Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...то дверь, сани извозчика, большой отрезок
телеграфного столба. Человек пять солдат, передав винтовки
товарищам, тоже ломали и дробили отжившие вещи, -
остальные солдаты подвигались всё ближе к огню; в воздухе,
окрашенном в два цвета, дымно-синеватый и багряный, штыки
блестели, точно удлиненные огни свеч, и так же струились
вверх. Некоторые солдаты держали в руках по два ружья, - у
одного красноватые штыки торчали как будто из головы, а
другой, очень крупный, прыгал перед огнем, размахивая
руками, и кричал.
Пожарные в касках и черных куртках стояли у ворот дома
Винокурова, не принимая участия в работе; их медные головы
точно плавились, и было что-то очень важное в черных
неподвижных фигурах, с головами римских легионеров.
- Красиво, - тихо отметил Самгин. Варвара, толкнув его
плечом, спросила:
- Да?
И, тотчас отшатнувшись, оскорбление сказала:
- С подоконника течет, - фу!
Самгин отошел прочь, усмехаясь, думая, что вот она часто
упрекала его в равнодушии ко всему красивому, а сама не
видит, как великолепна эта картина. Он чувствовал себя
растроганным, он как будто жалел баррикаду и в то же время
был благодарен кому-то, за что-то. Прошел в кабинет к себе,
там тоже долго стоял у окна, бездумно глядя, как горит
костер, а вокруг него и над ним сгущается вечерний сумрак,
сливаясь с тяжелым, серым дымом, как из-под огня по
мостовой плывут черные, точно деготь, ручьи. Костер стал
гореть не очень ярко; тогда пожарные, входя во дворы,
приносили оттуда тюленья дров, подкладывали их в огонь, -
на минуту дым становился гуще, а затем огонь яростно
взрывал его, и отблески пламени заставляли дома дрожать,
ежиться. Петом дома потемнели, застыли раскаленные штыки
и каски, высокий пожарный разбежался и перепрыгнул через
груду углей в темноту.
С утра равномерно начали стрелять пушки. Удары казались
еще более мощными, точно в мерзлую землю вгоняли
чугунной бабой с копра огромную сваю...
"Сомнительный способ укрепления власти царя", - весьма
спокойно подумал Самгин, одеваясь, и сам удивился тому, что
думает спокойно. В столовой энергично стучала посудой
Варвара.
- Невероятно! - воскликнула она навстречу ему. - Чорт знает
что! Перебита масса посуды.
В белом платке на голове, в переднике, с измятым лицом, она
стала похожа на горничную.
- Ах, Анфимьевна, - вздыхала она, убегая в кухню,
возвращаясь.
Она точно не слышала испуганного нытья стекол в окнах,
толчков воздуха в стены, приглушенных, тяжелых вздохов в
трубе печи. С необыкновенной поспешностью, как бы ожидая
знатных и придирчивых гостей, она стирала пыль, считала
посуду, зачем-то щупала мебель. Самгин подумал, что, может
быть, в этой шумной деятельности она прячет сознание своей
вины перед ним. Но о ее вине и вообще о ней не хотелось
думать, - он совершенно ясно представлял себе тысячи хозяек,
которые, наверное, вот так же суетятся сегодня.
- Настасьи нет и нет! - возмущалась Варвара. - Рассчитаю.
Почему ты отпустил этого болвана, дворника? У нас, Клим,
неправильное отношение к прислуге, мы позволяем ей
фамильярничать и распускаться. Я - не против демократизма,
но все-таки необходимо, чтоб люди чувствовали над собой
властную и крепкую руку...
"И это сегодня говорят тысячи", - отметил Самгин,
поглаживая больное плечо.
К вечеру она ухитрилась найти какого-то старичка, который
взялся устроить похороны Анфимьевны. Старичок был
неестественно живенький, легкий, с розовой, остренькой
мордочкой, в рамке седой, аккуратно подстриженной
бородки, с мышиными глазками и птичьим носом. Руки его
разлетались во все стороны, все трогали, щупали: двери,
стены, сани, сбрую старой, унылой лошади. Старичок казался
загримированным подростком, было в нем нечто
отталкивающее, фальшивое.
