Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
... французской революцией не
интересуется! Там была какая-то мадам, которая
интересовалась, так ей за это голову отрубили, - хорошенькая
карьера, а? Тогда такая парижская мода была - головы рубить,
а он все их сосчитал и рассказывает, рассказывает... Мне
казалось, что он меня хочет запугать этой... головорубкой, как
ее?
- Гильотина, - подсказал Клим.
- И выходило у него так, как будто революция началась
потому, что француженки вели себя нескромно.
Швырнув на стол салфетку, она вскочила на ноги и, склонив
голову на правое плечо, спрятав руки за спиною, шагая
солдатским шагом и пофыркивая носом, заговорила тягучим,
печальным голосом:
- "Теперь тебе должно быть ясно, насколько Мария
Антуанетта способствовала гибели монархии..."
Она была очень забавна, ее веселое озорство развлекало
Самгина, распахнувшееся кимоно показывало стройные ноги в
черных чулках, голубую, коротенькую рубашку, которая почти
открывала груди. Все это вызвало у Самгина великодушное
желание поблагодарить Дуняшу, но, когда он привлек ее к
себе, она ловко выскользнула из его рук.
- Перед концертом - не могу, - твердо сказала она. - Там,
пред публикой, я должна быть - как стеклышко!
- Какая чепуха, - возразил Самгин, не сердясь, но удивляясь.
- Не могу, - повторила она, разведя руками. - Видишь ли что...
Она подумала, глядя в потолок.
- Надутые женщины, наглые мужчины, это - правда. но это -
первые ряды. Им, может быть, даже обидно, что они должны
слушать какую-то фитюльку, чорт ее возьми.
Но всегда есть другие люди, и пред ними уже надобно петь
хорошо, честно. Понимаешь?
- Не совсем, - сказал Самгин. - Что значит: честно петь?
Она снова задумалась, поглаживая щеки ладонями, потом
быстро рассказала:
- Отец мой несчастливо в карты играл и когда, бывало,
проиграется, приказывает маме разбавлять молоко водой, - у
нас было дне коровы. Мама продавала молоко, она была
честная, ее все любили, верили ей. Если б ты знал, как она
мучилась, плакала, когда ей приходилось молоко разбавлять.
Ну, вот, и мне тоже стыдно, когда я плохо пою, - понял?
Самгин одобрительно похлопал ее по спине и даже сказал:
- Это очень по-детски вышло у тебя...
- Да, - глупенькая, глупенькая, - торопливо согласилась она,
целуя его в лоб. - Увидимся после концерта, да?
Она немножко развлекла его, но, как только скрылась за
дверью, Самгин забыл о ней, прислушиваясь к себе и ощущая
нарастание неясной тревоги.
"Устал. Заболеваю".
Взяв газету, он прилег на диван. Передовая статья газеты
"Наше слово" крупным, но сбитым шрифтом, со множеством
знаков вопроса и восклицания, сердито кричала о людях, у
которых "нет чувства ответственности пред страной, пред
историей".
"Мы - искренние демократы, это доказано нашей
долголетней, неутомимой борьбой против абсолютизма,
доказано культурной работой нашей. Мы - против
замаскированной проповеди анархии, против безумия
"прыжков из царства необходимости в царство свободы", мы -
за культурную эволюцию! И как можно, не впадая в
непримиримое противоречие, отрицать свободу воли и в то же
время учить темных людей - прыгайте!"
"В провинции думают всегда более упрощенно; это нередко
может быть смешно для нас, но для провинциалов нужно
писать именно так, - отметил Самгин, затем спросил: - Для
кого - для нас?" - и заглушил этот вопрос шелестом бумаги.
На обороте страницы был напечатан некролог человека,
носившего странную фамилию: Уповаев. О нем было сказано:
"Человек глубоко культурный, Иван Каллистратович обладал
объективизмом истинного гуманиста, тем редким чувством
проникновения в суть противоречий жизни, которое давало
ему силу примирять противоречия, казалось бы -
непримиримые".
В отделе "Театр" некто Идрон писал:
"Сегодня мы еще раз услышим идеальное исполнение
народных песен Е. В. Стрешневой. Снова она будет щедро
бросать в зал купеческого клуба радужные цветы звуков, снова
взволнует нас лирическими стонами и удалыми выкриками,
которые чутко подслушала у неисчерпаемого источника
подлинно народного творчества".
