Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...и бумажки. Неприятно было убедиться в
том, как все они пресны, ничтожны и бездарны в сравнении с
тем, что печатали сейчас юмористические журналы.
"Прошлое", - подумал он и, не прибавив "мое", стал разрывать
на мелкие клочья памятники дешевого свободомыслия и
юношеского своего увлечения.
Цесаревич Николай!
Если царствовать придется,
Так уж ты не забывай,
Что полиция дерется!
- читал Самгин и морщился, - теперь такие вещи - костюм
настолько изношенный, что его даже нищему подарить было
бы стыдно.
"Сотни людей увлекались этим", - попробовал он утешить
себя, разрывая бумажки все более торопливо и мелко, а
уничтожив эту связь свою с прошлым, ногою примял клочки
бумаги в корзине и с удовольствием закурил папиросу.
Через час он сидел в квартире Гогиных, против Татьяны. Он
редко встречал эту девушку, помнил ее веселой, с дурашливой
речью, с острым блеском синеватых, задорных глаз. Она была
насмешлива, не симпатична ему и никогда не возбуждала
желания познакомиться с нею ближе. Теперь ее глаза были
устало прикрыты ресницами, лицо похудело, вытянулось,
нездоровый румянец горел на щеках, - покашливая, она лежала
на кушетке, вытянув ноги, прикрытые клетчатым пледом.
Казалось, что она постарела лет на десять. Глуховатым,
бесцветным голосом чахоточной она говорила:
- Деньги - опоздали. Алексей арестован в Ростове и с ним
Любаша Сомова. Вы знали Спивак? Тоже арестована, с
типографией, не успев ее поставить. Ее сын, Аркадий, у нас.
- Вы нездоровы? - спросил Самгин.
- Как видите. А был такой Петр Усов, слепой; он выступил на
митинге, и по дороге домой его убили, буквально растоптали
ногами. Необходима организация боевых дружин, и - "око за
око, зуб за зуб". У эсеров будет раскол по вопросу о терроре.
Говорила она бессвязно, глаза ее нестерпимо блестели.
- У вас, видимо, поднимается температура.
- Ничего не значит, сидите!
Самгин сказал, что он не имеет времени, - Татьяна, протянув
ему руку, спросила:
- Что вы думаете делать?
- Еще не решил, - сухо ответил Самгин, торопясь уйти.
"Осталась где-то вне действительности, живет бредовым
прошлым", - думал он, выходя на улицу. С удивлением и даже
недоверием к себе он вдруг почувствовал, что десяток дней,
прожитых вне Москвы, отодвинул его от этого города и от
людей, подобных Татьяне, очень далеко. Это было странно и
требовало анализа. Это как бы намекало, что при некотором
напряжении воли можно выйти из порочного круга
действительности.
"Из царства мелких необходимостей в царство свободы", -
мысленно усмехнулся он и вспомнил, что вовсе не напрягал
воли для такого прыжка.
Это было еще более странно. Чувство недоверия к прочности
своего настроения волновало.
"Все в мире стремится к более или менее устойчивому
равновесию, - напомнил он себе. - Действительности дан
революционный толчок, она поколебалась, подвинулась
вперед и теперь..."
- Здравствуйте, товарищ Самгин!
С ним негромко поздоровался и пошел в ногу, заглядывая в
лицо его, улыбаясь, Лаврушка, одетый в длинное и не по
фигуре широкое синеватое пальто, в протертой до лысин
каракулевой шапке на голове, в валяных сапогах.
Самгин дважды смерил его глазами и, подняв воротник своего
пальто, оглянулся, ускорил шаг, а Лаврушка, как бы отдавая
отчет, говорил быстро, вполголоса, с радостью:
- Рука - зажила, только пятнышко осталось, вроде - оспу
привили. Теперь - учусь. А Павел Михайлович помер.
- Кто это? - спросил Самгин.
- Медник же! Медника-то - забыли?
- Ага...
- Простудился и - готов!
- Ну, - всего доброго! - пожелал Самгин, направляясь к
извозчику, но приостановился и вдруг тихонько спросил:
- А - Яков?
- Ничего-о! - тоже тихо и все с радостью откликнулся
Лаврушка. - Целехонек. Он теперь не Яков. Вот - уж он
действительно...
