Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...ь, а мы его - бить! Эх, Игнаша! Ребята -
поддерживай! Красота наша ты, Игнат Петров. Защита!
И еще человек пять разноголосо и отчаянно ревели:
- Командуй, Игнат! Поддержим! Э-эх... В толпе вертелся
Лютов; сняв шапку, размахивая ею, он тоже что-то кричал, но
парень в шубе, пытаясь схватить его пьяной рукою, заглушал
все голоса пронзительными визгами истерического восторга.
- Из господ? Князь? Не допускаю - врешь! Где поп?
Священник, а? Князей хоронят с музыкой, сволочь! Убили?
Братцы - слышали? Кого убивают?
- Жидов, забастовщиков! - ответили ему. Кудрявый парень и
Макаров тащили, толкали Алину на панель, - она билась в их
руках, и Самгин слышал ее глухой голос:
- Пустите! Я его ударю... изобью...
Вдруг стало тише, - к толпе подошел большой толстый
человек, в черном дубленом полушубке, и почти все
обернулись к нему.
- Чего буяните? - говорил он. - Зря все! Видите: красных
лентов нету, стало быть, не забастовщик, ну? И женщина
провожает... подходящая, из купчих, видно. Господин - тоже
купец, я его знаю, пером торгует в Китай-городе, фамилие
забыл. Ну? Служащего, видать, хоронют...
- Врешь! - крикнул парень; человек в опорках поддержал его:
- Врет, толстая морда! Игнаша, защита наша, - не верь. Они
все заодно - толстые, грабители, мать...
- Не сдавай, Игнат! - кричали в толпе.
- Снимай крышку! Жидягу хоронят из тех, что вчерась
настреляли...
Человек в полушубке хлопнул ладонью по плечу Игната.
- Ты - что? Хулиган, что ли? Забастовщик? - спросил он
громко, с упреком.
- Братцы, - кто я? - взвизгнул Игнат, обняв его за шею. -
Скажите скорее, а то - убьюсь! На месте убьюсь! Братцы, эх...
Взмахнув руками, он сбросил с себя шубу и начал бить
кулаками по голове своей; Самгин видел, что по лицу парня
обильно текут слезы, видел, что большинство толпы любуется
парнем, как фокусником, и слышал восторженно злые крики
человека в опорках:
- Игнаша! Не сдавай Порт-Артур, бей чорта в лоб! Защита! Кррасота
моя, ты!
Человек пять, тесно окружив Лютова, слушали его, смотрели,
как он размахивает дорогой шапкой, и кто-то из них сказал:
- Обалдела Москва, это верно!
"Кончилось", - подумал Самгин. Сняв очки и спрятав их в
карман, он перешел на другую сторону улицы, где курчавый
парень и Макаров, поставив Алину к стене, удерживали ее, а
она отталкивала их. В эту минуту Игнат, наклонясь, схватил
гроб за край, легко приподнял его и, поставив на попа,
взвизгнул:
- Сам понесу! В Москва-реку!
Лютов видел, как еще двое людей стали поднимать гроб на
плечо Игната, но человек в полушубке оттолкнул их, а перед
Игнатом очутилась Алина; обеими руками, сжав кулаки, она
ткнула Игната в лицо, он мотнул головою, покачнулся и
медленно опустил гроб на землю. На какой-то момент люди
примолкли. Мимо Самгина пробежал Макаров, надевая кастет
на пальцы правой руки.
- Уведи ее... что ты, не понимаешь! - крикнул он. А перед
Игнатом встал кудрявый парень и спросил его:
- Схлестнемся, что ли?
- Бей его, ребята! - рявкнул человек в черном полу-шубке,
толкая людей на кудрявого. - Бейте! Это - Сашка Судаков,
вор! - Самгин видел, как Сашка сбил с ног Игната, слышал,
как он насмешливо крикнул:
- Ну-ка, шпана! Храбро, - ну!
Человечек в опорках завертелся, отчаянно закричал:
- Игнаша, герой! Неужто сдашь, и-эхх! - и, подбежав к
Макарову, боднул его в бок головою, схватил за ворот, но
доктор оторвал его от себя и опрокинул пинком ноги. Тот
закричал:
- Всех не перебьете, сволочи-и! Расстрельщики-и! Макаров
толкнул на Самгина Алину, сказав:
- Второй переулок направо, дом девять, квартира Зосимова, -
скорее! Я Володьку выручу...
