Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...етил и
лицо ее, круглое, точно арбуз, окрашенное в лиловый цвет, так
же как ее руки, а личико повара было темное и похоже на
большую картофелину.
- Куда вы его, куда? - шопотом спросил Самгин. Старуха,
покрякивая и задыхаясь, ответила:
- Ничего, не беспокойтесь. У меня салазки припасены.
Медник отвезет. Он - услужливый...
Сойдя с лестницы, она взяла повара поперек тела, попыталась
поднять его на плечо и - не сладив, положила под ноги себе.
Самгин ушел, подумав:
"В другое время я бы помог ей".
Он уже так отупел, что виденное не взволновало его. Теперь
Анфимьевна лежала, задыхаясь, в своей комнате; за нею.
ухаживал небритый, седой фельдшер Винокуров, человек -
всегда трезвый, очень болтливый, но уважаемый всей улицей.
- Знаменитая своей справедливостью женщина,
замечательнейшая, - сипло говорил он. - Но - не вытянет.
Пневмония. Жаль. Старичье - умирает, молодежь - буянит.
Ох, нездорова Россия...
Дважды приходили солдаты, но стреляли они издали,
немного; постреляют безвредно и уйдут. Баррикада не
отвечала им, а медник посмеивался:
- Бесполезно патроны тратят, сукины сыны... И хвастливо
говорил:
- В старое бы время: ребята - в штыки! И успокоились бы
душеньки наши в пяток минут... Лаврушка нашел, что:
- Пули щелкают, как ложкой по лбу.
Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и частая
пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали
посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел
его в кухню облитого кровью, - ему прострелили левую руку
выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок
был в крови, - казалось, что с бока его содрана кожа. По
бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал,
стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану,
уговаривал его:
- Не дергайся. Стыдно.
Но Лаврушка, вздрагивая, изумленно выкатив глаза,
всхлипывал и бормотал:
- Ой, больно! Ну, и больно же, ой, господи! Да - не троньте
же... Как я буду жить без руки-то? - с ужасом спрашивал он,
хватая здоровой рукой плечо студента; гладя, пощупывая
плечо и косясь мокрыми глазами на свою руку, он бормотал:
- Какой же революционер с одной-то рукой? Товарищ
Панфилов - отрежут руку?
Но вечером он с подвязанной рукой сидел за столом, пил чай
и жаловался Якову:
- Больно долго не побеждаем, товарищ! Нам бы не ждать, а
броситься бы на них всем сразу, сколько тысяч есть, и забрать
в плен.
Яков совершенно серьезно говорил ему:
- Так оно и будет. Обязательно бросимся, и - крышка им!
Только вот тебе, душечка, руку надо залечить.
Первый раз Клим Самгин видел этого человека без башлыка и
был удивлен тем, что Яков оказался лишенным каких-либо
особых примет. Обыкновенное лицо, - такие весьма часто
встречаются среди кондукторов на пассажирских поездах, -
только глаза смотрят как-то особенно пристально. Лица
Капитана и многих других рабочих значительно характернее.
"Почему же командует этот?" - подумал Самгин, но ответа на
вопрос свой не стал искать. Он чувствовал себя сброшенным и
в плену, в нежилом доме.
Теперь, когда Анфимьевна, точно головня, не могла ни
вспыхнуть, ни угаснуть, а день и ночь храпела, ворочалась,
скрипя деревянной кроватью, - теперь Настя не во-время
давала ему чай, кормила все хуже, не убирала комнат и
постель. Он понимал, что ей некогда служить ему, но все же
было обидно и неудобно.
Становилось холоднее. По вечерам в кухне собиралось греться
человек до десяти; они шумно спорили, ссорились, говорили о
событиях в провинции, поругивали петербургских рабочих,
жаловались на недостаточно ясное руководительство партии.
Самгин, не вслушиваясь в их речи, но глядя на лица этих
людей, думал, что они заражены верой в невозможное, -
верой, которую он мог понять только как безумие. Они
продолжали к нему относиться всё так же, как к человеку,
который не нужен им, но и не мешает.
