Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...ело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
"Кошмар", - подумал он, опираясь рукою о стену, нащупывая
ногою ступени лестницы. Пришлось снова зажечь спичку.
Рискуя упасть, он сбежал с лестницы, очутился в той комнате,
куда сначала привел его Захарий, подошел к столу и жадно
выпил стакан противно теплой воды.
"Зачем она показала мне это? Неужели думает, что я тоже
способен кружиться, прыгать?" Он понимал, что думает так
же механически, как ощупывает себя человек, проснувшись
после тяжелого сновидения.
Где-то внизу всё еще топали, кричали, в комнате было душно,
за окном, на синем, горели и таяли красные облака. Самгин
решил выйти в сад, спрятаться там, подышать воздухом
вечера; спустился с лестницы, но дверь в сад оказалась
запертой, он постоял пред нею и снова поднялся в комнату, -
там пред зеркалом стояла Марина, держа в одной руке свечу,
другою спуская с плеча рубашку. Он видел отраженным в
зеркале красное ее лицо, широко раскрытые глаза,
прикушенную губу, - Марина качалась, пошатывалась. Самгин
шагнул к ней, - она взмахнула рукою, прикрывая грудь,
мокрый шелк рубашки соскользнул к ее ногам, она бросила
свечу на пол и простонала негромко:
- Ой, - что ты? Уйди...
Самгин шагнул еще, наступил на горящую свечу и увидал в
зеркале рядом с белым стройным телом женщины человека в
сереньком костюме, в очках, с острой бородкой, с
выражением испуга на вытянутом, желтом лице - с открытым
ртом.
- Уйди, - повторила Марина и повернулась боком к нему,
махая руками. Уйти не хватало силы, и нельзя было оторвать
глаз от круглого плеча", напряженно высокой груди, от спины,
окутанной массой каштановых волос, и от плоской серенькой
фигурки человека с глазами из стекла. Он видел, что янтарные
глаза Марины тоже смотрят на эту фигурку, - руки ее
поднялись к лицу; закрыв лицо ладонями, она странно
качнула головою, бросилась на тахту и крикнула пьяным
голосом, топая голыми ногами:
- Ох, да иди, что ли!..
Тогда Самгин, пятясь, не сводя глаз с нее, с ее топающих ног,
вышел за дверь, притворил ее, прижался к ней спиною и долго
стоял в темноте, закрыв глаза, но четко и ярко видя мощное
тело женщины, напряженные, точно раненые, груди, широкие,
розоватые бедра, а рядом с нею - себя с растрепанной
прической, с открытым ртом на сером потном лице.
Его привел в себя толчок в плечо и шопот:
- Батюшки, - кто это? Как это? Захарий, Захарий!.. В этой
женщине по ее костлявому лицу скелета Самгин узнал
горничную Марины, - она освещала его огнем лампы, рука ее
дрожала, и в темных впадинах испуганно дрожали глаза.
Вбежал Захарий, оттолкнул ее и, задыхаясь, сердито
забормотал:
- Что же это вы... ходите? Нельзя! А я вас ищу, испугался!
Обомлели?
Он схватил Самгина за руку, быстро свел его с лестницы,
почти бегом протащил за собою десятка три шагов и, посадив
на ворох валежника в саду, встал против, махая в лицо его
черной полою поддевки, открывая мокрую рубаху, голые свои
ноги. Он стал тоньше, длиннее, белое лицо его вытянулось,
обнажив пьяные, мутные глаза, - казалось, что и борода у него
стала длиннее. Мокрое лицо лоснилось и кривилось,
улыбаясь, обнажая зубы, - он что-то говорил, а Самгин, как бы
защищаясь от него, убеждал себя:
"Танцор, плясун из трактира".
Было неприятно, что этот молчаливый, тихий человек говорит
так много.
- Все сомлели во трудах радости о духе. Радение-то ведь
радость...
- Я пойду, - сказал Самгин, вставая; подхватив его под руку,
Захарий повел его в глубину сада, тихонько говоря:
- Да, уж идите! Лошадь нельзя, лошадь - для нее. Подвел к
пролому в заборе и, махнув длинной рукой, сказал:
- Налево мимо огородов, до часовни, а уж там увидите.