- Из пушек уговаривают, - вопросительно сказал он Самгину
фразу, как будто уже знакомую, - сказал и подмигнул в небо,
как будто стреляли оттуда.
Пушки били особенно упрямо. Казалось, что бухающие удары
распространяют в туманном воздухе гнилой запах, точно
лопались огромнейшие, протухшие яйца.
- Ты проводи ее до церкви, - попросила Варвара, глядя на
широкий гроб в санях, отирая щеки платком.
- Не думаю, чтоб она в этом нуждалась, - пробормотал он и
пошел.
Варвара взяла его под руку; он видел слезы на ее глазах, видел,
что она шевелит губами, покусывая их, и не верил ей.
Старичок шел сбоку саней, поглаживал желтый больничный
гроб синей ладонью и говорил извозчику:
- Все умрем, дядя... как птицы! Сзади Самгиных шагал
фельдшер Винокуров, он раза два напомнил о себе вслух:
- Справедливая была старуха... Замечательная! Старичок
остановился, подождал, когда фельдшер дошел до него, и
заговорил торопливо, вполголоса, шагая мелкими шагами
цыпленка:
- Что ты будешь делать? Не хочет народ ничего, не желает!
Сам царь поклонился ему, дескать - прости, войну
действительно проиграл я мелкой нации, - стыжусь! А народ
не сочувствует...
- Вы кто такой? - строго спросил фельдшер.
- Я? - Церковный сторож. А что?
- Невежественно говоришь, вот что! - басом ответил
фельдшер.
- Ну, все-таки я говорю - верно, - сказал старичок, размахивая
руками, и повторил фразу, которая, видимо, нравилась ему:
- Вот - из пушек уговаривают народ, - живи смирно! Было это
когда-нибудь в Москве? Чтобы из пушек в Москве, где цари
венчаются, а? - изумленно воскликнул он, взмахнув рукою с
шапкой в ней, и, помолчав, сказал: - Это надо понять!
Самгин обернулся, взглянул в розовое личико, - оно сияло
восторгом.
- Извините, - сказал старичок, кивнув желтым черепом в
клочьях волос, похожих на вату. - Болтаю, конечно, от испуга
души.
- Дальше я не пойду, - шепнул Самгин, дойдя до угла, за
которым его побили. Варвара пошла дальше, а он остановился,
послушал, как скрипят полозья саней по обнаженным камням,
подумал, что надо бы зайти в зеленый домик, справиться о
Любаше, но пошел домой.
"Варвара спросит".
Пушки замолчали. Серенькое небо украсилось двумя
заревами, одно - там, где спускалось солнце, другое - в
стороне Пресни. Как всегда под вечер, кружилась стая галок и
ворон. Из переулка вырвалась лошадь, - в санках сидел
согнувшись Лютов.
- Стой! - взвизгнул он и раньше, чем кучер остановил коня,
легко выпрыгнул на мостовую, подбежал к Самгину и окутал
его ноги полою распахнувшейся шубы.
- Однако как тебя перевернуло! - воскликнул он, очень
странно, как бы даже с уважением. - А рука - что?
Выслушав краткий рассказ Клима, он замолчал и только в
прихожей, сбросив шубу, спросил:
- Ловко бьем домашних японцев?
Самгин тоже спросил:
- Это - ирония или торжество?
Ему приятно было видеть Лютова, но он не хотел, чтоб Лютов
понял это, да и сам не понимал: почему приятно? А Лютов,
потирая руки, говорил:
- Сваи бьем в российское болото, мостишко строим для
нового пути...
Он казался необычно солидным, даже благообразным - в
строгом сюртуке, с бриллиантом в черном галстуке,
подстриженный, приглаженный. Даже суетливые глаза его
стали спокойнее и как будто больше.
- Сегодня я слышал... хорошую фразу; "Из пушек
уговаривают", - сказал Самгин.
- Неплохо! - согласился Лютов, пристально рассматривая его.
- Ты что так... смотришь?
- Не узнаю, - ответил Лютов и, шумно вздохнув, поправился,
сел покрепче на стуле. - Я, брат, из градоначальства,
вызывался по делу об устройстве в доме моем приемного
покоя для убитых и раненых. Это, разумеется, Алина, она,
брат...
Лютов надел на кулак бобровую шапку свою и стал вертеть
ею.