Самгин швырнул газету на пол, закрыл глаза, и тотчас перед
ним возникла картина ночного кошмара, закружился хоровод
его двойников, но теперь это. были уже не тени, а люди,
одетые так же, как он, - кружились они медленно и не задевая
его; было очень неприятно видеть, что они - без лиц, на месте
лица у каждого было что-то, похожее на ладонь, - они
казались троерукими. Этот полусон испугал его, - открыв
глаза, он встал, оглянулся:
"Воображение у меня разыгрывается болезненно".
Решив освежиться, он вышел на улицу; издали, навстречу ему,
двигалась похоронная процессия.
"Вероятно, Уповаева хоронят", - сообразил он, свернул в
переулок и пошел куда-то вниз, где переулок замыкала
горбатая зеленая крыша церкви с тремя главами над нею. К
ней опускались два ряда приземистых, пузатых домиков,
накрытых толстыми шапками снега. Самгин нашел, что они
имеют некоторое сходство с людьми в шубах, а окна и двери
домов похожи на карманы. Толстый слой серой, холодной
скуки висел над городом. Издали доплывало унылое пение
церковного хора.
"Как все это знакомо, однообразно. И - надолго. Прочно
вросло в землю".
Так же равнодушно он подумал о том, что, если б он решил
занять себя литературным трудом, он писал бы о тихом
торжестве злой скуки жизни не хуже Чехова и, конечно, более
остро, чем Леонид Андреев.
За церковью, в углу небольшой площади, над крыльцом
одноэтажного дома, изогнулась желто-зеленая вывеска:
"Ресторан Пекин". Он зашел в маленькую, теплую комнату,
сел у двери, в угол, под огромным старым фикусом; зеркало
показывало ему семерых людей, - они сидели за двумя
столами у буфета, и до него донеслись слова:
- Ты бы, Иван Васильев, по - тово, похрабрее разоблачал
штукарей этих, а то они, тово, обскачут нас на выборах-то!
Голос был жирный, ворчливый; одновременно с ним звучал
голосок тонкий и сердитый:
- Какой он, к чорту, эсер, если смолоду, всю жизнь лимонами
торгует?
- Они тут все пролетариями переодеваются, - сказал третий.
Рассматривая в зеркале тусклые отражения этих людей,
Самгин увидел среди них ушастую голову Ивана Дронова. Он
хотел встать и уйти, но слуга принес кофе;
Самгин согнулся над чашкой и слушал.
- Жили-жили и вдруг все оказались эсерами, нате-ко!
- Иезуит был покойник Уповаев, а хорошо чистил им зубы!
Помните, в городском саду, а?
- Ну, как же! "Не довольно ли света? Не пора ли вам, господа,
погасить костры культурных усадьб? Все - ясно! Все видят
сокрушительную работу стихийных сил жадности, зависти,
ненависти, - работу сил, разбуженных вами!"
- Экая память у тебя, Гриша!
- На хорошее слово...
- А ведь жулябия был покойник!
- Все под богом ходим.
Компания дружно рассмеялась, а Самгин под этот смех
зазвенел ложкой о блюдечко, торопясь уйти, не желая встречи
с Дроновым. Но Дронов сказал:
- Ну-с, мне пора в редакцию, - и мелкими шагами
коротеньких ног он подошел к столу Самгина, в то время как
слуга отсчитывал сдачу.
- Б-ба! Откуда?
Руки Самгину он не подал, должно быть, потому, что был
выпивши. Опираясь обеими руками о стол, прищурив глаза, он
бесцеремонно рассматривал Клима, дышал носом и звонко
расспрашивал, рассказывал:
- Живешь в "Волге"? Зайду. Там - Стрешнева, певица -
удивительная! А я, брат, тут замещаю редактора в "Нашем
слове". "Наш край", "Наше слово", - все, брат, наше!
Весь в новеньком, он был похож на приказчика из магазина
готового платья. Потолстел, сытое лицо его лоснилось,
маленький носик расплылся по румяным щекам, ноздри стали
шире.
- Приехал агитировать, да? За эсдеков? Самгин сухо сказал,
что у него дело в суде, но Дронов усмехнулся, подмигнул и
отскочил прочь, повторив:
- Зайду.
