Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
... ответил Безбедов, и по пузырю лица
его пробежали морщинки, сделав на несколько секунд
толстое, надутое лицо старчески дряблым. Нелепый случай
этот, укрепив антипатию Самгина к Безбедову, не поколебал
убеждения, что Валентин боится тетки, и еще более усилил
интерес, - чем, кроме страсти к накоплению денег, живет она?
Эту страсть она не прикрывала ничем.
Дня через два она встретила Самгина в магазине словами, в
которых он не уловил ни сожаления, ни злобы:
- Сожгли Отрадное-то! Подожгли, несмотря на солдат.
Захария немножко побили, едва ноги унес. Вся левая сторона
дома сгорела и контора, сарай, конюшни. Ладно, что хлеб
успела я продать.
Говорила она неестественно, обнажая зубы, покачивая правой
рукой так, точно собиралась ударить Самгина.
- Лидии дом не нравился, она хотела перестраивать его. Я -
ничего не теряю, деньги по закладной получила. Но все-таки
надобно Лидию успокоить, ты сходи к ней, - как она там? Я -
была, но не застала ее, - она с выборами в Думу возится, в
этом своем "Союзе русского народа"... Действуй!
Самгин пошел и дорогой подумал, что он утверждает в правах
наследства не Турчанинова, молодого, наивного иностранца, а
вдову купца первой гильдии Марину Петровну Зотову.
"Хищница, - думал он. - Становится все более откровенной,
даже циничной".
Но возмущался он ее жестокой страстью холодно - от ума,
убежденный, что эта страсть еще не определяет всю Марину.
Да и неудобно ему было упрощать ее, - он чувствовал, что,
упрощая Зотову, низводит себя до покорного слуги ее грубых
целей. Но ее ум не может быть ограниченным только этими
целями. Она копит деньги, наверное, не ради только денег, а -
для чего-то. Для чего же? Он не мог бы объяснить, как
сложилось и окрепло в нем это убеждение, но убеждение
сложилось крепко. В конце концов он обязан пред самим
собою знать: чему же он служит?
Лидия приняла его в кабинете, за столом. В дымчатых очках, в
китайском желтом халате, вышитом черными драконами, в
неизбежной сетке на курчавых волосах, она резала ножницами
газету. Смуглое лицо ее показалось вытянутым и злым.
- Ах, знаю, знаю! - сказала она, махнув рукою. - Сгорел
старый, гнилой дом, ну - что ж? За это накажут. Мне уже
позвонили, что там арестован какой-то солдат и дочь кухарки,
- вероятно, эта - остроносая, дерзкая.
И, хлопнув обеими руками по вороху газет на столе, она
продолжала быстро, тревожно, с истерическими выкриками:
- Но - что будет делать Россия, которая разваливается, что -
скажи? Царь ко всему равнодушен, пишут мне, а другой
человек, близкий к высоким сферам, сообщает; царь
ненавидит то, что сам же дал, - эту Думу, конституцию и все.
Говорят о диктатуре, ты подумай! О диктатуре при
самодержавии! Разве это бывало? - Наклонив голову, она
смотрела на Самгина исподлобья, очки ее съехали почти на
кончик носа, и казалось, что на лице ее две пары
разноцветных глаз. - По всем сведениям, в Думу снова и в
массе пройдут левые. Этим мы будем обязаны авантюристу
Столыпину, который затевает разрушить общину, выделить из
деревни сильных мужиков на хутора... Самгин сказал:
- Ты, кажется, сочувствовала этой реформе?
- Нет, - резко сказала она. - То есть - да, сочувствовала, когда
не видела ее революционного смысла. Выселить зажиточных
из деревни - это значит обессилить деревню и оставить
хуторян такими же беззащитными, как помещиков. -
Откинулась на спинку кресла и, сняв очки, укоризненно
покачала головою, глядя на Самгина темными глазами в
кружках воспаленных век.
- Впрочем - я напрасно говорю, я знаю: ты равнодушен ко
всему, что не разрушение. Марина сказала о тебе: "Невольный
зритель..."
- Вот как? - спросил Самгин, неприятно удивленный. - А - что
это значит?