Уже давно никто не посещал его, - приятели Варвары, должно
быть, боялись ходить в улицу, где баррикады. Любаша Сомова
тоже исчезла. Он чувствовал, что с каждым днем тупеет, его
изнуряла усталость. Вечерами, поздно, выходил на улицу,
вслушивался в необыкновенную, непостижимую тишину, -
казалось, что день ото дня она становится все более густой,
сжимается плотней и - должна же она взорваться! Иначе -
сойдешь с ума. Обе баррикады, и в улице и в переулке,
обросли снегом; несмотря на протесты медника, их все-таки
облили водой. Теперь они были глыбами льда, а формою
похожи на лодки, килем вверх. Поливали водой обыватели; в
переулке дважды выплеснули на баррикаду помои.
Как-то вечером подошли человек пять людей с ружьями и
негромко заговорили, а Лаврушка, послушав, вдруг огорченно
закричал:
- Ну, уж - нет! Это - наша баррикада, мы не уйдем! Ишь вы
какие!
А утром Настя, подавая чай, сказала:
- Анфиньевна - кончилась... скончалась.
Самгин молча развел руками, а горничная спросила:
- Что же делать с ней? Ночью я буду бояться ее, да и нельзя
держать в тепле. Позвольте в сарай вынести?
- Очень хорошо, - сказал он. Ему послышалось, что девушка
говорит строптиво, но, наклонясь над столом, он услышал
тихое всхлипыванье.
- Ну, что же плакать? - не глядя на нее, заговорил он. -
Анфимьевна... очень стара! Она была исключительно
примерная...
- Клим Иванович, - услышал он горестный возглас, - наши
говорят, что из Петербурга гвардию прислали с большими
пушками...
Самгин поднял голову. Настя, прикрывая рот передником и
всхлипывая, говорила вполголоса, жалобно:
- Перебьют наших из пушек-то. Они спорят: уходить или
драться, всю ночь спорили. Товарищ Яков за то, чтоб уходить
в другое место, где наших больше... Вы скажите, чтоб уходили.
Калягину скажите, Мокееву и... всем!
- Да, конечно, я - скажу! - обещал Самгин очень бодрым
тоном, который даже удивил его. - Да, да, против пушек, -
если это верно...
- Верно! Вчера на Николаевском вокзале машинистов
расстреливали, - жаловалась Настя.
- Н-ну, зачем же машинистов? - раздумчиво сказал Самгин. -
О машинистах, разумеется, неверно. Но отсюда надо уходить.
- Вы идите, я поговорю...
Он быстро выпил стакан чаю, закурил папиросу и прошел в
гостиную, - неуютно, не прибрано было в ней. Зеркало
мельком показало ему довольно статную фигуру человека за
тридцать лет, с бледным лицом, полуседыми висками и
негустой острой бородкой. Довольно интересное и даже как
будто новое лицо. Самгин оделся, вышел в кухню, - там сидел
товарищ Яков, рассматривая синий ноготь на большом пальце
голой ноги.
- Лаврушка прикладом ударил нечаянно, - ответил он на
вопрос Клима, пощупав ноготь и морщась. - Гости приехали,
Семеновский полк, - негромко сообщил он. - Что будем
делать - спрашиваете? Драться будем.
- Против пушек, - напомнила Настя, разрезая на столе
мерзлый кочан капусты.
- Пушка - инструмент, кто его в руки возьмет, тому он и
служит, - поучительно сказал Яков, закусив губу и натягивая
на ногу сапог; он встал и, выставив ногу вперед, критически
посмотрел на нее. - Значит, против нас двинули царскую
гвардию, при-виле-ги-ро-ванное войско, - разломив длинное
слово, он усмешливо взглянул на Клима. - Так что... - тут
Яков какое-то слово проглотил, - так что, любезный хозяин,
спасибо и не беспокойтесь: сегодня мы отсюда уйдем.
- Я не беспокоюсь, - заявил Самгин.
- Н-ну, как же это? Все беспокоятся.
- Куда же вы? - спросил Самгин.