Глядя вслед ему через очки и болезненно морщась, Самгин
подумал:
"Как часты ненужные и неприятные встречи с прошлым..."
Он пошел в концерт пешком, опоздал к началу и должен был
стоять в дверях у входа в зал. Длинный зал, стесненный двумя
рядами толстых колонн, был туго наполнен публикой; плотная
масса ее как бы сплющивалась, вытягиваясь к эстраде под
напором людей, которые тесно стояли за колоннами, сзади
стульев и даже на подоконниках окон, огромных, как двери. С
хор гроздьями свешивались головы молодежи, - лица,
освещенные снизу огнями канделябров на колоннах, были
необыкновенно глазасты. Дуняша качалась на эстраде, точно в
воздухе, - сзади ее возвышался в золотой раме царь Александр
Второй, упираясь бритым подбородком в золотую Дуняшину
голову. За роялем сидел толстый, лысоватый человек,
медленно и скупо выгоняя из-под клавиш негромкие аккорды.
В скромном, черном платье с кружевным воротником, с
красной розой у пояса, маленькая, точно подросток, Дуняша
наполняла зал словами какими же простенькими, как она
сама. Ее не сильный, но прозрачный голосок звучал
неистощимо и создавал напряженную тишину. Самгин, не
вслушиваясь в однообразные переливы песни, чувствовал в
этой тишине что-то приятное, поискал - что это? И легко
нашел: несколько сотен людей молча и даже, пожалуй,
благодарно слушают голос женщины, которой он владеет, как
хочет. Он усмехнулся, снял очки и, протирая их, подумал не
без гордости, что Дуняша - талантлива. Тишину вдруг
взорвали и уничтожили дружные рукоплескания, крики, -
особенно буйно кричала молодежь с хор, а где-то близко
густейший бас сказал, хвастаясь своей силой:
- Спа-си-бо!
Смешно раскачиваясь, Дуняша взмахивала руками, кивала
меднокрасной головой; пестренькое лицо ее светилось
радостью; сжав пальцы обеих рук, она потрясла кулачком пред
лицом своим и, поцеловав кулачок, развела руки, разбросила
поцелуй в публику. Этот жест вызвал еще более неистовые
крики, веселый смех в зале и на хорах. Самгин тоже
усмехался, посматривая на людей рядом с ним, особенно на
толстяка в мундире министерства путей, - он смотрел на
Дуняшу в бинокль и громко говорил, причмокивая:
- До чего мила, котенок! Гибельно мила...
Ей долго не давали петь, потом она что-то сказала публике и
снова удивительно легко запела в тишине. Самгин вдруг
почувствовал, что все это оскорбляет его. Он даже отошел от
публики на площадку между двух мраморных лестниц,
исключил себя из этих сотен людей. Он живо вспомнил
Дуняшу в постели, голой, с растрепанными волосами, жадно
оскалившей зубы. И вот эта чувственная, разнузданная
бабенка заставляет слушать ее, восхищаться ею сотни людей
только потому, что она умеет петь глупые песни, обладает
способностью воспроизводить вой баб и девок, тоску самок о
самцах.
"Есть люди, которые живут, неустанно, как жернова - зерна,
перемалывая разнородно тяжелые впечатления бытия, чтобы
открыть в них что-то или превратить в ничто. Такие люди для
этой толпы идиотов не существуют. Она - существует".
Размышляя, Самгин слушал затейливую мелодию невеселой
песни и все более ожесточался против Дуняши, а когда
тишину снова взорвало, он, вздрогнув, повторил:
"Идиоты!"
В зале как будто хлопали крыльями сотни куриц, с хор кто-то
кричал:
- Украиньску-у!
На лестницу вбежали двое молодых людей с корзиной цветов,
навстречу им двигалась публика, - человек с широкой седой
бородой, одетый в поддевку, говорил:
- Обаятельно! Вот это - наше! Это - Русь! К Самгину подошла
Марина в темнокрасном платье, с пестрой шалью на груди:
- Пойдем вниз, там чаю можно выпить, - предложила она и,
опускаясь с лестницы, шумно вздохнула:
- До чего прелестно украшается она песнями, и какая чистота
голоса, вот уж, можно сказать, - светоносный голосок!