Самгин пошел, держась близко к заборам и плетням, ощущая
сожаление, что у него нет палки, трости. Его пошатывало, все
еще кружилась голова, мучила горькая сухость во рту и резкая
боль в глазах.
Дома огородников стояли далеко друг от друга, немощеная
улица - безлюдна, ветер приглаживал ее пыль, вздувая легкие
серые облака, шумели деревья, на огородах лаяли и завывали
собаки. На другом конце города, там, куда унесли икону, в
пустое небо, к серебряному блюду луны, лениво вползали
ракеты, взрывы звучали чуть слышно, как тяжелые вздохи,
сыпались золотые, разноцветные искры.
"Ярмарка там", - напомнил себе Самгин, устало шагая, глядя
на свою тень, - она скользила, дергалась по разбитой мягкой
дороге, как бы стремясь зарыться в пыль, и легко
превращалась в серую фигурку человека, подавленного
изумлением и жалкого. Самгин чувствовал себя все хуже.
Были в жизни его моменты, когда действительность унижала
его, пыталась раздавить, он вспомнил ночь 9 Января на
темных улицах Петербурга, первые дни Московского
восстания, тот вечер, когда избили его и Любашу, - во всех
этих случаях он подчинялся страху, который взрывал в нем
естественное чувство самосохранения, а сегодня он подавлен
тоже, конечно, чувством биологическим, но - не только им.
Сегодня он тоже испуган, но - чем? Это было непонятно.
Ему казалось, что он весь запылился, выпачкан липкой
паутиной; встряхиваясь, он ощупывал костюм, ловя на нем
какие-то невидимые соринки, потом, вспомнив, что, по
народному поверью, так "обирают" себя люди перед смертью,
глубоко сунул руки в карманы брюк, - от этого стало неловко
идти, точно он связал себя. И, со стороны глядя, смешон,
должно быть, человек, который шагает одиноко по безлюдной
окраине, - шагает, сунув руки в карманы, Наблюдая судороги
своей тени, маленький, плоский, серый, - в очках.
Он снял очки, сунул их в карман и, вынув часы, глядя на
циферблат, сообразил:
"Это... этот кошмар продолжался более двух часов".
Механическая привычка думать и смутное желание
опорочить, затушевать все, что он видел, подсказывали ему:
"Это можно понять как символическое искание смысла
жизни. Суета сует. Метафизика дикарей. Возможно, что и
просто - скука сытых людей".
Вспомнилась бешеная старушка с ее странными словами.
"Вероятно - старая дева, такая же полуумная, как этот идиот,
Вася".
Но он знал, что заставляет себя думать об этих людях, для того
чтоб не думать о Марине. Ее участие в этом безумии -
совершенно непонятно.
Если б оно не завершилось нелепым купаньем в чане, если б
она идольски неподвижно просидела два часа дикой пляски
этих идиотов - было бы лучше. Да, было бы понятнее.
Наверное - понятнее.
Он шагал уже по людной улице, навстречу двигались
нарядные люди, покрикивали пьяные, ехали извозчики,
наполняя воздух шумом и треском. Все это немножко
отрезвляло.
Но когда, дома, он вымылся, переоделся и с папиросой в зубах
сел к чайному столу, - на него как будто облако спустилось,
охватив тяжелой, тревожной грустью и даже не позволяя
одевать мысли в слова. Пред ним стояли двое: он сам и нагая,
великолепная женщина. Умная женщина, это - бесспорно.
Умная и властная.
В этой тревоге он прожил несколько дней, чувствуя, что
тупеет, подчиняется меланхолии и - боится встречи с
Мариной. Она не являлась к нему и не звала его, - сам он идти
к ней не решался. Он плохо спал, утратил аппетит и
непрерывно прислушивался к замедленному течению вязких
воспоминаний, к бессвязной смене однообразных мыслей и
чувств.
У него неожиданно возник - точно подкрался откуда-то из
темного уголка мозга - вопрос: чего хотела Марина, крикнув
ему: "Ох, да иди, что ли!" Хотела она, чтобы он ушел, или -
чтоб остался с нею? Прямого ответа на этот вопрос он не
искал, понимая, что, если Марина захочет, - она заставит быть
ее любовником. Завтра же заставит. И тут он снова
унизительно видел себя рядом с нею пред зеркалом.