- Там у меня действительно чорт знает что! Анархиста какогото
Алина приобрела... Монахов, Иноков" такой зверь, - не
ходи мимо!
- Если - Иноков, я его знаю, - равнодушно сказал Самгин.
- Старый знакомый ее. Патом, этот еще, Судаков, - его тоже
подстрелил".
Ой снова вздохнул, мотая годовой.
- Ф-фа!
- Ну, что же в градоначальстве? - спросил Самгин.
- Спрашивают: "Устроили?" - "Устроил". - "Зачем же?" -
"Чтоб" пакости ваши прикрывать"." "Вероятно - врет", -
подумал Самгин.
- Поссорились немножко. Взяла с меня подписку о невыезде,
а я хотел Алину за границу сплавить.
Вдруг, как будто над крышей, грохнул выстрел из пушки, -
грохнул до того сильна, что оба подскочили, а Лютов,
сморщив лицо, уронил шапку на пол и крикнул:
- Эт-та сволочь! Разорвало ее, что ли? Выстрел повторился.
Оба замолчали, ожидая третьего. Самгин раскуривал
папиросу, чувствуя, что в нем что-то ноет, так же как стекла в
окне. Молчали минуту, две. Лютов надел шапку на колено и
продолжал, потише, озабоченно:
- Там, в градоначальстве, есть подлец, который относится ко
мне честно, дает кое-какие сведения, всегда верные. Так вот,
про тебя известно, что ты баррикады строил...
Он замолчал, вопросительно глядя на Самгина, а Клим,
закрыв лицо свое дымом, сказал:
- Чепуха.
- Нет, отнесись к этому серьезно - посоветовал Лютов. - Тут
не церемонятся! К. доктору, - забыл фамилию, - Виноградову,
кажется, - пришли с обыском, и частный пристав застрелил
его. В затылок. Н-да. И похоже, что Костю Макарова
зацапали, - он там у нас чинил людей и жил у нас, но вот нет
его, третья сутки. Фабриканта мебели Шмита - знал?
- Встречал.
- Арестовали, расстреляв на глазах его человек двадцать
рабочих. Вот как-с! В Коломне - чорт знает что было, в
Люберцах - знаешь? На улицах бьют, как мышей.
Лютов говорил спокойно, каким-то размышляющим тоном и,
мигая, все присматривался к Самгину, чем очень смущал его,
заставляя ожидать какой-то нелепой выходки. Так и
случилось. Лицо Лютова вдруг вспыхнуло красными пятнами,
он хлопнул шапкой об пол и завыл:
- Эт-та безумная, трусливая свинья! К-кочегар... людями
шурует, а?
Он начал цинически, бешено ругаться, пристукивая кулаком
по ручке дивана, но делал он все это так, точно бесилась
только половина его, потому что Самгин видел: мигая одним
глазом, другим Лютов смотрит на него.
- Не было у нас такого подлого царствования! - визжал и
шипел он. - Иван Грозный, Петр - у них цель... цель была, а -
этот? Этот для чего? Бездарное животное...
- Кричать - бесполезно, - пробормотал Самгин, когда Лютов
захлебнулся словами.
- И - аминь! - крикнул Лютов, надевая шапку. - А ты -
удирай! Об этом тебя и Дуняша просит. Уезжай, брат!
Пришибут.
Он схватил руку Самгина, замолчал, дергая ее, заглядывая под
очки, и вдруг тихонько, ехидно спросил:
- А - вдруг пушки-то у них отняли? Вдруг прохоровские
рабочие взяли верх, а? Что будет? Самгин усмехнулся, говоря:
- Не можешь ты без фокусов!
- Нет, вообрази, что будет, а? - шептал Лютов, надевая шубу.
И, стиснув очень горячей рукою руку Самгина, исчез.
Клим остался с таким ощущением, точно он не мог понять,
кипятком или холодной водой облили его? Шагая по комнате,
он пытался свести все слова, все крики Лютова к одной фразе.
Это - не удавалось, хотя слова "удирай", "уезжай" звучали
убедительнее всех других. Он встал у окна, прислонясь лбом к
холодному стеклу. На улице было пустынно, только какая-то
женщина, согнувшись, ходила по черному кругу на месте
костра, собирая угли в корзинку.