У нее дрожали брови, когда она говорила, - она
величественно кивала головой в ответ на почтительные
поклоны ей.
- Я плохой ценитель народных песен, - сухо выговорил
Самгин.
- Одно дело - песня, другое - пение.
Идти рядом с Мариной Самгину было неловко, - горожане
щупали его бесцеремонно любопытными взглядами,
поталкивали, не извиняясь. Внизу в большой комнате они
толпились, точно на вокзале, плотной массой шли к буфету;
он сверкал разноцветным стеклом бутылок, а среди бутылок,
над маленькой дверью, между двух шкафов, возвышался
тяжелый киот, с золотым виноградом, в нем - темноликая
икона; пред иконой, в хрустальной лампаде, трепетал огонек,
и это придавало буфету странное сходство с иконостасом
часовни. А когда люди поднимали рюмки - казалось, что они
крестятся. Где-то близко щелкали шары биллиарда, как бы
ставя точки поучительным словам бородатого человека в
поддевке:
- Напомнить в наши дни о старинной, милой красоте - это
заслуга!
Налево, за открытыми дверями, солидные люди играли в
карты на трех столах. Может быть, они говорили между
собою, но шум заглушал их голоса, а движения рук были так
однообразны, как будто все двенадцать фигур были
автоматами.
Марина, расхваливая певицу вполголоса, задумчиво села в
угол, к столику, я, спросив чаю, коснулась пальцами локтя
Самгина.
- Что какой хмурый?
- Смотрю, слушаю.
- Ага - этого? Здешний дон-Жуан...
В двух шагах от Клима, спиною к нему, стоял тонкий,
стройный человек во фраке и, сам себе дирижируя рукою в
широком обшлаге, звучно говорил двум толстякам:
- Да, революция - кончена! Но - не будем жаловаться на нее,
- нам, интеллигенции, она принесла большую пользу. Она
счистила, сбросила с нас все то лишнее, книжное, что мешало
нам жить, как ракушки и водоросли на киле судна мешают ему
плавать...
- Отслужил и - разоблачается, - тихонько усмехаясь, вставила
Марина.
- Теперь перед нами - живое практическое дело...
- Сынок уездного предводителя дворянства, - шептала
Марина.
- Благоустройство государства...
- Молчать! - рявкнул сиповатый голос. Самгин, вздрогнув,
привстал, все головы повернулись к буфету, разноголосый
говор притих, звучнее защелкали шары биллиарда, а когда
стало совсем тихо, кто-то сказал уныло:
- Ну, что же? Играем трефы..
У буфета стоял поручик Трифонов, держась правой рукой за
эфес шашки, а левой схватив за ворот лысого человека,
который был на голову выше его; он дергал лысого на себя,
отталкивал его и сипел:
- Защищать такую шваль, а она...
Лысый, покачиваясь, держа руки по швам, мычал.
- Позовите дежурного старшину! - крикнул человек во фраке
и убежал в комнату картежников.
- Личико-то какое - ух! - довольно равнодушно сказала
Марина.
Самгин, не отрываясь, смотрел на багровое, уродливо
вспухшее лицо и на грудь поручика; дышал поручик так бурно
и часто, что беленький крест на груди его подскакивал.
Публика быстро исчезала, - широкими шагами подошел к
поручику человек в поддевке и, спрятав за спину руку с
папиросой, спросил:
- Простите, - в чем дело?
- Пошел прочь, - устало сказал поручик, оттолкнув лысого,
попытался взять рюмку с подноса, опрокинул ее и, ударив
кулаком по стойке, засипел.
- А ты что, нарядился мужиком, болван? - закричал он на
человека в поддевке. - Я мужиков - порю! Понимаешь?
Песенки слушаете, картеж, биллиарды, а у меня люди
обморожены, чорт вас возьми! И мне - отвечать за них.
Поручик, широко размахнув рукою, ударил себя в грудь и
непечатно выругался...
- Позвоните коменданту, - крикнул бородатый человек и,
схватив стул, отгородился им от поручика, - он, дергая эфес
шашки, не придерживал ножны левой рукой.
- Ну - пойдем, - предложила Марина. Самгин отрицательно
качнул головою, но она взяла его под руку и повела прочь. Из
биллиардной выскочил, отирая руки платком, высокий,
тонконогий офицер, - он побежал к буфету такими мелкими
шагами, что Марина заметила:
- Бежит, а - не торопится.