Самгин, подхватив женщину под руку, быстро повел ее; она
шла покорно, молча, не оглядываясь, навертывая на голову
шаль, смотрела под ноги себе, но шагала тяжело, шаркала
подошвами, качалась, и Самгин почти тащил ее.
Испуг, вызванный у Клима отвратительной сценой,
превратился в холодную злость против Алины, - ведь это по
ее вине пришлось пережить такие жуткие минуты. Первый раз
он испытывал столь острую злость, - ему хотелось толкать
женщину, бить ее о заборы, о стены домов, бросить в
узеньком, пустынном переулке в сумраке вечера и уйти прочь.
Он едва сдерживал это желание и молчал, посапывая,
чувствуя, что если заговорит, то скажет ей слова грубо
оскорбительные, и все-таки боясь этого.
- Какие... герои, - пробормотала Алина, шумно вздохнув, и
спросила: - Володьку изобьют?
Самгин не ответил. Его не удивило, "что дверь квартиры,
указанной Макаровым, открыла Дуняша.
- О, господи! Какие гости! - весело закричала она. - А я
самовар вскипятила, - прислуга бастует! Что... что ты,
матушка?
Ее изумленное восклицание было вызвано тем, что Алина,
сбросив шубу на пол, прислонясь к стене, закрыла лицо
руками и сквозь пальцы глухо, но внятно выругалась
площадными словами. Самгин усмехнулся, - это понравилось
ему, это еще более унижало женщину в его глазах.
- Уведи меня... куда-нибудь; - попросила Алина. Клим
разделся, прошел на огонь в неприбранную комнату; там на
столе, горели две свечи, бурно кипел самовар, выплескивая
воду из-под крышки и обливаясь ею, стояла немытая посуда,
тарелки с расковырянными закусками, бутылки, лежала
раскрытая книга. Он прикрыл трубу самовара тушилкой и,
наливая себе чай в стакан, заметил, что руки у него дрожат.
Грея руки о стакан, он шагал по комнате, осматривался. На
маленьком рояле - разбросаны ноты, лежала шляпа Дуняши,
рассыпаны стеариновые свечи; на кушетке - смятый плед,
корки апельсина; вся мебель сдвинута со своих мест, и
комната напоминала отдельный кабинет гостиницы после
кутежа вдвоем. Самгин брезгливо поморщился и вспомнил:
"Что хотел сказать Макаров в больнице?" Явилась Дуняша, и.
хотя глаза ее были заплаканы, начала она с того, что, обняв
Клима за шею, поцеловала в губы, прошептав:
- Ой, рада, что пришел!
Но тотчас же бросилась к столу и, наливая чай в чашку,
торопливо, вполголоса стала спрашивать, что случилось.
- Она - точно окаменела, лежит, молчит, - ужас!
Сухо рассказывая ей, Самгин видел, что теперь, когда на ней
простенькое темное платье, а ее лицо, обрызганное
веснушками, не накрашено и рыжие волосы заплетены в косу,
- она кажется моложе и милее, хотя очень напоминает
горничную. Она убежала, не дослушав его, унося с собою
чашку чая и бутылку вина. Самгин подошел к окну; еще можно
было различить, что в небе громоздятся синеватые облака, но
на улице было уже темно.
"Хорошо бы ночевать здесь..."
В дверь сильно застучали; он подождал, не прибежит ли
Дуняша, но, когда постучали еще раз, открыл сам. Первым
ввалился Лютов, за ним Макаров и еще кто-то третий. Лютов
тотчас спросил:
- Что она? Плачет? Или - что? Макаров отодвинул его и
прошел в комнату, а за ним выдвинулся кудрявый парень и
спросил:
- Где можно умыться?
- Идем, - сказал Лютов, хлопнув его по плечу, и обратился к
Самгину: - Если б не он - избили бы меня. Идем, брат!
Полотенце? Сейчас, подожди...
Он исчез. Парень подошел к столу, взвесил одну бутылку,
другую, налил в стакан вина, выпил, громко крякнул и
оглянулся, ища, куда плюнуть. Лицо у него опухло, левый глаз
почти затек, подбородок и шея вымазаны кровью. Он стал еще
кудрявей, - растрепанные волосы его стояли дыбом, и он был
еще более оборван, - пиджак вместе с рубахой распорот от
подмышки до полы, и, когда парень пил вино, - весь бок его
обнажился.