- Ну, прощай!
Сидя в санях извозчика, Самгин соображал:
"Зачем я спросил про Якова? Странный каприз памяти...
Разумеется - это не может быть ничем иным, - именно
каприз". И тотчас подумал:
"Кажется, я - убеждаю себя?"
Затем, опустив воротник пальто, строго сказал извозчику:
- Скорей!
Захотелось сегодня же, сейчас уехать из Москвы. Была
оттепель, мостовые порыжели, в сыроватом воздухе стоял
запах конского навоза, дома как будто вспотели, голоса людей
звучали ворчливо, и раздирал уши скрип полозьев по
обнаженному булыжнику. Избегая разговоров с Варварой и
встреч с ее друзьями, Самгин днем ходил по музеям, вечерами
посещал театры; наконец - книги и вещи были упакованы в
заказанные ящики.
Он почти благодарно поцеловал руку Варвары, она -
отвернулась в сторону, прижав платок к глазам.
И вот, безболезненно порвав связь с женщиной, закончив
полосу жизни, чувствуя себя свободным, настроенный
лирически мягко, он - который раз? - сидит в вагоне второго
класса среди давно знакомых, обыкновенных людей, но
сегодня в них чувствуется что-то новое и они возбуждают не
совсем обыкновенные мысли. Рядом с ним, у окна, читает
сатирический журнал маленький человечек, розовощекий,
курносый, с круглыми и очень голубыми глазками, размером в
пуговицу жилета. Он весь, от галстука до-ботинок, одет в
новое, и когда он двигался - на нем что-то хрустело, - должно
быть, накрахмаленная рубашка или подкладка синего
пиджака. С другого бока - толстая, шерстяная женщина, в
круглых очках, с круглой из фанеры коробкой для шляп; в
коробке возились и мяукали котята. Напротив - рыжеватый
мужчина с растрепанной бородкой на лице, изъеденном
оспой, с веселым взглядом темных глаз, - глаза как будто
чужие на его сухом и грязноватом лице; рядом с ним,
очевидно, жена его, большая, беременная, в бархатной черной
кофте, с длинной золотой цепочкой на шее и на груди; лицо у
нее широкое, доброе, глаза серые, ласковые. В углу дивана
съежился, засунув руки в карманы пальто, закрыв глаза,
остроносый человек в котиковой шапке, ничем не
интересный.
Самгин подумал, что он уже не первый раз видит таких
людей, они так же обычны в вагоне, как неизбежно за окном
вагона мелькание телеграфных столбов, небо, разлинованное
проволокой, кружение земли, окутанной снегом, и на снегу,
точно бородавки, избы деревень. Все было знакомо, все
обыкновенно, и, как всегда, люди много курили, что-то
жевали.
"В сущности, есть много оснований думать, что именно эти
люди - основной материал истории, сырье, из которого
вырабатывается все остальное человеческое, культурное. Они
и - крестьянство. Это - демократия, подлинный демос -
замечательно живучая, неистощимая сила. Переживает все
социальные и стихийные катастрофы и покорно, неутомимо
ткет паутину жизни. Социалисты недооценивают значение
демократии".
Эти новые мысли слагались очень легко и просто, как давно
уже прочувствованные. Соблазнительно легко. Но мешал
думать гул голосов вокруг. За спиной Самгина, в соседнем
отделении, уже началась дорожная беседа, говорило
несколько голосов одновременно, - и каждый как бы старался
прервать ехидно сладкий, взвизгивающий голосок, который
быстро произносил вятским говорком:
- Ну - и что же, чего же ожидать? Разделение власти - что
значит? Это значит - многовластие. Что же: адвокаты из
евреев, будущие властители наши, - они умнее родовитого
дворянства и купечества, которое вчера в лаптях щеголяло, а
сегодня миллионами ворочает?
Минуты две никто не мог заглушить голос, он звучал, точно
бубенчик, затем его покрыл густой и влажный бас:
- Власть действительно ослабла, и это потому, что
духовенство лишено свободы проповеди. Преосвященный
владыко Антонин истинно и мужественно сказал: "Слово
божие не слышно в безумнейшем, иноязычном хаосе шума
газетного, и это есть главнейшее зло"...
- Во-от оно! Разболтали, расхлябали Россию-то!