- Делают революцию, потом орут, негодяи, - защищай! -
кричал поручик; офицер подошел вплотную к нему и грозно
высморкался, точно желая заглушить бешеный крик.
- У тебя ужасное лицо, что ты? - шептала Марина в ухо
Самгину, - он пробормотал:
- Я в одном купе с ним ехал. Он - на усмирение. Он -
ненормален...
- Ой, нехорош ты, нехорош, - сказала Марина, входя на
лестницу.
Дробно звонил колокольчик, кто-то отчаянно взывал:
- Господа! Начинается второе отделение концерта...
На лестнице Марина выпустила руку Самгина, - он тотчас же
сошел вниз в гардеробную, оделся и пошел домой. Густо
падали хлопья снега, тихонько шуршал ветер, уплотняя
тишину.
"Чего я испугался? - соображал Самгин, медленно шагая. -
Нехорош, сказала она... Что это значит? Равнодушная корова",
- обругал он Марину, но тотчас же почувствовал, что его
раздражение не касается этой женщины.
"Поручик пьян или сошел с ума, но он - прав! Возможно, что я
тоже закричу. Каждый разумный человек должен кричать: "Не
смейте насиловать меня!"
Вместе е пьяным ревом поручика в памяти звучали слова о
старинной, милой красоте, о ракушках и водорослях на киле
судна, о том, что революция кончена.
"Ложь! - мысленно кричал Самгин. - Не кончена. Не может
быть кончена, пока не перестанут пытать мое я..."
Он видел грубоватую наивность своих мыслей, и это еще
более расстраивало, оскорбляло его. В этом настроении обиды
за себя и на людей, в настроении озлобленной скорби,
которую размышление не могло ни исчерпать, ни погасить, он
пришел домой, зажег лампу, сел в угол в кресло подальше от
нее и долго сидел в сумраке, готовясь к чему-то. Сидел и
привычно вспоминал все, мимо чего он прошел и что - так
или иначе, - но всегда враждебно задевало его. Напомнил
себе, что таких обреченных одиночеству людей, вероятно,
тысячи и тысячи и, быть может, он, среди них, - тот, кто
страдает наиболее глубоко. Время, тяжело нагруженное
воспоминаниями, тянулось крайне медленно; часы давно уже
отметили полночь, и Самгин мельком подумал:
"Поклонники милой старины кормят ее в каком-нибудь
трактире".
Неприятно было сознаться, что он ждет Дуняшу.
"Я жду не ее. Я - не влюбленный. Не слуга".
Но когда в коридоре зашуршало, точно ветер пролетел, и
вбежала Дуняша, схватила его холодными лапками за щеки,
поцеловала в лоб, - Самгин почувствовал маленькую радость.
- Ждешь? - быстрым шепотком опрашивала она. - Милый! Я
так и думала: наверно - ждет! Скорей, - идем ко мне. Рядом с
тобой поселился какой-то противненький и, кажется,
знакомый. Не спит, сейчас высунулся в дверь, - шептала она,
увлекая его за собою; он шел и чувствовал, что странная,
горьковато холодная радость растет в нем.
- Не топай, - попросила Дуняша в коридоре. - Они, конечно,
повезли меня ужинать, это уж - всегда! Очень любезные, ну и
вообще... А все-таки - сволочь, - сказала она, вздохнув, входя в
свою комнату и сбрасывая с себя верхнее платье. - Я ведь
чувствую: для них певица, сестра милосердия, горничная - все
равно прислуга.
- Вчера ты говорила иначе, - напомнил Самгин.
- Разве надо каждый день говорить одно и то же? Так и себе и
людям опротивеешь.
На столе кипел самовар, коптила неуклюжая лампа, - Самгин
деловито убавил огонь.
- Ах, она такая подлая, - сказала Дуняша, махнув рукой на
лампу. - Ну, скажи: как я пою? Нет, подожди - вымою руки, -
нацеловали, измазали, черти.
Скрылась за ширмою и загремела там железом умывальника,
ругаясь:
- У, чорт...
Лампа снова коптила. Самгин зажег две свечи, а лампу
погасил.