- Сильно избили вас? - тихо спросил Самгин, отойдя от него в
угол, - парень, наливая себе еще вина, спокойно и сиповато
ответил:
- Если б сильно, я бы не стоял на ногах. Вошли под руку
Дуняша и Лютов, - Дуняша отшатнулась при виде гостя, а он
вежливо поклонился ей, стягивая пальцами дыру на боку и
придерживая другой рукой разорванный ворот.
- Извините...
- Сейчас я достану белье вам, пойдемте, - быстро сказала
Дуняша.
- Ф-фа! - произнес Лютов, пошатнувшись и крепко прищурив
глаза, но в то же время хватая со стола бутылку. - Это...
случай! Ей-богу - дешево отделались! Шапку я потерял, -
украли, конечно! По затылку получил, ну - не очень.
Он выпил вина, бросился на кушетку и продолжал -
торопливо, бессвязно:
- Гроб поставили в сарай... Завтра его отнесут куда следует.
Нашлись люди. Сто целковых. Н-да! Алина как будто
приходит в себя. У нее - никогда никаких истерик! Макаров...
- Он подскочил на кушетке, сел, изумленно поднял брови. -
Дерется как! Замечательно дерется, чорт возьми! Ну, и этот...
Нет, - каков Игнат, а? - вскричал он, подбегая к столу. - Ты
заметил, понял?
Наливая одной рукой чай, другою дергая, развязывая галстук,
ухмыляясь до ушей, он продолжал:
- Улица создает себе вождя, - ведь вот что! Накачивает,
надувает, понимаешь? А босяк этот, который кричал "защита,
красота", ведь это же "Московский листок"! Ах, чорт...
Замечательно, а?
- Ты ужасно сочиняешь, - сказал Самгин.
- А ты - плохо видишь, очки мешают! И ведь уже поверил,
сукин сын, что он - вождь! Нет, это... замечательно! Может
командовать, бить может всякого, - а?
Самгин, слушая, соображал:
"Видит то же, что вижу я, но - по-другому. Конечно, это он
искажает действительность, а не я. Влюбился в кокотку, -
характерно для него. Выдуманная любовь, и все в нем -
выдумано".
А Лютов говорил с какой-то нелепой радостью:
- Не разобрались еще, не понимают - кого бить? Вошли
Алина и Дуняша. У Алины лицо было все такое же
окостеневшее, только еще более похудело; из-под
нахмуренных бровей глаза смотрели виновато. Дуняша
принесла какие-то пакеты и, положив их на стол, села к
самовару. Алина подошла к Лютову и, гладя его редкие
волосы, спросила тихо:
- Побили тебя?
- Ну, что ты! Пустяки, - звонко вскричал он, сгибаясь, целуя
ее руку.
- Ах ты, дурачок мой, - сказала она; вздохнув, прибавила: -
Умненький, - и села рядом с Дуняшей.
А Лютов неестественно, всем телом, зашевелился, точно под
платьем его, по спине и плечам, мыши пробежали. Самгину
эта сценка показалась противной, и в нем снова, но еще
сильнее вспыхнула злость на Алину, растеклась на всех в этой
тесной, неряшливой, скудно освещенной двумя огоньками
свеч, комнате.
Неприятна была и Дуняша, она гибким и усмешливым голосом
рассказывала:
- Благоверный мой в Петербург понесся жаловаться на
революцию, уговаривать, чтобы прекратили.
Появился Макаров, раскуривая папироску, вслед за ним
шагнул и остановился кудрявый парень с завязанным глазом;
Алина сказала, протянув ему руку:
- Пожалуйста...
Он поклонился, не приняв ее руки:
- Александр Судаков...
- Лесоторговец есть такой! - вскричал Лютов почему-то с
радостью.
- Дядя мой, - не сразу ответил Судаков.
- Д-дядя? - недоверчиво спросил Лютов.
- Родной. Не похоже?
Судаков сел к столу против женщин, глаз у него был большой,
зеленоватый и недобрый, шея, оттененная черным воротом
наглухо застегнутой тужурки, была как-то слишком бела.
Стакан чаю, подвинутый к нему Алиной, он взял левой рукой.
- Левша? - спросил Лютов, присматриваясь к нему.
- Ушиб правую...