- Верно! - очень весело воскликнул рябой человек, зажмурив
глаза и потрясая головой, а затем открыл глаза и, так же
весело глядя в лицо Самгина, сказал:
- А между прочим - замечательно осмелел народ, что думает,
то и говорит...
Женщина, почесывая одной рукой под мышкой, другою
достала из кармана конфету в яркой бумажке и подала мужу.
- На-ко, пососи! Наверно, уж хочется курить-то? Вон как
дымят, совсем - трактир.
- Не трактир, а - решето, - сказал в ухо ей остроносый человек.
- Насыпаны в решето люди, и отсевается от них глупость.
Говоря, он тоже смотрел на Самгина, а соседка его, сунув и
себе за щеку конфету, миролюбиво сказала:
- Без глупости тоже не проживешь...
- С этого начинаем, - поддержал ее муж. В соседнем
отделении голоса звучали все громче, торопливее, точно
желая попасть в ритм лязгу и грохоту поезда. Самгина
заинтересовал остроносый: желтоватое лицо покрыто
мелкими морщинами, точно сеткой тонких ниток, - очень
подвижное лицо, то - желчное и насмешливое, то - угрюмое.
Рот - кривой, сухие губы приоткрыты справа, точно в них
торчит невидимая папироса. Из костлявых глазниц, из-под
темных бровей нелюдимо поблескивают синеватые глаза.
"Человеку с таким лицом следовало бы молчать", - решил
Самгин. Но человек этот не умел или не хотел молчать. Он
непрощенно и вызывающе откликался на все речи в шумном
вагоне. Его бесцветный, суховатый голос, ехидно сладенький
голосок в соседнем отделении и бас побеждали все другие
голоса. Кто-то в коридоре сказал:
- Жизнь - коротка, не поспеешь дом выстроить, а уж гроб
надобно!
Остроносый тотчас откликнулся:
- Вам бы, купец, не о гробах думать, а - о торговом договоре с
Германией, обидном и убыточном для нас, вот вам - гроб!
За спиною Клима бас обиженно прогудел:
- Мыслители же у нас - вроде* одной барышни: ей, за
крестным ходом, на ногу наступили, так она - в истерику: ах,
какое безобразие! Так же вот и прославленный сочинитель
Андреев, Леонид: народ русский к Тихому океану стремится
вылезти, а сочинитель этот кричит на весь мир честной - ах,
офицеру ноги оторвало!..
Остроносый встал и, через голову Самгина, крикнул:
- За "Красный смех" большие деньги дают. Андреев даже и
священника атеистом написал...
Локомотив свистнул, споткнулся и, встряхнув вагоны,
покачнув людей, зашипел, остановясь в густой туче снега, а
голос остроносого затрещал слышнее. Сняв шапку, человек
этот прижал ее под мышкой, должно быть, для того, чтоб не
махать левой рукой, и, размахивая правой, сыпал слова, точно
гвозди в деревянный ящик:
- Там, в столицах, писатели, босяки, выходцы из трущоб,
алкоголики, сифилитики и вообще всякая... ин-теллигентность,
накипь, плесень - свободы себе желает, конституции
добилась, будет судьбу нашу решать, а мы тут словами играем,
пословицы сочиняем, чаек пьем - да-да-да! Ведь как говорят, -
обратился он к женщине с котятами, - слушать любо, как
говорят! Обо всем говорят, а - ничего не могут!
Вырвав шапку из-под мышки, оратор надел ее на кулак и
ударил себя в грудь кулаком.
- Я объехал всю Россию и вокруг, и вдоль, и поперек, крестнакрест
не один раз, за границей бывал во многих странах...
Локомотив снова свистнул, дернул вагон, потащил его дальше,
сквозь снег, но грохот поезда стал как будто слабее, глуше, а
остроносый - победил: люди молча смотрели на него через
спинки диванов, стояли в коридоре, дымя папиросами.
Самгин видел, как сетка морщин, расширяясь и сокращаясь,
изменяет остроносое лицо, как шевелится на маленькой,
круглой голове седоватая, жесткая щетина, двигаются брови.
Кожа лица его не краснела, но лоб и виски обильно
покрылись потом, человек стирал его шапкой и говорил,
говорил.