Было особенно тихо. Давно уже Самгин не слыхал такой
кроткой тишины. И, без слов, он подумал:
"Должно быть - кончено..."
Тишина росла, углублялась, вызывая неприятное ощущение, -
точно опускался пол, уходя из-под ног. В кармане жилета
замедленно щелкали часы, из кухни доносился острый запах
соленой рыбы. Самгин открыл форточку, и, вместе с холодом,
в комнату влетела воющая команда:
- Смирно-о!
В тусклом воздухе закачались ледяные сосульки штыков, к
мостовой приросла группа солдат; на них не торопясь
двигались маленькие, сердитые лошадки казаков; в середине
шагал, высоко поднимая передние ноги, оскалив зубы,
тяжелый рыжий конь, - на спине его торжественно
возвышался толстый, усатый воин с красным, туго надутым
лицом, с орденами на груди; в кулаке, обтянутом белой
перчаткой, он держал нагайку, - держал ее на высоте груди,
как священники держат крест. Он проехал, не глядя на солдат,
рассеянных по улице, - за ним, подпрыгивая в седлах, снова
потянулись казаки; один из последних, бородатый, покачнулся
в седле, выхватил из-под мышки солдата узелок, и узелок
превратился в толстую змею мехового боа; солдат взмахнул
винтовкой, но бородатый казак и еще двое заставили лошадей
своих прыгать, вертеться, - солдаты рассыпались, прижались
к стенам домов. Тяжелыми прыжками подскакал рыжий конь
и, еще более оскалив зубы, заржал:
- Эт-то что за ракальи? Кто командует? Самгин, выглядывая
из-за драпировки, даже усмехнулся, - так похоже было, что
спрашивает конь, а не всадник.
В столовой закричала Варвара:
- Мерзавцы! И это - защитники!
Самгин видел в дверь, как она бегает по столовой, сбрасывая с
плеч шубку, срывая шапочку с головы, натыкаясь на стулья,
как слепая.
- Ты - понимаешь? Схватили, обыскали... ты представить не
можешь - как! Отняли муфту, боа... Ведь это - грабеж!
Она с разбега бросилась на диван и, рыдая, стала топать
ногами, удивительно часто. Самгин искоса взглянул на
расстегнутый ворот ее кофты и, вздохнув, пошел за водой.
Удивительно тихо и медленно прошло несколько пустых дней.
Самгин имел основания думать, что им уже испытаны все
тревоги и что он имеет право на отдых, необходимый ему. Но
оказалось, что отдых не так необходим и что есть еще тревога,
не испытанная им и обидно раздражающая его своей
новизной. Эта новая тревога требовала общения с людьми,
требовала событий, но люди не являлись, выходить из дома
Самгин опасался, да и неловко было гулять с разбитым лицом.
События, конечно, совершались, по ночам и даже днем
изредка хлопали выстрелы винтовок и револьверов, но было
ясно, что это ставятся последние точки. Проезжали мимо окон
патрули казаков, проходили небольшие отряды давно не
виданных полицейских, сдержанно шумела Варвара,
поглядывая на Самгина взглядом, который требовал чего-то.
- Это - не революция, - а мальчишество, - говорила она комуто
в столовой. - С пистолетами против пушек!
Самгин чувствовал, что она хочет спорить, ссориться, и
молчал, сидя в кабинете.
Но все это не заполняло пустоту медленных дней и не могло
удовлетворить привычку волноваться, утомительную, но
настойчивую привычку. Газеты ворчали что-то
неопределенное, старчески брюзгливое; газеты ничего не
подсказывали, да и мало их было. Место Анфимьевны заняла
тощая плоскогрудая женщина неопределенного возраста;
молчаливая, как тюремный надзиратель, она двигалась
деревянно, неприятно смотрела прямо в лицо, - глаза у нее
мутновато-стеклянные; когда Варвара приказывала ей чтонибудь,
она, с явным усилием размыкая тонкие, всегда плотно
сжатые губы, отвечала двумя словами:
- Слушаю. Понимаю.
Самгин с недоумением, с иронией над собой думал, что ему
приятно было бы снова видеть в доме и на улице защитников
баррикады, слышать четкий, мягкий голос товарища Якова. Не
хватало Анфимьевны, и неловко, со стыдом вспоминалось, что
доброе лицо ее объели крысы. Вообще - не хватало людей,
даже тех, которые раньше казались неприятными, лишними.