Самгин внимательно наблюдал, сидя в углу на кушетке и
пережевывая хлеб с ветчиной. Он видел, что Макаров ведет
себя, как хозяин в доме, взял с рояля свечу, зажег ее, спросил у
Дуняши бумаги и чернил и ушел с нею. Алина, покашливая,
глубоко вздыхала, как будто поднимала и не могла поднять
какие-то тяжести. Поставив локти на стол, опираясь скулами
на ладони, она спрашивала Судакова:
- Как это вы решились?
Судаков наклонился над стаканом, размешивая чай, и не
ответил; но она настойчиво дополнила вопрос:
- Один против всех?
- Да чего ж тут решать? - угрюмо сказал Судаков, встряхнув
головой, так что половина волос, не связанная платком,
высоко вскинулась. - Мне всегда хочется бить людей.
- За что? - вскричал Лютов, разгораясь.
- За глупость. За подлость.
"Рисуется, - оценивал Самгин. - Чувствует себя героем.
Конечно - бабник. Сутенер, "кот", вероятно".
А Судаков, в два глотка проглотив чай, вызывающе заговорил,
глядя поверх головы Алины и тяжело двигая распухшей
нижней губой:
- Драку в заслугу не ставьте мне, на другое-то я не способен...
- Вы - что же? - усмехаясь, спросил Лютов. - Против господ?
Не взглянув на него, Судаков сказал:
- Я - не крестьянин, господа мне ничего худого не сделали,
если вы под господами понимаете помещиков. А вот купцы, -
купцов я бы уничтожил. Это - с удовольствием!
На минуту все замолчали, а Самгин тихонько засмеялся и
заставил Судакова взглянуть на него воспаленным глазом.
- Вы где учились? - тихо спросила Алина, присматриваясь к
нему.
- В коммерческом. Не кончил, был взят дядей в приказчики,
на лесной двор. Растратил деньги, рублей шестьсот. Ездил
лихачом. Два раза судился за буйство.
Говорил Судаков вызывающим тоном и все время мял, ломал
пальцами левой руки корку хлеба.
- Так что я вам - не компания, - закончил он и встал, шумно
отодвинув стул. - Вы, господа, дайте мне... несколько рублей,
я уйду...
Лютов тотчас сунул руку за пазуху. Алина сказала:
- Посидите с нами. Сколько вам лет?
- Двадцать,
Приняв деньги Лютова, он не поблагодарил его, но, когда
пришел Макаров и протянул ему рецепт, покосился на
бумажку и сказал:
- Спасибо. Не надо, обойдется и так. Самгин тоже простился
и быстро вышел, в расчете, что с этим парнем безопаснее
идти. На улице в темноте играл ветер, и, подгоняемый его
толчками, Самгин быстро догнал Судакова, - тот шел не
торопясь, спрятав одну руку за пазуху, а другую в карман
брюк, шел быстро и пытался свистеть, но свистел плохо, -
должно быть, мешала разбитая губа.
- Вы - революционер? - вдруг и неприятно громко спросил
он, заставив Клима оглянуть узкий кривой переулок и
ответить не сразу, вполголоса, докторально:
- Кого считаете вы революционером? Это - понятие
растяжимое, особенно у нас, русских.
- А я думал, - когда вы, там, засмеялись после того, как я про
купцов сказал, - вот этот, наверное, революционер!
- Разумеется, я...
Но Судаков, не слушая, бормотал:
- Прячетесь, чорт вас возьми! На похоронах Баумана за
сыщика приняли меня. Осторожны очень. Какие теперь
сыщики?
Он вдруг остановился, точно наткнувшись на что-то, и сказал:
- Ну, - прощай, Митюха, а то - дам в ухо!..
"Негодяй, - возмущенно думал Самгин, торопливо шагая и
прислушиваясь, не идет ли парень за ним. - Типичнейший
хулиган".
Но в проулке было отвратительно тихо, только ветер шаркал
по земле, по железу крыш, и этот шаркающий звук хорошо
объяснял пустынность переулка, - людей замело в дома.
Согнувшись, Самгин почти бежал, и ему казалось, что все в
нем дрожит, даже мысли дрожат.
Он с разбега приткнулся в углубление ворот, - из-за угла
поспешно вышли четверо, и один из них ворчал:
- Крестный ход со всех церквей - вот бы что надо. Маленький
круглый человечек, проходя мимо Самгина, сказал:
- Духовенство, конечно, могло бы роль сыграть.