- Всё оговорили, всё охаяли! Сочинители Россию-то, как
ворота дегтем, вымазали...
- К-клев-вета! - заикаясь, крикнул маленький читатель
сатирических журналов.
Оратор махнул в его сторону мохнатым кулаком.
- Свобода мысли! Ты, дьявол, мысли, но - молчи, не
соблазняй...
- Верно! - крикнули из коридора, но кто-то засмеялся, кто-то
свистнул, а маленький курносый, прикрыв лицо журналом,
возмущенно выговорил:
- К-ка-ккая и-и-ерунда!
- Честно говорит, - сказал Самгину рябой. - Веди себя - как
самовар: внутри - кипи, а наружу кипятком - не брызгай! Вот я
- брызгал...
- В сумасшедший дом и попал, на тци месяца, - добавила его
супруга, ласково вложив в протянутую ладонь еще конфету, а
оратор продолжал с великим жаром, все чаще отирая шапкой
потное, но не краснеющее лицо:
- Народ свободы не требует, народ у нас - мужик, ему одна
свобода нужна: шерстью обрастать...
- Д-для стрижк-ки? - спросил читатель сатирических
журналов, - тогда остроносый, наклонясь к нему, закричал
ожесточенно и визгливо:
- Да-да, для этого самого! С вас, с таких, много ли государство
сострижет? Вы только объедаете, опиваете его. Сколько стоит
выучить вас грамоте? По десяти лет учитесь, на казенные
деньги бунты заводите, губернаторов, министров стреляете...
- Нашел кого пожалеть, - громко сказали в коридоре, и снова
кто-то свистнул.
- Я - не жалею, я - о бесполезности говорю! У нас - дело есть,
нам надобно исправить конфуз японской войны, а мы - что
делаем?
Самгин подумал о том, что года два тому назад эти люди еще
не смели говорить так открыто и на такие темы. Он отметил,
что говорят много пошлостей, но это можно объяснить
формой, а не смыслом.
"Конечно, и смысл... уродлив, но тут важно, что люди начали
думать политически, расширился интерес к жизни. Она, в свое
время, корректирует ошибки..."
Паровоз снова и уже отчаянно засвистел и точно наткнулся на
что-то, - завизжали тормоза, загремели тарелки буферов,
люди, стоявшие на ногах, покачнулись, хватая друг друга,
женщина, подскочив на диване, уперлась руками в колени
Самгина, крикнув:
- Ой, что это?
- Машинист - пьян, - угрюмо объяснил остроносый, снимая с
полки корзину.
Невидимые ткачи ткали за окном густейшую, белую пелену,
как бы желая скрыть цепь солдат на перроне станции.
- Встречают кого-то, - сказал остроносый; кондуктор, идя
вслед за ним, поправил:
- Никого не встречают, арестованных сажать будем...
Женщина, успокоенно вздохнув, улыбнулась:
- Штыки-то, как гребень! Вычесывают солдатики бунтарскую
вошку, вычесывают, слава тебе господи! Перекрестилась и
предложила мужу:
- Пойдем, тут буфет есть!
Безмолвная женщина с котятами, тяжело вздохнув, встала и
тоже ушла.
- Уж-жасные люди, - прошипел заика: ему, видимо, тоже
хотелось говорить, он беспокойно возился на диване и,
свернув журналы трубкой, размахивал ею перед собой, - губы
его были надуты, голубые глазки блестели обиженно.
- От таких хочется в монастырь уйти, - пожаловался он.
Самгин кивнул головой, сочувствуя тяжести усилий, с
которыми произносил слова заика, а тот, распустив розовые
губы, с улыбкой добавил:
- Или, как барсук, жить в норе одиноко... Из-за спинки дивана
поднялось усатое, небритое лицо и сказало сквозь усы:
- С барсуком в норе часто лиса живет. Сказало укоризненно и
- скрылось, а заика пугливо съежился.
Поезд стоял утомительно долго; с вокзала пришли рябой и
жена его, - у нее срезали часы; она раздраженно фыркала,
выковыривая пальцем скупые слезы из покрасневших глаз.
- Часики были старенькие, цена им не велика, да - бабушка
это подарила мне, когда я еще невестой была.