- Это - ужасно, Клим! - воскликнула она, оправляя сетку на
голове, и черные драконы с рукавов халата всползли на плечи
ее, на щеки. - Подумай: погибает твоя страна, и мы все
должны спасать ее, чтобы спасти себя. Столыпин -
честолюбец и глуп. Я видела этого человека, - нет, он - не
вождь! И вот, глупый человек учит царя! Царя...
Самгин слышал ее крики, но эта женщина, в широком,
фантастическом балахоне, уже не существовала для него в
комнате, и голос ее доходил издали, точно она говорила по
телефону. Он соображал:
"Вот как говорит Марина про меня..."
Он слышал: террористы убили в Петербурге полковника
Мина, укротителя Московского восстания, в Интерлакене
стреляли в какого-то немца, приняв его за министра Дурново,
военно-полевой суд не сокращает количества революционных
выступлений анархистов, - женщина в желтом неутомимо и
назойливо кричала, - но все, о чем кричала она, произошло в
прошлом, при другом Самгине. Тот, вероятно, отнесся бы ко
всем этим фактам иначе, а вот этот окончательно не мог
думать ни о чем, кроме себя и Марины.
"Невольный зритель? Это - верно, я сам говорил себе это".
Лишь на минуту он вспомнил царя, оловянно серую фигурку
маленького человечка, с голубыми глазами и безразлично
ласковой улыбкой.
"Равнодушен и ненавидит... Несоединимо. Вернее - презирает.
А я - ненавижу или презираю?"
Он невольно усмехнулся и вызвал у Лидии взрыв негодования.
- Неужели тебя все это только смешит? Но - подумай! Стоять
выше всех в стране, выше всех! - кричала она, испуганно
расширив больные глаза. - Двуглавый орел, ведь это -
священный символ нечеловеческой власти...
Самгин не заметил, когда и почему она снова заговорила о
царе.
- Мы все - двуглавые, - сказал он, вставая. - Зотова, ты, я...
- Что ты хочешь сказать? - спросила Лидия и тоже встала.
Вслушиваясь в свои слова, он проговорил, надеясь обидеть
Лидию:
- Царь, вероятно, устал от этой возни и презирает всех...
- Он? Помазанник божий и - презрение к людям? -
возмущенно вскричала Лидия. - Опомнись! Так может думать
только атеист, анархист! Впрочем - ты таков и есть по натуре.
Она безнадежно покачала головой, затем, когда Самгин
пожимал ее руку, спросила:
- Здесь у всех ужасно потные руки, - ты заметил? "Дура.
Бесплодная смоковница, - равнодушно думал Самгин, как бы
делая надписи. - Насколько Марина умнее, интереснее ее..."
И, поставив рядом с Мариной голубовато-серую фигурку царя,
усмехнулся.
Город беспокоился, готовясь к выборам в Думу, по улицам
ходили и ездили озабоченные, нахмуренные люди, на заборах
пестрели партийные воззвания, члены "Союза русского
народа" срывали их, заклеивали своими.
Все это текло мимо Самгина, но было неловко, неудобно
стоять в стороне, и раза два-три он посетил митинги местных
политиков. Все, что слышал он, все речи ораторов были
знакомы ему; он отметил, что левые говорят громко, но слова
их стали тусклыми, и чувствовалось, что говорят ораторы
слишком напряженно, как бы из последних сил. Он признал,
что самое дельное было сказано в городской думе, на
собрании кадетской партии, членом ее местного комитета -
бывшим поверенным по делам Марины.
Опираясь брюшком о край стола, покрытого зеленым сукном,
играя тоненькой золотой цепочкой часов, а пальцами другой
руки как бы соля воздух, желтолицый человечек звонко
чеканил искусно округленные фразы; в синеватых белках его
вспыхивали угольки черных зрачков, и издали казалось, что
круглое лицо его обижено, озлоблено. Слушали его
внимательно, молча, и молчание было такое почтительно
скучное, каким бывает оно на торжественных заседаниях по
поводу годовщины или десятилетия со дня смерти
высокоуважаемых общественных деятелей.