- Рассчитывает, чей кусок жирнее...
Когда слова стали невнятны, Самгин пошел дальше, шагая
быстро, но стараясь топать не очень шумно. Кое-где у ворот
стояли обыватели, и от каждой группы ветер отрывал
тревожные слова.
- Николка Баранов рабочих вооружает.
- Какой Баранов?
- Асафа сын.
- Басни!
- Вот, кабы Охотный ряд...
В другой группе кто-то уверенно говорил:
- Поджигать начнут, увидите! А со скамьи бульвара доносился
веселый утешающий голосок:
- Да бро-осьте! Когда ж Москва бунтовала? Против ее -
действительно, а она - никогда!
- А - студенты?
- Ну, нашел бунтарей!
- Вы куда, бабы?
- Во-первых - девицы!
- Ах, извините! Куда же?
- Поглядеть, как булочники баррикаду строят...
- Ну, это - не забава!..
Но, несмотря на голоса из темноты, огромный город все-таки
вызывал впечатление пустого, онемевшего. Окна ослепли,
ворота закрыты, заперты, переулки стали более узкими и
запутанными. Чутко настроенный слух ловил далекие щелчки
выстрелов, хотя Самгин понимал, что они звучат только в
памяти. Брякнула щеколда калитки. Самгин приостановился.
Впереди его знакомый голос сказал:
- Как поведут себя питерцы...
Калитка шумно хлопнула, человек перешел на другую сторону
улицы.
"Поярков", - признал Клим, входя в свою улицу. Она
встретила его шумом работы, таким же, какой он слышал
вчера. Самгин пошел тише, пропуская в памяти своей жильцов
этой улицы, соображая: кто из них может строить баррикаду?
Из-за угла вышел студент, племянник акушерки, которая
раньше жила в доме Варвары, а теперь - рядом с ним.
- А, это вы, - сказал студент. - Солдат или полиции нет на
бульваре?
Самгин отрицательно мотнул головой, прислушиваясь. В
глубине улицы кто-то командовал:
- Поперек кладите! Круче!
- Баррикада? - спросил Самгин.
- Две, - сказал студент, скрываясь за углом. Самгин подошел к
столбу фонаря, прислонился к нему и стал смотреть на работу.
В улице было темно, как в печной трубе, и казалось, что
темноту создает возня двух или трех десятков людей. Гулко
крякая, кто-то бил по булыжнику мостовой ломом, и, должно
быть, именно его уговаривал мягкий басок:
- Довольно! Довольно, товарищ!
Улицу перегораживала черная куча людей; за углом в
переулке тоже работали, катили по мостовой что-то тяжелое.
Окна всех домов закрыты ставнями и окна дома Варвары -
тоже, но оба полотнища ворот - настежь. Всхрапывала пила,
мягкие тяжести шлепались на землю. Голоса людей звучали
не очень громко, но весело, - веселость эта казалась
неуместной и фальшивой. Неугомонно и самодовольно звенел
тенористый голосок:
- Чего это? Водой облить? Никак нельзя. Пуля в лед ударит, -
лёдом будет бить! Это мне известно. На горе святого Николая,
когда мы Шипку защищали, турки делали много нам вреда
лёдом. Постой! Зачем бочку зря кладешь? В нее надо набить
всякой дряни. Лаврушка, беги сюда!
Клим сообразил, что командует медник, - он лудил кастрюли,
самовары и дважды являлся жаловаться на Анфимьевну,
которая обсчитывала его. Он - тощий, костлявый, с кусочками
черных зубов во рту под седыми усами. Болтлив и глуп. А
Лаврушка - его ученик и приемыш. Он жил на побегушках у
акушерки, квартировавшей раньше в доме Варвары. Озорной
мальчишка. Любил петь: "Что ты, суженец, не весел". А надо
было петь - сундженец, сундженский казак.
Закурив папиросу, отдаваясь во власть автоматических мелких
мыслей, Самгин слышал:
- И стрелять будешь, дед?
- Стрелять я - не вижу ни хрена! Меня вот в бочку сунуть,
тогда пуля бочку не пробьет.
Медник неприятно напомнил старого каменщика, который
подбадривал силача Мишу или Митю ломать стену. По другой
стороне улицы прошли двое - студент и еще кто-то; студент
довольно громко говорил:
- Вы, товарищ Яков, напрасно гуляете один, без охраны.