Прошло более недели, раньше чем Захарий позвонил ему по
телефону, приглашая в магазин. Самгин одел новый
фланелевый костюм и пошел к Марине с тем
сосредоточенным настроением, с каким направлялся в суд на
сложно запутанный процесс. В магазине ему конфузливо и
дружески улыбнулся Захарий, вызвав неприятное подозрение:
"Дурак этот, кажется, готов считать меня тоже сумасшедшим".
Марина встретила его, как всегда, спокойно и
доброжелательно. Она что-то писала, сидя за столом, перед
нею стоял стеклянный кувшин с жидкостью мутножелтого
цвета и со льдом. В простом платье, белом, из батиста, она
казалась не такой рослой и пышной.
- Выпей, - предложила она. - Это апельсинный сок, вода и
немножко белого вина. Очень освежает.
Сначала говорили о делах, а затем она спросила, рассматривая
ноготь мизинца:
- Ну, что скажешь о радении?
- Я - изумлен, - осторожно ответил Самгин.
- Захарий говорил мне, что на тебя подействовало тяжело?
- Да, знаешь...
- Чем же изумлен-то?
- Ведь это - безумие, - не сразу сказал он.
- Это - вера!
Теперь Марина, вскинув голову, смотрела на него пристально,
строго, и в глазах ее Самгин подметил что-то незнакомое ему,
холодное и упрекающее.
- Это - больше, глубже вера, чем все, что показывают
золоченые, театральные, казенные церкви с их певчими,
органами, таинством евхаристии и со всеми их фокусами.
Древняя, народная, всемирная вера в дух жизни...
- Мне это чуждо, - сказал Самгин, позаботясь о том, чтоб его
слова не прозвучали виновато.
- А это - несчастье твое и подобных тебе, - спокойно
откликнулась она, подстригая сломанный ноготь. Следя за
движениями ее пальцев, Самгин негромко сказал:
- Я совершенно не понимаю, как ты можешь... Но она не дала
ему кончить, снова глядя на него очень строго.
- Ты меня ни о чем не спрашивай, а что надобно тебе знать - я
сама скажу. Не обижайся. Можешь думать, что я играю... от
скуки, или еще что. Это - твое право.
Он замолчал, глядя на ее бюст, туго обтянутый батистом;
потом, вздохнув, сознался:
- Я сожалею, что... видел тебя там... Он говорил не о том, что
видел ее нагой, но Марина, должно быть, поняла его так.
- Это пустяки, - небрежно сказала она. - Но ты видел, чем
издревле живут миллионы простых людей.
Она встала, встряхнув платье, пошла в угол, и оттуда Самгин
услыхал ее вопрос:
- Серафиму-то Нехаеву узнал?
- Нехаева? - повторил Самгин давно забытое имя. - Там?
- Ну да! Бесновалась, седенькая, остроносая, вороной каркала:
"Дхарма, Дхарма!" А наверное, толком и не знает, что такое
Дхарма, Аодахья.
- Вот как... странно, - сказал Самгин, а она, подходя к столу,
продолжала пренебрежительно:
- Как везде, у нас тоже есть случайные и лишние люди. Она -
от закавказских прыгунов и не нашего толка. Взбалмошная. Об
йогах книжку пишет, с восточными розенкрейцерами знакома
будто бы. Богатая. Муж - американец, пароходы у него. Да, -
вот тебе и Фимочка! Умирала, умирала и вдруг - разбогатела...
Самгин, слушая, удовлетворенно думал:
"Нет, она не может серьезно относиться к пляскам на заводе
искусственных минеральных вод! Не может!"
И, почувствовав что-то очень похожее на благодарность ей,
Самгин улыбнулся, а она, вылавливая ложкой кусок льда в
кувшине, спросила, искоса глядя на него:
- Чему смеешься?
Он промолчал, не решаясь повторить, что не верит ей и - рад,
что не верит.
- Неизлечимый ты умник, Клим Иванович, друг мой! -
задумчиво сказала она, хлебнув питья из стакана. - От таких,
как ты, - болен мир!
Поставив стакан на стол, она легко ладонью толкнула
Самгина в лоб; горячая ладонь приятно обожгла кожу лба,
Самгин поймал руку и, впервые за все время знакомства,
поцеловал ее.