Затем оказалось, что в другом конце вагона пропал чемодан и
кларнет в футляре; тогда за спиною Самгина, торжествуя,
загудел бас:
- Поверьте слову: говорун этот - обыкновенный вор, и тут у
него были помощники; он зубы нам заговаривал, а те -
работали.
- Приемчик известный, - весело согласился рябой и этим
привел басовитого человека в ярость.
- Сами судите: почему человек этот, ни с того ни с сего,
выворачивался наизнанку?
- Да ведь вы, батюшка, тоже говорили!
- Я - лицо духовное!
В отделение, где сидел Самгин, тяжело втиснулся большой
человек с тяжелым, черным чемоданом в одной руке, связкой
книг в другой и двумя связками на груди, в ремнях,
перекинутых за шею. Покрякивая, он взвалил чемодан на
сетку, положил туда же и две связки, а третья рассыпалась, и
две книги в переплетах упали на колени маленького заики.
- О-осторожней! - крикнул он, стряхнув книги на пол,
прижимаясь в угол.
Новый пассажир, высоко подняв седые кустистые брови,
посмотрел несколько секунд на заику и спросил странно
звонким голосом, подчеркивая о:
- Почему же на пол бросаете? Ну-ко, поднимите!
- Я в-вам не слуга...
- Это - неверно: человек человеку всегда слуга, так или иначе.
Поднимите-ко!
Заика еще плотней вжался в угол, но владелец книг положил
руку на плечо его, сказав третий раз, очень спокойно:
- Поднимите.
В соседних отделениях все встали, молча глядя через спинки
диванов, ожидая скандала.
- Повинуюсь насилию, - сказал заика, побледнев, мигая,
наклонился и, подняв книги, бросил их на диван.
- То-то, - удовлетворенно сказал седобровый, усаживаясь
рядом с ним. - Разве можно книги ногами попирать? Тем
более, что это - "Система логики" Милля, издание Вольфа,
шестьдесят пятого года. Не читали, поди-ко, а - попираете!
У него было круглое лицо в седой, коротко подстриженной
щетине, на верхней губе щетина - длиннее, чем на подбородке
и щеках, губы толстые и такие же толстые уши, оттопыренные
теплым картузом. Под густыми бровями - мутновато-серые
глаза. Он внимательно заглянул в лицо Самгина, осмотрел
рябого, его жену, вынул из кармана толстого пальто сверток
бумаги, развернул, ощупал, нахмурясь, пальцами бутерброд и
сказал:
- Дурак! Я просил - с ветчиной, а он с колбасой дал!
Толстыми пальцами смял хлеб вместе с бумагой и бросил
комок в сетку.
Люди всё еще молчали, разглядывая его. Первый устал ждать
рябой.
- Торгуете книгами?
- Покупаю.
- Для чтения?
- Крышу крыть.
Рябой, покраснев, усмехнулся.
- Однако и книгами торгуют!
- Разве?
- До чего огрубел народ, - вздохнув, сказала женщина. -
Раньше-то как любезно говорили...
Не глядя на нее, книжник достал из-за пазухи деревянную
коробку и стал свертывать папироску. Скучающие люди
рассматривали его всё более недоброжелательно, а рябой
задорно сказал:
- Махорку здесь курить нельзя!
- Кто запретил? - осведомился книжник. - Нежных Табаков не
курю, а дым - есть дым! Махорочный - здоровее, никотину
меньше в нем... Так-то.
- Вы однако не доктор, - приставал рябой. Жена дала ему
конфету, сказав:
- Брось, не спорь! На, соси скорей!
По нахмуренным лицам людей - Самгин уверенно ждал
скандала. Маленький заика ядовито усмехался, щурил глазки
и, явно готовясь вступить в словесный бой, шевелил губами.
Книжник, затенив лицо свое зеленоватым дымом, ответил
рябому:
- Верно, я не доктор для людей, я - для скотов, ветеринар я.
- Оно и видно, что для скотов, - прозвучал бас над головой
Самгина, и стало очень тихо, а через несколько секунд
ветеринар сказал, шумно вздохнув:
- Огненной метлой подмели мужики уезд... Он сказал это так
звучно и уверенно, как будто вполне твердо знал, что все эти
люди ждут от него именно повести о мужиках.
- От усадьбы Соймоновых остались головни, да пепел, да
разрушенные печи, а - превосходная была усадьба и хозяйство
весьма культурное.