- На Пресню. Оттуда и треснем. Или - сами там треснем.
Закрыв один глаз, другим он задумчиво уставился в затылок
Насти. Самгин понял, что он - лишний, и вышел на двор. Там
Николай заботливо подметал двор новой метлой; давно уже он
не делал этого. На улице было тихо, но в морозном воздухе
огорченно звенел голос Лаврушки.
- Я же говорил: пушки-то на Ходынке стоят, туда и надо было
идти и все испортить, а мы тут сидели.
Из ворот соседнего дома вышел Панфилов в полушубке и в
шапке, слишком большой для его головы.
- Адрес - помнишь? Ну, вот. И сиди там смирно. Хозяйка -
доктор, она тебе руку живо вылечит. Прощай.
Лаврушка быстро пошел в сторону баррикады и скрылся за
нею; студент, поправив шапку, посмотрел вслед ему и,
посвистывая, возвратился на двор.
День был серенький, холодный и молчаливый. Серебряные,
мохнатые стекла домов смотрели друг на друга прищурясь, -
казалось, что все дома имеют физиономии нахмуренно
ожидающие. Самгин медленно шагал в сторону бульвара,
сдерживая какие-то бесформенные, но тревожные мысли,
прерывая их.
"Лаврушку, очевидно, прячут... Странная фигура этот Яков..."
Дойдя до изгиба улицы, он услыхал впереди чей-то бодрый,
удовлетворенно звучавший голос:
- Молодец к молодцу. Человек сорок, офицер верхом. Самгин
вернулся домой и, когда подходил к воротам, услышал первый
выстрел пушки, он прозвучал глухо и не внушительно, как
будто хлопнуло полотнище ворот, закрытое порывом ветра.
Самгин даже остановился, сомневаясь - пушка ли? Но вот
снова мягко и незнакомо бухнуло. Он приподнял плечи и
вошел в кухню. Настя, работая у плиты, вопросительно
обернулась к нему, открыв рот.
- Да, стреляют из пушки, - сказал он, проходя в комнаты. В
столовой неприятно ныли верхние, не покрытые инеем стекла
окон, в трубе печки гудело, далеко над крышами кружились
галки и вороны, мелькая, точно осенний лист.
"Косвенное... и невольное мое участие в этом безумии будет
истолковано как прямое", - подумал Самгин, разглядывая
черную сеть на облаках и погружаясь в состояние дремоты.
- Расчет дайте мне, Клим Иваныч, - разбудил его знакомо
почтительный голос дворника; он стоял у двери прямо, как
солдат, на нем был праздничный пиджак, по жилету
извивалась двойная серебряная цепочка часов, волосы
аккуратно расчесаны и блестели, так же как и ярко
начищенные сапоги.
- Куда вы? - сонно спросил Самгин.
- В деревню.
"Усадьбы поджигать", - равнодушно подумал Самгин, как о
деле - обычном для Николая, а тот сказал строгим голосом:
- Народ бьют. Там, - он деревянно протянул руку, показывая
пальцем в окно, - прохожему прямо в глаза выстрелили.
Невозможное дело.
"Но ведь ты тоже убил", - хотелось сказать Самгину, однако
он промолчал, пристально разглядывая благообразное, прежде
сытое, тугое, а теперь осунувшееся лицо Николая; волосы
небогатой, но раньше волнистой бороды его странно обвисли
и как-то выпрямились. И все тем же строгим голосом он
говорил:
- Анфимьевну-то вам бы скорее на кладбище, а то - крысы ее
портят. Щеки выели, даже смотреть страшно. Сыщика из сада
товарищи давно вывезли, а Егор Васильич в сарае же. Стену в
сарае поправил я. Так что все в порядке. Никаких следов.
Получив документ и деньги, он ушел, коротко, с поклоном,
сказав:
- Прощайте.
"Страшный человек", - думал Самгин, снова стоя у окна и
прислушиваясь. В стекла точно невидимой подушкой били. Он
совершенно твердо знал, что в этот час тысячи людей стоят
так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе не
может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было
непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких
толчков воздуха, а на крыше точно снег шуршал, как шуршит
он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно быть, в
разных концах города. Паузы между выстрелами были
тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли чаще,
непрерывней, не мучили бы людей, которые ждут конца.
