой и жизнью -
бесполезно, не победить им, не разрушить эту теплую,
пыльную скуку. Уныние не столько тяготило, как
успокаивало. Вспомнилось стихотворение Шелли
"Озимандия".
Пустыня мертвая и небеса над ней.
Через два дня, вечером, у него сидела Марина, в платье цвета
оксидированного серебра. Крэйтон предугадал верно: она
смеялась, слушая рассказ о нападении на поезд, о
злоключениях и бешенстве англичанина.
- Нет, как хочешь, а - все-таки - молодцы! Это - ловко!
"Сказать ей про Инокова?" - спросил себя Самгин.
- Ах, Лионель, чудак! - смеялась она почти до слез и вдруг
сказала серьезно, не скрывая удовольствия: - Так ему и надо!
Пускай попробует, чем пахнет русская жизнь. Он ведь, знаешь,
приехал разнюхивать, где что продается. Сам он, конечно,
молчит об этом. Но я-то уж чувствую!
И, помолчав, облизнув губы, она продолжала, приподняв одну
бровь, усмехаясь:
- Теперь - купец у власти, а капиталов у него - не велик запас,
так он и начнет иностранцев звать: "Покупайте Россию!"
- Шутишь ты, все шутишь, - сказал Самгин, чтоб сказать чтонибудь;
она ответила:
- Вижу - скучно тебе, вот и шучу. Да, и - что мне делать? Сыта,
здорова...
Она замолчала, взяв со стола книгу, небрежно перелистывая
ее и нахмурясь, как бы решая что-то. Самгин подождал ее
речей и начал рассказывать об Инокове, о двух последних
встречах с ним, - рассказывал и думал: как отнесется она?
Положив книгу на колено себе, она выслушала молча,
поглядывая в окно, за плечо Самгина, а когда он кончил,
сказала вполголоса:
- Интересный человек! Конечно, попадет на вешалку. Уж
попадет... Тебе, наверное, дико будет услышать это, а я -
пристрастна к таким людям.
- Ты знаешь, что я многого не понимаю в тебе, - сказал
Самгин.
- Знаю, - согласилась она; очень просто прозвучало это ее
слово.
- А хотелось бы понять, - добавил Самгин. - У меня к тебе
сложилось отношение, которое... требует ясности... Смеясь,
она спросила:
- Не посвататься ли хочешь? Но тотчас же сказала:
- Это я тоже шучу. Понимаю, что свататься ты не намерен. А
рассказать себя я тебе - не могу, рассказывала, да ты - не
веришь. - Она встала, протянув ему руку через стол и говоря
несколько пониженным голосом:
- Вот что, через несколько дней в корабле моем радение о духе
будет, - хочешь, я скажу Захарию, чтоб он показал тебе
праздник этот? В щел
...Закладка в соц.сетях