- Неизлечимый, - повторила она, опустив руку вдоль тела. - .
Тоскуешь по вере, а - поверить боишься.
Самгину показалось, что она хочет сесть на колени его, - он
пошевелился в кресле, сел покрепче, но в магазине брякнул
звонок. Марина вышла из комнаты и через минуту воротилась
с письмами в руке; одно из них, довольно толстое, взвесила на
ладони и, небрежно бросив на диван, сказала:
- Крэйтон все упражняется в правописании на русском языке.
Сломал ногу, а ударило в голову. Сватается ко мне.
- Он - что? Сватается? - спросил Самгин удивленно и, тотчас
же сообразив, что удивление - неуместно, сказал-
Это меня не удивляет.
- Да, - сказала Марина, бесшумно шагая по ковру. - Сватаются.
Не один он. Они - свататься, а я - прятаться, - скучновато
сказала она, остановясь, и спросила вполголоса:
- Видел меня нагую-то?
Самгин не успел ответить, - выгнув грудь, проведя руками по
бедрам, она проговорила тихо, но сурово:
- Какой мужчина нужен, чтоб я от него детей понесла? То-то!
Затем, тряхнув головою, проговорила глухо, с легким хрипом в
горле:
- Супругу моему я за то, по смерть мою, благодарна буду, что
и любил он меня, и нежил, холил, а красоту мою - берег.
Самгину показалось, что глаза у нее влажные, - он низко
наклонил голову, успев подумать:
"Говорит, как деревенская баба..." И вслед за этим
почувствовал, что ему необходимо уйти, сейчас же, -
последними словами она точно вытеснила, выжала из него все
мысли и всякие желания. Через минуту он торопливо
прощался, объяснив свою поспешность тем, что - забыл:
у него есть неотложное дело.
"Цинизм и слезы", - думал он, быстро шагая по раскаленной
зноем улице.
"Что-то извращенное, темное... Я должен держаться дальше от
нее..."
Через несколько дней он совершенно определенно знал: он
отталкивается от нее, потому что она все сильнее притягивает
его, и ему нужно отойти от нее, может быть, даже уехать из
города.
И в середине лета он уехал за границу.
ПРИМЕЧАНИЯ
В двадцать первый том собрания сочинений вошла третья
часть "Жизни Клима Сангина", написанная М. Горьким в 1928
- 1930 годах. После первой отдельной публикации эта часть
произведения автором не редактировалась.
ЖИЗНЬ КЛИМА САМГИНА (Сорок лет) Повесть
Часть третья
Часть текста (от начала до слов: "Тишина росла, углублялась,
вызывая неприятное ощущение...", стр. 98 настоящего тома)
впервые опубликована в журнале "Звезда", 1930, №№ 1 - 4,
январь - апрель. Полностью напечатано отдельной книгой
одновременно издательством "Книга", 1931, и ГИХЛ, М. 1931.
К работе над третьей частью М. Горький приступил,
очевидно, со второй половины февраля 1928 года, после
окончания второй части.
В начале 1930 года, посылая рукопись части третьего тома
"Жизни Клима Самгина" редактору журнала "Звезда", В. М.
Саянову, М. Горький писал:
"Вот Вам обещанный материал.
Не мог прислать его раньше, потому что случилась идиотская
история: весною, уезжая в Москву, засунул куда-то рукопись
второй редакции и - не нашел ее. Принужден был работать с
черновиком, восстановляя вторую редакцию по памяти..."
(Архив А. М. Горького).
Из переписки М. Горького с Государственным издательством
явствует, что рукопись третьего тома около 15 сентября 1930
года уже находилась в издательстве (Архив А. М. Горького).
Как видно из письма М. Горького Д. И. Курскому от 17
февраля 1931 года, том третий вышел из печати в первых
числах февраля 1931 года.
Третья часть "Жизни Клима Самгина" включалась в собрания
сочинений, выходившие после 1931 года.
Печатается по тексту отдельного издания "Книга", 1931,
сверенному с оригиналом набора, авторской корректурой
этого издания и с рукописью произведения (Архив А. М.
Горького).
Том 4
Закладка в соц.сетях