Говорил он беззлобно, задумчиво, и звонкий голос его
водворял тишину.
- Но культура эта, недоступная мужику, только озлобляла его,
конечно, хотя мужик тут - хороший, умный мужик, я его
насквозь знаю, восемь лет работал здесь. Мужик, он - таков:
чем умнее, тем злее! Это - правило жизни его.
- Порют мало, - негромко напомнил кто-то.
- Пороть надобно не его, а - вас, гражданин, - спокойно
ответил ветеринар, не взглянув на того, кто сказал, да и ни на
кого не глядя. - Вообще доведено крестьянство до такого
ожесточения, что не удивительно будет, если возникнет у нас
крестьянская война, как было в Германии.
- Нет, уже это, что же уж! - быстро и пронзительно закричал
рябой. - Помилуйте, - зачем же дразнить людей - и
беспокоить? И - все неверно, потому что - не может быть
этого! Для войны требуются ружья-с, а в деревне ружей - нетс!
- Брюхом навалится мужик, как Митька - у Алексея Толстого,
- сказал ветеринар, широко улыбаясь и явно обрадованный
возможностью поспорить.
- Сочинениям Толстого никто не верит, это ведь не Брюсов
календарь, а романы-с, да-с, - присвистывая, говорил рябой, и
лицо его густо покрывалось мелкими багровыми пятнами.
- Я не про Льва Толстого...
- Нам всё едино-с! И позвольте сказать, что никакой
крестьянской войны в Германии не было-с, да и быть не
может, немцы - люди вышколенные, мы их - знаем-с, а войну
эту вы сами придумали для смятения умов, чтоб застращать
нас, людей некнижных-с...
Он уже начал истерически вскрикивать, прижал кулаки к
груди и все наклонялся вперед, как бы готовясь ударить
головой в живот ветеринара, а тот, закинув голову, выгнув
щетинистый кадык, - хохотал, круглый рот его выбрасывал
оглушительные, звонкие:
- О-хо-о-хо-о-о!
- Да перестань ты, господи боже мой! - тревожно уговаривала
женщина, толкая мужа кулаком в плечо и бок. - Отвяжитесь
вы от него, господин, что это вы дразните! - закричала и она,
обращаясь к ветеринару, который, не переставая хохотать,
вытирал слезившиеся глаза.
Самгин вышел в коридор, его проводила жалоба женщины:
- А вы, господа, стравили петухов и любуетесь, - как вам не
стыдно!
В коридоре тоже спорили, кто-то говорил:
- Наше поколение веровало в идею прогресса... А
материалисты окорнали ее, свели до идеи прогресса
технического.
Самгин постоял у двери на площадку, послушал речь на тему о
разрушении фабрикой патриархального быта деревни, затем
зловещее чье-то напоминание о тройке Гоголя и вышел на
площадку в холодный скрип и скрежет поезда. Далеко над
снежным пустырем разгоралась неприятно оранжевая заря, и
поезд заворачивал к ней. Вагонные речи утомили его,
засорили настроение, испортили что-то. У него сложилось
такое впечатление, как будто поезд возвращает его далеко в
прошлое, к спорам отца, Варавки и суровой Марьи
Романовны.
"Ужасные нервы у меня..."
Затем он неожиданно подумал, что каждый из людей в вагоне,
в поезде, в мире замкнут в клетку хозяйственных, в сущности -
животных интересов; каждому из них сквозь прутья клетки
мир виден правильно разлинованным, и, когда какая-нибудь
сила извне погнет линии прутьев, - мир воспринимается
искаженным. И отсюда драма. Но это была чужая мысль:
"Чижи в клетках", - вспомнились слова Марины, стало
неприятно, что о клетках выдумал не сам он.
Заря, быстро изменяя цвета свои, теперь окрасила небо в тон
старой, дешевенькой олеографии, снег как бы покрылся
пеплом и уже не блестел.
"А ведь я могу кончить самоубийством", - вдруг догадался
Клим, но и это вышло так, точно кто-то чужой подсказал ему.
"Марина, конечно, тоже в клетке, - торопливо подумал он. -
Тоже ограничена. А я - не ограничен..."