- Так - уютнее, - согласилась Дуняша, выходя из-за ширмы в
капотике, обшитом мехом; косу она расплела, рыжие волосы
богато рассыпались по спине, по плечам, лицо ее стало острее
и приобрело в глазах Клима сходство с мордочкой лисы. Хотя
Дуняша не улыбалась, но неуловимые, изменчивые глаза ее
горели радостью и как будто увеличились вдвое. Она села на
диван, прижав голову к плечу Самгина.
- Милый, я - рада! Так рада, что - как пьяная и даже плакать
хочется! Ой, Клим, как это удивительно, когда чувствуешь, что
можешь хорошо делать свое дело! Подумай, - ну, что я такое?
Хористка, мать - коровница, отец - плотник, и вдруг - могу!
Какие-то морды, животы перед глазами, а я - пою, и вот,
сейчас - сердце разорвется, умру! Это... замечательно!
Вином от нее не пахло, только духами. Ее восторг напомнил
Климу ожесточение, с которым он думал о ней и о себе на
концерте. Восторг ее был неприятен. А она пересела на
колени к нему, сняла очки и, бросив их на стол, заглянула в
глаза.
- Ну, скажи: понравилось тебе?
Протянув руку за очками, Самгин наклонился так, что она
съехала с его колен; тогда он встал и, шагая по комнате со
стаканом вина в руке, заговорил, еще не зная, что скажет:
- Я опоздал, пришлось стоять у двери, там плохо слышно, а в
перерыв...
Он стал подробно рассказывать о своем невольном знакомстве
с поручиком, о том, как жестко отнесся поручик к старику
жандарму. Но Дуняшу несчастье жандарма не тронуло, а когда
Самгин рассказал, как хулиган сорвал револьвер, - он слышал,
что Дуняша прошептала:
- Вот молодец...
Самгин с досадой покосился на нее, говоря о бунте поручика в
клубе. Дуняша слушала, приоткрыв по-детски рот, мигая, и
медленно гладила щеки свои волосами, забрав их в горсти.
- После скандала я ушел и задумался о тебе, - вполголоса
говорил Самгин, глядя на дымок папиросы, рисуя ею
восьмерки в воздухе. - Ты, наверху, поешь, воображая, что
твой голос облагораживает скотов, а скоты, внизу...
- Почему же офицер - скот? - нахмурив брови, удивленно
опросила Дуняша. - Он просто - глупый и нерешительный. Он
бы пошел к революционерам и сказал: я - с вами! Вот и всё.
Налив себе рюмку мадеры, она сказала:
- А я - вовсе ничего не воображаю.
- Разумеется, поручик меня не интересует, а вот твое
будущее...
И, остановясь против Дуняши, он стал изображать ее будущее.
- Голос у тебя небольшой и его ненадолго хватит. Среда
артистов - это среда людей, избалованных публикой,
невежественных, с упрощенной моралью, разнузданных. Коечто
от них - например, от Алины - может быть, уже заразило
и тебя.
Он видел, что лицо Дуняши вытягивается, теряет краски
оживления, становится пестреньким, - выступили веснушки, и
она прищурила глаза.
- Общественные шуты, они живут для забавы сытых...
- Ах, боже мой! - вскричала Дуняша, удивленно всплеснув
руками, - вот не ожидала! Ты говоришь совсем, как муж мой...
- Если он так говорил, он говорил не глупо, - сказал Самгин,
отходя от нее, а она, покраснев до плеч, закидывая волосы на
спину, продолжала:
- Нет - глупо! Он - пустой. В нем всё - законы, всё - из
книжек, а в сердце - ничего, совершенно пустое сердце! Нет,
подожди! - вскричала она, не давая Самгину говорить. - Он -
скупой, как нищий. Он никого не любит, ни людей, ни собак,
ни кошек, только телячьи мозги. А я живу так: есть у тебя чтонибудь
для радости? Отдай, поделись! Я хочу жить для
радости... Я знаю, что это - умею!
Но тут из глаз ее покатились слезы, и Самгин подумал, что
плакать она - не умеет: глаза открыты и ярко сверкают, рот
улыбается, она колотит себя кулаками по коленям и вся
воинственно оживлена. Слезы ее - не настоящие, не нужны,
это - не слезы боли, обиды. Она говорила низким голосом:
- Он - дурак. Всегда - дурак: стоя, сидя, лежа. Вот эдаких
надобно пороть... даже расстреливать надобно, - не дыми, не
воняй, дурак!