Шум работы приостановился; было видно, что строители
баррикады сбились в тесную кучу, и затем, в тишине, раздался
голос Пояркова:
- Окажетесь в ловушке. На случай отступления надо иметь
сквозные хода дворами. Разберите заборы...
- Правильно, - крикнул медник.
Самгин чувствовал, что у него мерзнут ноги и надо идти
домой, но хотелось слышать, что еще скажет Поярков.
"Но - чего ради действуют проклятые старички? Тоже, в
своем роде, Кропоткины и Толстые..."
Это уподобление так смутило его, что он даже кашлянул,
точно поперхнувшись пылью, но затем вспомнил еще старика
- историка Козлова. Он понимал, что на его глазах идея
революции воплощается в реальные формы, что, может быть,
завтра же, под окнами его комнаты, люди начнут убивать друг
друга, но он все-таки не хотел верить в это, не мог допустить
этого. Разум его упрямо цеплялся за незначительное, смешное,
за все, что придавало ночной работе на смерть характер
спектакля любителей драматического искусства. Сравнение
показалось ему очень метким и даже несколько ободрило его.
Он знал, как делают революции, читал об этом.
Происходившее не напоминало прочитанного о революциях в
Париже, Дрездене. Здесь люди играючи отгораживаются от
чего-то, чего, вероятно, не будет. А если будет - придут
солдаты, полсотни солдат, и расшвыряют всю эту детскую
постройку. В таких полугневных, полупрезрительных мыслях
Самгин подошел, заглянул во двор, - дверь сарая над погребом
тоже была открыта, перед нею стояла, точно колокол,
Анфимьевна с фонарем в руке и говорила:
- Диван - берите, и матрац - можно, а кадки - не дам! Сундук
тоже можно, он железом обит.
Самгин зачем-то снял шапку, подошел к домоправительнице и
спросил:'
- Что это вы делаете?
Спросил он не так строго, как хотелось; Анфимьевна, подняв
фонарь, осветила лицо его, говоря:
- Выбираем ненужное, - на баррикаду нашу, - сказала она
просто, как о деле обычном, житейском, и, отвернувшись,
прибавила с упреком: - Вам бы, одному-то, не гулять, Варюша
беспокоится...
В сарае, в груде отжившего домашнего хлама, возился дворник
Николай, молчаливый, трезвый человек, и с ним еще кто-то
чужой.
- Все дают, - сказала Анфимьевна, а из сарая догнал ее слова
чей-то чужой голос:
- Не дадут - возьмем!
"Наша баррикада", - соображал Самгин, входя в дом через
кухню. Анфимьевна - типичный идеальный "человек для
других", которым он восхищался, - тоже помогает строить
баррикаду из вещей, отработавших, так же, как она, свой век, -
в этом Самгин не мог не почувствовать что-то очень
трогательное, немножко смешное и как бы примирявшее с
необходимостью баррикады, - примирявшее, может быть,
только потому, что он очень устал. Но, раздеваясь, подумал:
"Все-таки это - какая-то беллетристика, а не история!
Златовратский, Омулевский... "Золотые сердца".
Сентиментальная чепуха".
Жена, с компрессом на лбу, сидя у стола в своей комнате,
писала.
По тому, как она, швырнув на стол ручку, поднялась со стула,
он понял, что сейчас вспыхнет ссора, и насмешливо спросил:
- Это ты разрешила Анфимьевне строить нашу баррикаду?
"Нашу" - он подчеркнул. Варвара, одной рукой держась за
голову и размахивая другой, подошла вплотную к нему и
заговорила шипящими словами:
- Она от старости сошла с ума, а ты чего хочешь, чего?
Она, видимо, много плакала, веки у нее опухли, белки
покраснели, подбородок дрожал, рука дергала блузку на груди;
сорвав с головы компресс, она размахивала им, как бы желая,
но не решаясь хлестнуть Самгина по лицу.
- Ты бесчеловечен, - говорила она, задыхаясь. - Ты хочешь
быть членом парламента? Ты не сделаешь карьеру, потому что
бездарен и... и...
Она взвизгивала все более пронзительно. Самгин, не сказав ни
слова, круто повернулся спиною к ней и ушел в кабинет,
заперев за собою дверь. Зажигая свечу на столе, он взвешивал,
насколько тяжело .оскорбил его бешеный натиск Варвары.