Самгин, уставая, садился к столу, пил чай, неприятно теплый,
ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна.
Как-то вдруг в комнату точно с потолка упала Любаша
Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос,
посыпались путаные слова:
- Что же у вас делается? Как это вы допустили? Почему не
взорваны мосты на Николаевской? - спрашивала она. Лицо у
нее было чужое, старенькое, серое, губы тоже серые, под
глазами густые тени, - она ослепленно мигала.
- С баррикад уходят? Это Исполнительный комитет приказал,
да? Не знаешь?
Самгину было немножко жаль эту замученную девицу, в
чужой шубке, слишком длинной для нее, в тяжелых серых
ботиках, - из-под платка на голове ее выбивались
растрепанные и, видимо, давно не мытые пряди волос.
- Ой, если б ты знал, что делается в провинции! Я была в
шести городах. В Туле... Сказали - там семьсот винтовок,
патроны, а... ничего нет! В Коломне меня едва не... едва
успела убежать... Туда приехали какие-то солдаты... ужас! Дай
мне кусок чего-нибудь...
Она взяла хлеб, откусила немножко и, бросив на стол, закрыла
глаза, мотая головой.
- Все-таки... Не может быть! Победим! Голубчик, мне
совершенно необходимо видеть кого-нибудь из комитета... И
нужно сейчас же в два места. В одно сходи ты, - к Гогиным,
хорошо?
Самгин не мог отказать и кивнул головою, а она, пережевывая
хлеб, бормотала:
- В Миусах стреляют из пушки. Ужасно мало людей на
улицах! Меня остановили тут на углу, - какие-то болваны,
изругали. Мы выйдем вместе, ладно?
- Боишься? - спросил Самгин ее и себя.
- У меня маленький браунинг, - сказала она, - стрелять
научилась, но патронов осталось только три. У тебя есть
браунинг?
- Нет, - отдал чистить...
- Идем, Климуша, темнеет...
Да, стекла в окнах стали парчовыми. На улице Любаша,
посмотрев в небо, послушав, снова заговорила:
- Не стреляют. Может быть... Ах, как мало оружия у нас! Но
все-таки рабочие победят, Клим, вот увидишь! Какие люди!
Ты Кутузова не встречал?
Подняв голову, глядя под очки Самгина, она сказала, улыбаясь
так, что, тотчас помолодев, снова стала прежней, розовощекой
Любашей:
- Знаешь, я с ним... мы, вероятно...
Договорить она не успела. Из-за угла вышли трое, впереди -
высокий, в черном пальто, с палкой в руке; он схватил
Самгина за ворот и негромко сказал;
- Обыскивайте.
Немного выше своих глаз Самгин видел черноусое,
толстощекое лицо, сильно изрытое оспой, и на нем уродливо
маленькие черные глазки, круглые и блестящие, как пуговицы.
Видел, как Любаша, крикнув, подскочила и ударила кулаком в
стекло окна, разбив его.
- Держи девку, - скомандовал черноусый, встряхивая Клима.
Самгин задыхался, хрипел; ловкие руки расстегнули его
пальто, пиджак, шарили по карманам, сорвали очки, и
тяжелая ладонь, с размаха ударив его по уху, оглушила.
- Оружья - нет, - сказал веселый и чем-то довольный
тенористый голос, а третий, хриплый, испуганно и яростно
крикнул:
- Брось, подлая! Саша!
Рябой, оттолкнув Самгина, ударил его головою о стену,
размахнулся палкой и еще дважды быстро ударил по руке, по
плечу. Самгин упал, почти теряя сознание, но слышал выстрел
и глухой возглас:
- Са-аша, бей!
Кто-то охнул, странным звуком, точно рыгая, - рябой дико
выругался, пнул Самгина в бок ногою и побежал, за ним, как
тень его, бросился еще кто-то.