Самгин слушал и чувствовал, что злится. Погасив папиросу о
ломтик лимона, он сказал сквозь зубы:
- Подожди, не бесись...
Она - не ждала. Откинувшись на спинку дивана, упираясь
руками в сиденье и разглядывая Самгина удивленно, она
говорила:
- Совершенно не понимаю, как ты можешь петь по его нотам?
Ты даже и не знаком с ним. И вдруг ты, такой умный... чорт
знает что это!
Самгин пожал плечами, говоря:
- Ты поешь сладкие песенки, а идиоты убеждаются, что все
благополучно.
Он понимал, что говорит плохо и что слова его не доходят до
нее. Ему хотелось крикнуть, топнуть, вообще - испугать эту
маленькую женщину, чтоб она заплакала другими слезами.
Враждебное чувство к ней, опьяняя его, возбуждало
чувственность, вызывало мстительное желание. Он шагал
мимо нее, рисуя пред собою картину цинической расправы с
нею, готовясь схватить ее, мять, причинить ей боль, заставить
плакать, стонать; он уже не слышал, что говорит Дуняша, а
смотрел на ее почти открытые груди и знал, что вот сейчас...
Но она сама, схватив его за руку, заставила сесть рядом с
собою и, крепко обняв голову его, спросила быстрым,
тревожным шопотом:
- Что с тобой, милый? Кто тебя обидел? Ну, скажи мне! боже
мой, у тебя такие сумасшедшие, такие жалкие глаза".
Это было глупо, смешно и унизительно. Этого он не мог
ожидать, даже не мог бы вообразить, что Дуняша или какая-то
другая женщина заговорит с ним в таком тоне. Оглушенный,
точно его ударили по голове чем-то мягким, но тяжелым, он
попытался освободиться из ее крепких рук, но она,
сопротивляясь, прижала его еще сильней и горячо шептала в
ухо ему:
- Я знаю, что тебе трудно, но ведь это - ненадолго, революция
- будет, будет!
- Позволь, - пробормотал он, собираясь сказать ей что-то
сердитое, ироническое, убийственное, но сказал только: -
Мне - неудобно.
В самом деле было неудобно: Дуняша покачивала голову его,
жесткий воротник рубашки щипал кожу на шее, кольцо
Дуняши больно давило ухо.
- Ты - умница, - шептала она. - Я ведь много знаю про тебя,
слышала, как рассказывала Алина Лютову, и Макаров говорил
тоже, и сам Лютов тоже говорил хорошо...
Выдернув, наконец, голову, оправляя волосы, Клим вскочил на
ноги.
- Лютов не мог хорошо говорить обо мне и вообще о комнибудь.
Он чувствовал, что говорит - не то, ведет себя - не так и,
должно быть, смешон.
- Нет, нет, это неверно, - торопливо и убедительно
восклицала Дуняша. - Он сказал Макарову при мне:
"Самгин смотрит на улицу с чердака и ждет своего дня, копит
силы, а дождется, выйдет на свет - тут все мы и ахнем!"
Только они говорят, что ты очень самолюбив и скрытен.
Она стояла пред ним, положив руки на плечи его, - руки были
тяжелые, а глаза ее блестели ослепляюще.
"Пошлейшая сцена", - убеждал себя Самгин, но слушал.
- Лютов - замечательный! Он - точно Аким Александрович
Никитин, - знаешь, директор цирка? - который насквозь
видит всех артистов, зверей и людей.
Он обнимал талию женщины, но руки ее становились как
будто все тяжелее и уничтожали его жестокие намерения,
охлаждали мстительно возбужденную чувственность. Но всетаки
нужно было поставить женщину на ее место.
- Ну, довольно! - сказал он и, намеренно крепко, грубо
схватил ее, приподнял, но она вырвалась из его рук, отскочила
за стол.
- Нет, подожди! Ты думаешь, я - блаженненькая, вроде
уличной дурочки? Думаешь - не знаю я людей? Вчера
здешний газетчик, такой курносенький, жирный поросенок...
Ну, - не стоит говорить!
И,
...Закладка в соц.сетях