Дни и ночи по улице, по крышам рыкал не сильный, но
неотвязный ветер и воздвигал между домами и людьми стены
отчуждения; стены были невидимы, но чувствовались в том,
как молчаливы стали обыватели, как подозрительно и
сумрачно осматривали друг друга и как быстро, при встречах,
отскакивали в разные стороны. Раза два, вечерами, Самгин
выходил подышать на улицу, и ему показалось, что знакомые
обыватели раскланиваются с ним не все, не так почтительно,
как раньше, и смотрят на него с такой неприязнью, как будто
он жестоко обыграл их в преферанс.
"Если меня арестуют, они, разумеется, не станут молчать", -
соображал Самгин и решил, что лучше не попадаться на глаза
этим людям.
Он отказался от этих прогулок и потому, что обыватели с
каким-то особенным усердием подметали улицу, скребли
железными лопатами панели. Было ясно, что и Варвару
терзает тоска. Варвара целые дни возилась в чуланах, в сарае,
топала на чердаке, а за обедом, за чаем говорила, сквозь зубы,
жалобно:
- Устроили жизнь! На улицу выйти страшно. Скоро
праздники, святки, - воображаю, как весело будет... Если б ты
знал, какую анархию развела Анфимьевна в хозяйстве...
Самгин молчал, а когда молчать становилось невежливо,
неудобно, - соглашался:
- Да, она вела себя странно...
Он чувствовал, что пустота дней как бы просасывается в него,
физически раздувает, делает мысли неуклюжими. С утра,
после чая, он запирался в кабинете, пытаясь уложить в
простые слова все пережитое им за эти два месяца. И с
досадой убеждался, что слова не показывают ему того, что он
хотел бы видеть, не показывают, почему старообразный
солдат, честно исполняя свой долг, так же антипатичен, как
дворник Николай, а вот товарищ Яков, Калитин не
возбуждают антипатии?
"А - должны бы, они тоже убивали..."
Однажды, зачеркивая написанное, он услышал в столовой
чужие голоса; протирая очки платком, он вышел и увидал на
диване Брагина рядом с Варварой, а у печки стоял, гладя
изразцы ладонями, высокий человек в длинном сюртуке и
валенках.
- Депсамес, - сказал он, протянув Самгину красную руку.
Обыкновенно люди такого роста говорят басом, а этот
говорил почти детским дискантом. На голове у него -
встрепанная шапка полуседых волос, левая сторона лица
измята глубоким шрамом, шрам оттянул нижнее веко, и от
этого левый глаз казался больше правого. Со щек волнисто
спускалась двумя прядями седая борода, почти обнажая
подбородок и толстую нижнюю губу. Назвав свою фамилию,
он пристально, разномерными глазами посмотрел на Клима и
снова начал гладить изразцы. Глаза - черные и очень
блестящие.
Брагин возмущенно рассказывал Варваре, как его и Депсамеса
дважды остановили, обыскали, - она тоже возмущалась:
- Ужасные дни! Это непонятное двоедушие власти...
- Тогда я предложил Захару Борисовичу зайти к вам...
Депсамес покачнулся и заговорил с акцентом еврея из
анекдота:
- Так это я сказал - зайти, потому что я уже достаточно
битый, - благодару вам!
Горбоносое, матово-бледное лицо его покраснело, и, склонив
голову к правому плечу, он с добродушной иронией спросил
Клима:
- Долго еще будут у вас эти драчливые дни? Не знаете? Ну, а
кто знает?
Пальцы его быстро перебирали пряди бороды.
- Ой, вы очень любите погромы!
Помогая Варваре носить посуду и бутылки из буфета на стол,
Брагин докторально заметил, что интеллигенция не
устраивает погромов.
- Вы говорите - нет? А ваши нигилисты, ваши писаревцы не
устраивали погрома Пушкину? Это же все равно, что плевать
на солнце!
- Захар Борисович преувеличенно восхищается Пушкиным, -
сообщил Брагин, на этот раз смущенно.