Открыв глаза, Самгин видел сквозь туман, что к тумбе
прислонился, прячась, как зверушка, серый ботик Любаши, а
опираясь спиной о тумбу, сидит, держась за живот руками,
прижимая к нему шапку, двигая черной валяной ногой,
коротенький человек, в мохнатом пальто; лицо у него
тряслось, вертелось кругами, он четко и грустно говорил:
- Убила, дура... Пропал-Опрокинулся на бок и, все прижимая
одною рукой шапку к животу, схватился другою за тумбу,
встал и пошел, взывая:
- Саш-ша! Василь... - И пронзительно женским голосом
взвизгнул:
- Эх, господи!..
Когда он обогнул угол зеленого одноэтажного дома, дом
покачнулся, и из него на землю выпали люди. Самгин снова
закрыл глаза. Как вода из водосточной трубы,. потекли голоса:
- Напрасно ты, Лиза, суешься...
- Молчите! До утра она полежит у нас.
- Вы ранены?
- Должна же ты знать, как теперь опасно...
- Вы можете встать?
Самгин не знал - может ли, но сказал:
- Хорошо.
Он легко, к своему удивлению, встал на ноги, пошатываясь,
держась за стены, пошел прочь от людей, и ему казалось, что
зеленый, одноэтажный домик в четыре окна все время
двигается пред ним, преграждая ему дорогу. Не помня, как он
дошел, Самгин очнулся у себя к кабинете на диване; пред ним
стоял фельдшер Винокуров, отжимая полотенце в
эмалированный таз.
- На что жалуетесь? - спросил он; голос его донесся издали,
глухо; Самгин не ответил, соображая:
"Неужели я - оглох?"
- Разрешите взглянуть - какие повреждения, - сказал
фельдшер, присаживаясь на диван, и начал щупать грудь, бока;
пальцы у него были нестерпимо холодные, жесткие, как
железо, и острые.
- Падение или, так сказать, нападение ближних?
- Оставьте меня в покое, - попросил Самгин, но фельдшер,
продолжая щупать голову, бормотал:
- Ох, уж эти ближние... Больно?
Крепко стиснув зубы, Самгин молчал, - ему хотелось ударить
фельдшера ногой в живот, но тот встал, сказав:
- Как будто - все в порядке.
- Оставьте меня, - попросил Самгин.
- Правильно, - согласился фельдшер. - Вам нужен покой.
Горничную я послал за вашей супругой.
Он ушел, и комната налилась тишиной. У стены, на
курительном столике горела свеча, освещая портрет Щедрина
в пледе; суровое бородатое лицо сердито морщилось,
двигались брови, да и вое, все вещи в комнате бесшумно
двигались, качались. Самгин чувствовал себя так, как будто он
быстро бежит, а в нем все плещется, как вода в сосуде, -
плещется и, толкая изнутри, еще больше раскачивает его.
"Сомова должна была выстрелить в рябого, - соображал он. -
Страшно этот, мохнатый, позвал бога, не докричавшись до
людей. А рябой мог убить меня".
На диване было неудобно, жестко, болел бок, ныли кости
плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно
попробовал встать, - резкая боль рванула плечо, ноги
подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока боль
притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека
отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и,
потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо
регистратора в окружном суде, человека, которого часто
одолевали флюсы.
Пришла Настя, сказала:
- Барыня будут завтра утром. - И другим голосом добавила:
- Ой, как изуродовали вас...
И, должно быть, желая утешить, прибавила:
- Всех начали бить.
- Ванну сделайте, - сердито приказал Самгин.
Через час, сидя в теплой, ласковой воде, он вспоминал:
кричала Любаша или нет? Но вспомнил только, что она
разбила стекло в окне зеленого дома. Вероятно, люди из этого
дома и помогли ей.
"Если б она выстрелила в рябого, - ничего бы не было. Рябой,
конечно, не хулиган, не вор, а - мститель".
Мелкие мысли налетели, точно стая галок.