Говорил оратор о том, что война поколебала международное
значение России, заставила ее подписать невыгодные, даже
постыдные условия мира и тяжелый для торговли хлебом
договор с Германией. Революция нанесла огромные убытки
хозяйству страны, но этой дорогой ценой она все-таки
ограничила самодержавие. Спокойная работа
Государственной думы должна постепенно расширять права,
завоеванные народом, европеизировать и демократизировать
Россию.
Он замолчал, поднял к губам стакан воды, но, сделав правой
рукой такое движение, как будто хотел окунуть в воду палец, -
поставил стакан на место и продолжал более напряженно,
даже как бы сердито, но и безнадежно:
- Меньшевики, социалисты-реалисты, поняли, что революция
сама по себе не способна творить, она только разрушает,
уничтожает препятствия к назревшей социальной реформе.
Они поняли, что культура невозможна вне сотрудничества
классов. Социалисты-утописты с их мистической верой в силу
рабочего класса - разбиты, сошли со сцены истории. Все
понимают, что страна нуждается в спокойной, будничной
работе в областях политики и культуры. В конце концов - всем
необходимо отдохнуть от жестоких потрясений пережитой
бури. Пред нами - грандиозная задача: поставить на ноги
многомиллионное крестьянство. И - еще раз: эволюция
невозможна без сотрудничества классов, - эта истина
утверждается всей историей культурного развития Европы, и
отрицать эту истину могут только люди, совершенно
лишенные чувства ответственности пред историей...
Для того чтоб согласиться с этими мыслями, Самгину не
нужно было особенно утруждать себя. Мысли эти давно сами
собою пришли к нему и жили в нем, не требуя оформления
словами. Самгина возмутил оратор, - он грубо обнажил и
обесцветил эти мысли, "выработанные разумом истории".
Самгин почувствовал необходимость освежить и углубить
доводы разума истории, подкрепить их от себя, материалом
своего, личного опыта. Он пережил слишком много, и хотя его
разум сильно устал "регистрировать факты", "системы фраз",
но не утратил эту уже механическую, назойливую и
бесплодную привычку. Бесплодность накопления опыта
тяготила и смущала его. Он не хотел сознаться, что усвоил
скептическое отношение Марины к разуму, но он уже
чувствовал, что ее речи действуют на него убедительнее книг.
И, наконец, бывали моменты, когда Самгин с неприятной
ясностью сознавал, что хотя лицо "текущего момента" густо
покрыто и покрывается пылью успокоительных слов, но лицо
это вставало пред ним красным и свирепым, точно лицо
дворника Марины.
Он вспомнил брата: недавно в одном из толстых журналов
была напечатана весьма хвалебная рецензия о книге Дмитрия
по этнографии Северного края.
"Мне тоже надо сделать выводы из моих наблюдений", -
решил он и в свободное время начал перечитывать свои
старые записки. Свободного времени было достаточно, хотя
дела Марины постепенно расширялись, и почти всегда это
были странно однообразные дела: умирали какие-то вдовы,
старые девы, бездетные торговцы, отказывая Марине свое,
иногда солидное, имущество.
- Дальние родственники супруга моего, - объясняла она.
Росла клиентура, к Самгину являлись из уездов и даже из
соседней губернии почтительные бородатые купцы.
- Зотиха, Марина Петровна, указала нам, - говорили они, и
чувствовалось, что для этих людей Марина - большой человек.
Он объяснял это тем, что захолустные, полудикие люди ценят
ее деловитый ум, ее знание жизни.
Зимними вечерами, в теплой тишине комнаты, он, покуривая,
сидел за столом и не спеша заносил на бумагу пережитое и
прочитанное - материал своей будущей книги. Сначала он
озаглавил ее: "Русская жизнь и литература в их отношении к
разуму", но этот титул показался ему слишком тяжелым, он
заменил его другим:
"Искусство и интеллект"; потом, сообразив, что это слишком
широкая тема, приписал к слову "искусство" - "русское" и,
наконец, еще более ограничил тему: "Гоголь, Достоевский,
Толстой в их отношении к разуму". После этого он стал
перечитывать трех авторов с карандашом в руке, и это было
очень приятно, очень успокаивало и как бы поднимало над
текущей действительностью куда-то по косой линии.