Сел к столу и, крепко растирая щеки ладонями, думал:
"Обезумела от страха, мещанка".
Думалось трезво и даже удовлетворенно, - видеть такой
жалкой эту давно чужую женщину было почти приятно. И
приятно было слышать ее истерический визг, - он проникал
сквозь дверь. О том, чтоб разорвать связь с Варварой, Самгин
никогда не думал серьезно; теперь ему казалось, что
истлевшая эта связь лопнула. Он спросил себя, как это
оформить: переехать завтра же в гостиницу? Но - все и всюду
бастуют...
На дворе, на улице шумели, таскали тяжести. Это - не мешало.
Самгин, усмехаясь, подумал, что, наверное, тысячи Варвар с
ужасом слушают такой шум, - тысячи, на разных улицах
Москвы, в больших и маленьких уютных гнездах.
Вспомнились слова Макарова о не тяжелом, но пагубном
владычестве женщин.
"В этом есть доля истины - слишком много пошлых мелочей
вносят они в жизнь. С меня довольно одной комнаты. Я - сыт
сам собою и не нуждаюсь в людях, в приемах, в болтовне о
книгах, театре. И я достаточно много видел всякой
бессмыслицы, у меня есть право не обращать внимания на нее.
Уеду в провинцию..."
Он чувствовал, что эти мысли отрезвляют и успокаивают его.
Сцена с женою как будто определила не только отношения с
нею, а и еще нечто, более важное. На дворе грохнуло, точно
ящик упал и разбился, Самгин вздрогнул, и в то же время в
дверь кабинета дробно застучала Варвара, глухо говоря:
- Отопри! Я' - не могу одна, я боюсь! Ты слышишь?
- Слышу, но не отопру, - очень громко ответил он. Варвара
замолчала, потом снова стукнула в дверь.
- Оставь меня в покое, - строго сказал Самгин и быстро
пошел в спальню за бельем для постели себе; ему удалось
сделать это, не столкнувшись с женой, а утром Анфимьевна,
вздыхая, сообщила ему:
- Варюша сказала, что она эти дни у Ряхиных будет, на
Волхонке, а здесь - боится она. Думает, на Волхонке-то
спокойнее...
С этого дня время, перегруженное невероятными событиями,
приобрело для Самгина скорость, которая напомнила ему
гимназические уроки физики: все, и мелкое и крупное,
мчалось одинаково быстро, как падали разновесные тяжести в
пространстве, из которого выкачан воздух. Казалось, что
движение событий с каждым днем усиливается и все они
куда-то стремительно летят, оставляя в памяти только
свистящие и как бы светящиеся соединения слов, только
фразы, краткие, как заголовки газетных статей. Газеты
кричали оглушительно, дерзко свистели сатирические
журналы, кричали продавцы их, кричал обыватель - и каждый
день озаглавливал себя:
"Восстание матросов" - возглашал один, а следующий
торжественно объявлял: "Борьба за восьмичасовой рабочий
день".
34
Раньше чем Самгин успевал объединить и осмыслить эти два
факта, он уже слышал: "Петербургским Советом рабочих
депутатов борьба за восьмичасовой день прекращена,
объявлена забастовка протеста против казни кронштадтских
матросов, восстал Черноморский флот". И ежедневно ктонибудь
с чувством ужаса или удовольствия кричал о разгромах
крестьянством помещичьих хозяйств. Ночами перед
Самгиным развертывалась картина зимней, пуховой земли,
сплошь раскрашенной по белому огромными кострами
пожаров; огненные вихри вырывались точно из глубины
земной, и всюду, по ослепительно белым полям, от вулкана к
вулкану двигались, яростно шумя, потоки черной лавы -
толпы восставших крестьян. Самгин был уверен, что эта
фантастическая и мрачная, но красивая картина возникла
пред ним сама собою, почти не потребовав усилий его
воображения, и что она независима от картины, которую
подсказал ему Дьякон три года тому назад. Эта картина
говорит больше, другая сила рисует ее огненной кистью, - не
та сила восставшего мужика, о которой ежедневно пишут
газеты, явно - любуясь ею, а тайно, наверное, боясь. Нет, это
действует стихия сверхчеловеческая: заразив людей безумием
разрушения, она уже издевается над ними.
Порою Сам
...Закладка в соц.сетях