На другой день он проснулся рано и долго лежал в постели,
куря папиросы, мечтая о поездке за границу. Боль уже не так
сильна, может быть, потому, что привычна, а тишина в кухне
и на улице непривычна, беспокоит. Но скоро ее начали
раскачивать толчки с улицы в розовые стекла окон, и за
каждым толчком следовал глухой, мощный гул, не похожий на
гром. Можно было подумать, что на небо, вместо облаков,
туго натянули кожу и по коже бьют, как в барабан,
огромнейшим кулаком.
"Это - очень большие -пушки", - соображал Самгин и
протестующе, вполголоса сказал: - Это - гадость!
Он соскочил на пол, едва не закричав от боли, начал
одеваться, но снова лег, закутался до подбородка.
"Это безумие и трусость - стрелять из пушек, разрушать дома,
город. Сотни тысяч людей не ответственны за действия
десятков".
Гневные мысли возбуждали в нем странную бодрость, и
бодрость удивляла его. Думать мешали выстрелы, боль в плече
и боку, хотелось есть. Он позвонил Насте несколько раз,
прежде чем она сердито крикнула из столовой:
- Да - подаю же!
Когда он вышел в столовую, Настя резала хлеб на доске буфета
с такой яростью, как однажды Анфимьевна - курицу: нож был
тупой, курица, не желая умирать, хрипела, билась.
"А, господь с тобой", - крикнула Анфимьевна и отрубила
курице голову.
- Где стреляют? - спросил Самгин.
- На Пресне.
Ответила Настя крикливо, лицо у нее было опухшее, глаза
красные.
- Там людей убивают, а они - улицу метут... Как перед
праздником, все одно, - сказала она, уходя и громко топая
каблуками,
Самгин езде в спальне слышал какой-то скрежет, - теперь,
взглянув в окно, он увидал, что фельдшер Винокуров, повязав
уши синим шарфом, чистит железным скребком панель, а
мальчик в фуражке гимназиста сметает снег метлою в кучки;
влево от них, ближе к баррикаде, работает еще кто-то.
Работали так, как будто им не слышно охающих выстрелов. Но
вот выстрелы прекратились, а скрежет на улице стал слышнее,
и сильнее заныли кости плеча.
"Неужели - всё?"
Часы в столовой показывали полдень. Бухнуло еще два раза,
но не так мощно и где-то в другом месте.
"Винокуров и вообще эти... свиньи, конечно, укажут на
соседей, которые... у которых грелись рабочие".
Точно резиновый мяч, брошенный в ручей, в памяти плыл,
вращаясь, клубок спутанных мыслей и слов.
"Пули щелкают, как ложкой по лбу", - говорил Лаврушка. "Не
в этот, так в другой раз", - обещал Яков, а Любаша
утверждала: "Мы победим".
У ворот своего дома стоял бывший чиновник казенной палаты
Ивков, тайный ростовщик и сутяга, - стоял и смотрел в небо,
как бы нюхая воздух. Ворон и галок в небе сегодня
значительно больше. Ивков, указывая пальцем на баррикаду,
кричит что-то и смеется, - кричит он штабс-капитану
Затёсову, который наблюдает, как дворник его, сутулый
старичок, прилаживает к забору оторванную доску.
"Уверены, что все уже кончено".
Пушки молчали, но тишина казалась подозрительной,
вызывала такое дергающее ощущение, точно назревал нарыв.
И было непривычно, что в кухне тихо.
Самгин почти обрадовался, когда под вечер пришла румяная,
оживленная Варвара. Она умеренно и не обидно улыбнулась,
посмотрев на его лицо, и, торопливо расспрашивая,
перекрестилась.
- О боже мой... Вот ужас! Ты посылал спросить, как чувствует
себя Сомова?
- Некого посылать.
- Попросил бы фельдшера. Ну, все равно. Я сама. Ах, милый
Клим... какие дни!
Вела она себя так, как будто между ними не было ссоры, и
даже приласкалась к нему, нежно и порывисто, но тотчас
вскочила и, быстро расхаживая по комнате, заглядывая во все
углы, брезгливо морщась, забормотала:
- Боже, какой беспорядок, пыль, грязь! Впрочем, у Ряхиных -
тоже...