Гоголь и Достоевский давали весьма обильное количество
фактов, химически сродных основной черте характера
Самгина, - он это хорошо чувствовал, и это тоже было
приятно. Уродливость бьпа и капризная разнузданность
психики объясняли Самгину его раздор с действительностью,
а мучительные поиски героями Достоевского непоколебимой
истины и внутренней свободы, снова приподнимая его,
выводили в сторону из толпы обыкновенных людей, сближая
его с беспокойными героями Достоевского.
Но нередко он бросал карандаш на стол, говоря себе:
"Я - не таков, как эти люди, более здоров, чем они, я отношусь
к жизни спокойнее".
Однако действительность, законно непослушная теориям,
которые пытались утихомирить ее, осаждаясь на ее
поверхности густой пылью слов, - действительность
продолжала толкать и тревожить его.
В конце зимы он поехал в Москву, выиграл в судебной палате
процесс, довольный собою отправился обедать в гостиницу и,
сидя там, вспомнил, что не прошло еще двух лет с того дня,
когда он сидел в этом же зале с Лютовым и Алиной, слушая,
как Шаляпин поет "Дубинушку". И еще раз показалось
невероятным, что такое множество событий и впечатлений
уложилось в отрезок времени - столь ничтожный.
"И в бездонном мешке времени кружится земной шар", -
вспомнил он недавно прочитанную фразу и подумал, что к
Достоевскому и Гоголю следует присоединить Леонида
Андреева, Сологуба. А затем, просматривая 'карту кушаний,
прислушиваясь к шуму голосов, подумал о том, что, вероятно,
нигде не едят так радостно и шумно, как в Москве. Особенно
бесцеремонно шумели за большим столом у стены, налево от
него, - там сидело семеро, и один из них, высокий, тонкий, с
маленькой головой, с реденькими усами на красном лице,
тенористо и задорно врезывал в густой гул саркастические
фразы:
- В Европе промышленники внушают министрам руководящие
идеи, а у нас - наоборот: у нас необходимость организации
фабрикантов указана министром Коковцовым в прошлом
году-с!
За спиною Самгина, под пальмой, ворчливо разговаривали
двое, и нетрезвый голос одного был знаком.
- Ерунда! Солдаты революции не делают.
- Тише!
- Расстреливать, как негров...
- Ты - сообрази: гвардия, преображенцы...
- Тем более: расстреливать! Что значит высылка в какое-то
дурацкое село Медведь? Ун-ничтожать, как
англичане сипаев...
- Это ты несерьезно говоришь.
- Я знаю больше тебя, - пьяным голосом вскричал свирепый
человек, и Самгин тотчас вспомнил:
"Это - Тагильский. Неприятно, если узнает меня".
Он привстал, оглядываясь, нет ли где другого свободного
столика?
Столика не нашлось, а малоголовый тенор, ударив ладонью по
столу, отчеканил:
- Ни-ко-гда-с! Допущение рабочих устанавливать расценки
приемлемо только при условии, что они берут на себя и
ответственность за убытки предприятия-с!
Он встал и начал быстро пожимать руки сотрапезников,
однообразно кивая каждому гладкой головкой, затем, высоко
вскинув ее, заложив одну руку за спину, держа в другой часы и
глядя на циферблат, широкими шагами длинных ног пошел к
двери, как человек, совершенно уверенный, что люди поймут,
куда он идет, и позаботятся уступить ему дорогу.
По газетам Самгин знал, что в Петербурге организовано
"Общество заводчиков и фабрикантов" и что об этом же
хлопочут и промышленники Москвы, - наверное, этот
длинный - один из таких организаторов. Тагильский' внятно
бормотал:
- В Семеновском полку один гусь заговорил, что в Москве
полк не тех бил, - понимаешь? Не тех! Солдаты тотчас выдали
его...
Направо от Самгина сидели, солидно кушая, трое:
широкоплечая дама с коротенькой шеей в жирных складках,
отлично причесанный, с подкрученными усиками, студент в
пенснэ, очень похожий на переодетого парикмахера, и
круглолицый барин с орденом на шее, с большими глазами в
синеватых мешках; медленно и обиженно он рассказывал:
- Я сам был свидетелем, я ехал рядом с Бомпаром. И это были
действительно рабочие. Ты понимаешь дерзость? Остановить
карету посла Франции и кричать в лицо ему: "Зачем даете
деньги нашему царю, чтоб он бил нас? У него своих хватит на
это".