- Ну да, я - преувеличенный! - согласился Депсамес, махнув
на Брагина рукой. - Пусть будет так! Но я вам говорю, что
мыши любят русскую литературу больше, чем вы. А вы любите
пожары, ледоходы, вьюги, вы бежите на каждую улицу, где
есть скандал. Это - неверно? Это - верно! Вам нужно, чтобы
жить, какое-нибудь смутное время. Вы - самый страшный
народ на земле...
Самгину казалось, что этот человек нарочно говорит с резким
акцентом и что в нем действительно есть нечто
преувеличенное.
- Вы смотрите в театре босяков и думаете найти золото в
грязи, а там - нет золота, там - колчедан, из него делают
серную кислоту, чтоб ревнивые женщины брызгали ею в глаза
своих спорниц...
- Соперниц, - поправил Брагин.
- А ваши большевики, это - не погром, нет?
Он вдруг рассмеялся, негромким, мягким смехом, заставив
Самгина подумать:
"Смеяться он должен бы визгливо".
И то, что смех Депсамеса не совпадал с его тонким голосом,
усилило недоверие Самгина к нему. А тот подмигнул правым
глазом и, улыбаясь, продолжал:
- Большевики - это люди, которые желают бежать на сто
верст впереди истории, - так разумные люди не побегут за
ними. Что такое разумные? Это люди, которые не хотят
революции, они живут для себя, а никто не хочет революции
для себя. Ну, а когда уже все-таки нужно сделать немножко
революции, он даст немножко денег и говорит: "Пожалуйста,
сделайте мне революцию... на сорок пять рублей!"
Прищурив глаза, он засмеялся неожиданно мягко, и это снова
не шло к нему.
- Вы - социалист? - спросил Самгин.
- Я - еврей! - сказал Депсамес. - По Ренану - все евреи -
социалисты. Ну, это не очень комплимент, потому что и все
люди - социалисты; это их портит не больше, чем все другое.
- Захар Борисович, кажется, - сионист, - вставил Брагин.
- Благодару вам! - откликнулся Депсамес, и было уже
совершенно ясно, что он нарочито исказил слова, - еще раз
это не согласовалось с его изуродованным лицом, седыми
волосами. - Господин Брагин знает сионизм как милую
шутку: сионизм - это когда один еврей посылает другого еврея
в Палестину на деньги третьего еврея. Многие любят шутить
больше, чем думать...
Варвара пригласила к столу. Сидя напротив еврея, Самгин
вспомнил слова Тагильского: "Одно из самых отвратительных
явлений нашей жизни - еврей, зараженный русским
нигилизмом". Этот - не нигилист. И - не Прейс...
Евреи были антипатичны Самгину, но, зная, что эта антипатия
- постыдна, он, как многие, скрывал ее в системе фраз,
названной филосемитизмом. Он чувствовал еврея человеком
более чужим, чем немец или финн, и подозревал в каждом
особенно изощренную проницательность, которая позволяет
еврею видеть явные и тайные недостатки его, русского, более
тонко и ясно, чем это видят люди других рас. Понимая, как
трагична судьба еврейства в России, он подозревал, что
психика еврея должна быть заражена и обременена чувством
органической вражды к русскому, желанием мести за
унижения и страдания. Он ждал, что болтливый,
тонкоголосый крикун обнаружит именно это чувство.
- Вы хотели немножко революции? Ну, так вы будете иметь
очень много революции, когда поставите мужики на ноги и
они побегут до самых крайних крайностей и сломит вам
голову и себе тоже.
- Не верю пророчествам, - пробормотал Брагин, а Варвара,
поощрительно кивая головой, сказала;
- Нет, это очень, очень верно!
Депсамес обратился к ней; в одной руке у него сверкала вилка,
в другой он держал кусок хлеба, - давно уже держал его, не
находя времени съесть.
- Каждый еврей немножко пророк, потому что он противник
крови, но понимает неизбежность борьбы и крови, да!
Самгин видел, что еврей хочет говорить отечески ласково, уже
без иронии, - это видно было по мягкому черному блеску
грустных глаз, - но тонкий голос, не поддаваясь чувству, резал
уши.
- И очень просто быть пророками в двуглавом вашем
государстве. Вы не замечаете, что у вашего орла огромная
мужицкая голова смотрит направо, а налево смотрит только
маленькая голова революционеров? Ну, так когда вы свернете
голову мужика налево, так вы увидите, каким он сделает себя
царем над вами!