Но он не знал, спрашивает или утверждает. Было очень
холодно, а возвращаться в дымный вагон, где все спорят, - не
хотелось. J4a станции он попросил кондуктора устроить его в
первом классе. Там он прилег на диван и, чтоб не думать, стал
подбирать стихи в ритм ударам колес на стыках рельс; это
удалось ему не сразу, но все-таки он довольно быстро нашел:
Коняна - скакуо - становит
В горящу - юизбу - войдет...
"И может быть - женой протопопа Аввакума", - подумал он,
закуривая папиросу.
Город Марины тоже встретил его оттепелью, в воздухе
разлита была какая-то сыворотка, с крыш лениво падали
крупные капли; каждая из них, казалось, хочет попасть на
мокрую проволоку телеграфа, и это раздражало, как
раздражает запонка или пуговица, не желающая застегнуться.
Он сидел у окна, в том же пошленьком номере гостиницы,
следил, как сквозь мутный воздух падают стеклянные капли, и
вспоминал встречу с Мариной. Было в этой встрече нечто
слишком деловитое и обидное.
- Воротился? - спросила она как будто с удивлением и тотчас
же хозяйственно заговорила о том, что ему сейчас же надо
подыскать квартиру и что она знает одну, кажется, достаточно
удобную для него.
- Около двух часов я заеду за тобой, посмотрим, ладно?
Вообще она встретила его так деловито, как хозяйка
служащего, и в комнату за магазином не позвала.
Сейчас уже половина третьего, а ее все еще нет. Но как раз в
эту минуту слуга, приоткрыв дверь, сказал:
- Вас Марина Петровна Зотова просят на извозчика.
Самгин отметил, что она не извинилась за опоздание.
- Совсем кончил с Москвой?
- Да.
- Вот и чудесно. .
Ехали в тумане осторожно и медленно, остановились у
одноэтажного дома в четыре окна с парадной дверью; под
новеньким железным навесом, в медальонах между окнами,
вылеплены были гипсовые птицы странного вида, и весь
фасад украшен аляповатой лепкой, гирляндами цветов.
Прошли во двор; там к дому примыкал деревянный флигель в
три окна с чердаком; в глубине двора, заваленного сугробами
снега, возвышались снежные деревья сада. Дверь флигеля
открыла маленькая старушка в очках, в коричневом платье.
- Здравствуй, Фелициата Назаровна! Вот - постояльца
привезла. Где Валентин? - громко закричала Марина; старуха
молча и таинственно показала серым пальцем вверх.
- Позови. Глухая, - вполголоса объяснила Марина, вводя
Самгина в небольшую очень светлую комнату. Таких комнат
было три, и Марина сказала, что одна из них - приемная,
другая - кабинет, за ним - спальня.
- Окнами в сад, как видишь. Тут жил доктор, теперь будет
жить адвокат.
"Уже решила", - подумал Самгин. Ему не нравилось лицо
дома, не нравились слишком светлые комнаты, возмущала
Марина. И уже совсем плохо почувствовал он себя, когда
прибежал, наклона голову, точно бык, большой человек в
теплом пиджаке, подпоясанном широким ремнем, в валенках,
облепленный с головы до ног перьями и сенной трухой. Он
схватил руки Марины, сунул в ее ладони лохматую голову и,
целуя ладони ее, замычал.
- Безбедов, Валентин Васильевич, - назвала Марина,
удивительно легко оттолкнув его. Безбедов выпрямился, и
Самгин увидал перед собою широколобое лицо, неприятно
обнаженные белки глаз и маленькие, очень голубые льдинки
зрачков. Марина внушительно говорила, что Безбедов может
дать мебель, столоваться тоже можно у него, - он возьмет
недорого.
- Даром! - сказал Безбедов, голосом человека, больного
лярингитом. - Хотите - даром?
- Зачем же? - сухо спросил Самгин, а тот, сверкнув зрачками,
широко развел руки и ответил:
- Так. Ради своеобразия.
- Не дури, Валентин, - строго посоветовала Марина и через
несколько минут сказала Безбедову:
- Я пришлю завтра тебе Мишутку, и ты с ним устрой все, -
двух дней довольно?
Безбедов снова поймал ее руку, поцеловал и прохрипел:
- Могу завтра к вечеру...
Руку Самгина он стиснул так кре
...Закладка в соц.сетях