- Ужасно, - басом и спокойно сказала женщина, раскладывая
по тарелкам пузатеньких рябчиков, и спросила: - А правда,
что Лауница убили за то, что он хотел арестовать Витте?
- Но, мама, - заговорил студент, наморщив лоб, - установлено,
что Лауница убили социалисты-революционеры.
Так же басовито и спокойно дама сказала:
- Я не спрашиваю - кто, я спрашиваю - за что? И я надеюсь,
Борис, что ты не знаешь, что такое революционеры,
социалисты и кому они служат. Возьми еще брусники,
Матвей!
Человек с орденом взял брусники и, тяжко вздохнув, сообщил:
- Старик Суворин утверждает, что будто Горемыкин сказал
ему: "Это не плохо, что усадьбы жгут, надо потрепать
дворянство, пусть оно перестанет работать на революцию".
Но, бог мой, когда же мы работали на революцию?
- Ужасно, - сказала дама, разливая вино. - И притом
Горемыкин - педераст. Студент усмехнулся, говоря:
- Ты, дядя, забыл о декабристах...
"Это - люди для комедии, - подумал Самгин. - Марина будет
смеяться, когда я расскажу о них".
Его очень развлекла эта тройка. Он решил провести вечер в
театре, - поезд отходил около полуночи. Но вдруг к нему
наклонилось косоглазое лицо Лютова, - меньше всего Самгин
хотел бы видеть этого человека. А Лютов уже трещал:
- Вот - непредвиденный случай! Глупо; как будто случай
можно предвидеть! А ведь так говорят! Мне сказали, что ты
прикреплен к Вологде на три года, - неверно?
Он был наряжен в необыкновенно пестрый костюм из
толстой, пестрой, мохнатой материи, казался ниже ростом, но
как будто еще более развинченным.
- Хотя - ив Вологде пьют. Ты еще не запил? Интересно, каким
ты пером оброс?
Говорил он вполголоса, но все-таки было неприятно, что он
говорит в таком тоне при белобрысом, остроглазом
официанте. Вот он толкает его пальцами в плечо;
- Кабинетик можно, Вася?
- Слушаю. Закусочку?
- Неизбежно.
- А дальше?
- Сам сообрази, ангел.
"Показывает старомодный московский демократизм", -
отметил Самгин, наблюдая из-под очков за публикой, - коекто
посматривал на Лютова иронически. Однако Самгин
чувствовал, что Лютов искренно рад видеть его. В коридоре,
по дороге в кабинет, Самгин осведомился: где Алина?
- Алина? - ненужно переспросил Лютов, - Алина пребывает во
французской столице Лютеции и пишет мне оттуда длинные,
свирепые письма, - французы ей не нравятся. С нею Костя
Макаров поехал, Дуняша собирается... Втолкнув Самгина в
дверь кабинета, он усадил его на диван, сел в кресло против
него, наклонился и предложил:
- Ну, рассказывай, - как?
Его вывихнутые глаза стали как будто спокойнее, не так
стремились спрятаться, как раньше. На опухшем лице резко
выступил узор красных жилок, - признак нездоровой печени.
- Потолстел, - сказал он, осматривая Самгина. - Ну, а что же
ты думаешь, а?
- О чем? - спросил Самгин.
- Например - о попах? Почему мужики натолкали в парламент
столько попов? Хорошие хозяева? Прикинулись эсерами? Или
- еще что?
Говоря, он точно обжигался словами, то выдувая, то всасывая
их.
"Начинаются фокусы", - отметил Самгин, а Лютов торопливо
говорил:
- Мужик попа не любит, не верит ему, поп - тот же мироед, и -
вдруг?
- Мне кажется, что попов не так уж много в Думе. А вообще я
плохо понимаю - что тебя волнует? - спросил Самгин.
Лютов, прищурясь, посмотрел на него, щелкнул пальцами.