"Всесветные умники, - думал Самгин, слушая речи, досадно
совпадавшие с некоторыми его мыслями. - Критикуют,
поучают, по праву чужих... Гейне, Марксы..."
Наткнувшись на слова "право чужих", Самгин перестал
слушать.
- Если общество не ценит личность, оно вооружает ее правом
враждебного отношения к обществу...
Два слова, развернутые в десять, обнаружили скрытый в них
анархизм. Это было неприятно. Депсамес, размахивая рукой с
куском хлеба в ней, говорил Варваре:
- Евреи - это люди, которые работают на всех. Ротшильд, как
и Маркс, работает на всех - нет? Но разве Ротшильд, как
дворник, не сметает деньги с улицы, в кучу, чтоб они не
пылили в глаза? И вы думаете, что если б не было Ротшильда,
так все-таки был бы Маркс, - вы это думаете?
Варвара нашла, что это очень остроумно, и засмеялась, а
Брагин смотрел на Самгина, смущенно улыбаясь, беспокойно
раскачивая на стуле длинное тело свое; он, кажется, даже
подмигивал и, наконец, спросил:
- Можно вас на два слова?
Перешли в кабинет, и там Брагин вполголоса торопливо
заговорил:
- Вы простите, что я привел его, - мне нужно было видеть вас,
а он боится ходить один. Он, в сущности, весьма интересный и
милый человек, но - видите - говорит! На все темы и сколько
угодно...
Самгин давно уже не видел Брагина таким самодовольным,
причесанным и блестящим.
- Я зашел предупредить вас, - вам бы следовало уехать из
Москвы. Это - между нами, я не хочу тревожить Варвару
Кирилловну, но - в некоторых кругах вы пользуетесь
репутацией...
Он замолчал, ожидая, что Самгин спросит его о чем-то; но
Клим, раскуривая папиросу, не спрашивал. Тогда Брагин
продолжал, еще более тихо:
- Депсамес - не ошибается: социалисты сыграли в руку
крайним правым - это факт! Депсамес кричал в столовой:
- Ну, так это будет - на одной ноге новый сапог, на другой -
старый лапоть...
- Вы не можете себе представить, какое настроение создалось
в Москве, - шептал Брагин. - Москва и баррикады... это хоть
кого возмутит! Даже простой народ - например, извозчики...
- Я - понимаю, - сказал Самгин, улыбаясь. - Баррикады
должны особенно возмущать извозчиков...
- Нет, отнеситесь серьезно, - просил тот, раскачиваясь на
ногах. - Люди, которые знают вас, например Ряхин,
Тагильский, Прейс, особенно - Стратонов, - очень сильная
личность! - и - поверьте - с большим будущим, политик...
- От них надобно прятаться? - спросил Клим, глядя в глупое и
вдруг покрасневшее лицо Брагина, - вздернув плечи, Брагин
обиженно и погромче сказал:
- Я счел моим долгом, по симпатии, по уважению...
- Искренно благодарю вас, - торопливо проговорил Самгин,
пожимая его руку, а Брагин, схватив его ладонь двумя руками
и сильно встряхивая все три, взволнованно шептал:
- Вы представить не можете, как трудно в наши дни жить
человеку, который всем хочет только добра... Поверьте, -
добавил он еще тише, - они догадываются о вашем значении...
Кивая маленькой головкой ужа, он выскользнул в столовую, а
Самгин, глядя в его длинную, гибкую спину, подумал:
"Не знает, с кем идти, кому служить".
Это напомнило Макарова и неприятную беседу с ним. В
столовой мягко смеялся Депсамес, а Варвара с увлечением
повторяла:
- Это удивительно верно, совершенно верно! Самгин
посмотрел в окно - в небе, проломленном колокольнями
церквей, пылало зарево заката и неистово метались птицы,
вышивая черным по красному запутанный узор. Самгин, глядя
на птиц, пытался составить из их суеты слова неоспоримых
фраз. Улицу перешла Варвара под руку с Брагиным, сзади
шагал странный еврей.
Когда стемнело, явился Алексей Гогин, в полушубке и
валенках; рас
...Закладка в соц.сетях