- Не верю, - понимаешь! Над попом стоит епископ, над
епископом - синод, затем является патриарх, эдакий, знаешь,
Исидор, униат. Церковь наша организуется по-римски, покатолически,
возьмет мужика за горло, как в Испании, в
Италии, - а?
- Странная фантазия, - сказал Самгин, пожимая плечами.
- Фантазия? - вопросительно повторил Лютов и - согласился: -
Ну - ладно, допустим! Ну, а если так: поп - чистейшая русская
кровь, в этом смысле духовенство чище дворянства - верно?
Ты не представляешь, что поп может выдумать что-то очень
русское, неожиданное?
- Инквизицию, что ли? - с досадой спросил Самгин. Лютов
серьезно сказал:
- Инквизиция - это само собой, но кроме того нечто сугубо
мрачное - от лица всероссийского мужика?
- От мужика ты... мы ничего не услышим, кроме: отдайте мне
землю, - ответил Самгин, неохотно и ворчливо.
Сморщив пятнистое лицо, покачиваясь, дергая головою,
Лютов стал похож на человека, который, сидя в кабинете
дантиста, мучается зубной болью.
- Так, - сказал он. - Очень просто. А я, брат, все чего-то
необыкновенного жду...
"Не устал еще от необыкновенного?" - хотел спросить Самгин,
но вошел белобрысый официант и с ним - другой, подросток, -
внесли закуски на подносах; Лютов спросил:
- Что, Вася, не признают хозяева союз ваш?
- Не желают, - ответил Вася, усмехаясь.
- Что же думаете делать?
Официант скрутил салфетку жгутом, ударил ею по ладони и
сказал, вздохнув:
- Не знаю. Забастовка - не поможет, наголодались все, устали.
Питерские рабочие препятствуют вывозу товаров из
фабричных складов, а нам - что? Посуду перебить? Пожалуйте
кушать, - добавил он и вышел.
Самгин снова определил поведение Лютова как демократизм
показной.
Официант не понравился ему, - говорил он
пренебрежительно, светленькие усики его щетинились
неприятно, а короткая верхняя губа, приподнимаясь, обнажала
мелкие, острые зубы.
- Неглупый парень, - сказал Лютов, кивнув головой вслед
Василию и наливая водку в рюмки. - "Коммунистический
манифест" вызубрил и вообще - читает! Ты, конечно, знаешь, в
каких сотнях тысяч разошлась сия брошюрка? Это -
отрыгнется! Выпьем...
Самгин спросил, чокаясь:
- Ты рад, что - отрыгнется?
- Ловко спрошено! - вскричал Лютов с восхищением. -
Безразлично, как о чужом деле! Все еще играешь
равнодушного, баррикадных дел мастер? Со мной не
следовало бы играть в конспирацию.
Самгин проглотил большую рюмку холодной померанцевой
водки и, закусывая семгой, недоверчиво покосился на Лютова,
- тот подвязывал салфетку на шею и говорил, обжигаясь
словами:
- Я - купец, но у меня не гривенники на месте глаз. Я, брат, в
своем классе - белая ворона, и я тебе прямо скажу: не чувствуя
внутренней связи со своей средой, я иногда жалею... даже
болею этим... Вот оно что! Бывает, что думаешь: лучше быть
повешенным, чем взвешенным в пустоте. Но - причаститься
своей среде - не могу, может быть, потому, что сил нет,
недостаточно зоологичен. Вот на-днях Четвериков говорил,
что в рабочих союзах прячутся террористы, анархисты и
всякие чудовища и что хозяева должны принять все меры к
роспуску союзов. Разумеется, он - хозяин и дело обязывает его
бороться против рабочих, но - видел бы ты, какая
отвратительная рожа была у него, когда он говорил это! И
вообще, брат, они так настроены, что если возьмут власть в
свои руки...
Лицо Владимира Лютова побурело, глаза, пытаясь
остановиться, дрожали, он слепо тыкал вилкой в тарелку, ловя
скользкий гриб и возбуждая у Самгина тяжелое чувство
неловкости. Никогда еще Самгин не слышал, не чувствовал,
чтоб этот человек говорил так серьезно, без фокусов, без
неприятных вывертов. Самгин молча налил еще водки, а
Лютов, сорвав салфетку с шеи, продолжал:
- Тебе мое... самочувствие едва ли понятно, ты забронирован
идеей, конспиративной работой, живешь, так сказать, на
высоте, в башне, неприступен. А я давно уже привык думать о
себе как о человеке - ни к чему. Революция окончательно
убедила меня в этом. Алина, Макаров и тысячи таких же -
тоже всё люди ни к чему и никуда, - странное племя:
неплохое, но - ненужное. Беспочвенные люди. Есть даже и
революционеры, такие, например, как Иноков, - ты его
знаешь. Он может разрушить дом, церковь, но не способен
построить и курятника. А разрушать имеет право только тот,
кто знает, как надобно строить, и умеет построить.
Самгин чувствовал, что эти неожиданные речи возмущают
его, - он выпил еще рюмку и сказал:
- Так говорили, во главе с Некрасовым, кающиеся дворяне в
семидесятых годах. Именно Некрасов подсказал им эти
жалобы, и они были, в сущности, изложением его стихов
прозой.
Снова вошел официант, и, заметив, что острый взгляд Васи
направлен на него, Самгин почувствовал желание сказать
нечто резкое; он сказал:
- Нельзя делать историю только потому, что ничего иного не
умеешь делать.
- Именно, - согласился Лютов, а Самгин понял, что сказано
им не то, что он повторил слова Степана Кутузова. Но всетаки
продолжал:
- У нас многие занимаются деланием от скуки, от нечего
делать.
- Мысль Толстого, - заметил Лютов, согласно кивнув головой,
катая шарик хлеба.
Самгин замолчал, ожидая, когда уйдет официант, потом, с
чувством озлобления на Лютова и на себя, заговорил,
несвойственно своей манере, ворчливо, с трудом:
- Вообще интеллигенция не делает революций, даже когда она
психически деклассирована. Интеллигент - He революционер,
а реформатор в науке, искусстве, религии. И в политике,
конечно. Бессмысленно и бесполезно насиловать себя,
искусственно настраивать на героический лад...
- Не понимаю, - сказал Лютов, глядя в тарелку супа. Самгин
тоже не совсем ясно понимал - с какой целью он говорит? Но
говорил:
- Ты смотришь на революцию как на твой личный вопрос, -
вопрос интеллигента...
- Я? - удивился Лютов. - Откуда ты вывел это?
- Из всего сказанного тобой.
- Мне кажется, что ты не меня, а себя убеждаешь в чем-то, -
негромко и задумчиво сказал Лютов и спросил:
- Ты - большевик или...?
- Ах, оставь, - сердито откликнулся Самгин. Минуту, две оба
молчали, неподвижно сидя друг против друга. Самгин курил,
глядя в окно, там блестело шелковое небо, луна освещала
беломраморные крыши, - очень знакомая картина.
"Он - прав, - думал Самгин, - убеждал я действительно себя".
- Реакция, - пробормотал Лютов. - Ленин, кажется,
единственный человек, которого она не смущает...
Он съежился, посерел, стал еще менее похож на себя и вдруг -
заиграл, превратился в человека, давно и хорошо знакомого;
прихлебывая вино маленькими глотками, бойко заговорил:
- Слышал я, что мухи обладают замечательно острым зрением,
а вот стекла от воздуха не могут отличить!
- Что ты зимой о мухах вспомнил? - спросил Самгин,
подозрительно взглянув на него.
- Не знаю. А есть мы, оказывается, не хотим. Ну, тогда
выпьем!
Выпили. Встряхнув головой, потирая висок пальцем, Лютов
вздохнул, усмехнулся.
- Не склеилась у нас беседа, Самгин! А я чего-то ждал. Я, брат,
все жду чего-то. Вот, например, попы, - я ведь серьезно жду,
что попы что-то скажут. Может быть, они скажут: "Да будет -
хуже, но - не так!" Племя - талантливое! Сколько
замечательных людей выдвинуло оно в науку, литературу, -
Белинские, Чернышевские, Сеченовы...
Но оживление Лютова погасло, он замолчал, согнулся и снова
начал катать по тарелке хл
...Закладка в соц.сетях