Покраснев, щупая пальцами пуговицы кофты и некрасиво
широко раскрыв зеленые глаза, она подошла к Самгину.
- У них - чорт знает что! Все, вдруг - до того распоясались,
одичали - ужас! Тебе известно, что я не сентиментальна, и
эта... эта...
Передохнув, понизив голос, договорила:
- Революция мне чужда, но они - слишком! Ведь еще
неизвестно, на чьей стороне сила, а они уже кричат: бить,
расстреливать, в каторгу! Такие, знаешь... мстители! А этот
Стратонов - нахал, грубиян, совершенно невозможная фигура!
Бык...
Она вспотела от возбуждения, бросилась на диван и,
обмахивая лицо платком, закрыла глаза. Пошловатость ее слов
Самгин понимал, в искренность ее возмущения не верил, но
слушал внимательно.
- А этот Прейс - помнишь, маленький еврей?
- Да, да, - сказал Клим.
- Ах, эти евреи! - грозя пальцем, воскликнула она. - Вот кому
я не верю! Мстительный народ; совершенно не могут забыть о
погромах! Между прочим, он все-таки замечательно страстно
говорит, этот Прейс, отличный оратор! "Мы, говорит, должны
быть благодарны власти за то, что она штыками охраняет нас
от ярости народной", - понимаешь? Потом, еще Тагильский,
товарищ прокурора, кажется, циник и, должно быть,
венерический больной, - страшно надушен, но все-таки
пахнет йодоформом... "Нечто среднее между клоуном и
палачом", - сказала про него сестра Ряхина, младшая,
дурнушка такая...
Порывшись в кармане, она достала маленькую книжку.
- Вот, я даже записала два, три его парадокса, например:
"Торжество социальной справедливости будет началом
духовной смерти людей". Как тебе нравится? Или:
"Начало и конец жизни - в личности, а так как личность
неповторима, история - не повторяется". Тебе скучно? - вдруг
спросила она.
- Нет, напротив, - ответил Клим.
Но она уже снова забегала по комнате:
- Ужасающе запущено все! Бедная Анфимьевна! Все-таки
умерла. Хотя это - лучше для нее. Она такая дряхлая стала. И
упрямая. Было бы тяжело держать ее дома, а отправлять в
больницу - неловко. Пойду взглянуть на нее.
Ушла. Несмотря на боль в плече, Самгин тряхнул головой,
точно вытряхивая из нее пыль.
"Нет, она - невозможна! Не могу я с ней".
Варвара возвратилась через несколько минут, бледная, с
болезненной гримасой на длинном лице.
- Как ее объели крысы, ух! - сказала она, опускаясь на диван.
- Ты - видел? Ты - посмотри! Ужас! Вздрогнув, она затрясла
головой.
- На улице что-то такое кричат... И, подвинувшись к Самгину,
положила руку на колено его:
- Знаешь, я хочу съездить за границу. Я так устала, Клим, так
устала!
- Неплохая мысль, - сказал он, прислушиваясь и думая:
"Какая она все-таки жалкая! И - лживая. Нежничает, потому
что за границу едет, наверное, с любовником".
- Я уже не молода, - созналась Варвара, вздохнув.
- Подожди-ка!
Самгин встал, подошел к окну - по улице шли, вразброд,
солдаты; передний что-то кричал, размахивая ружьем. Самгин
вслушался - и понял:
- Закрывай двери, ворота, форточки, эй, вы! Закрывай -
стрелять будем!
Клим отодвинулся за косяк. Солдат было человек двадцать;
среди них шли тесной группой пожарные, трое - черные, в
касках, человек десять серых - в фуражках, с топорами за
поясом. Ехала зеленая телега, мотали головами толстые
лошади.
- Куда они идут? - шопотом спросила Варвара, прижимаясь к
Самгину; он посторонился, глядя, как пожарные, сняв с телеги
лома, пошли на баррикаду. Застучали частые удары,
затрещало, заскрипело дерево.
- Ах, вот что! - вскричала Варвара.
Самгин видел, как отскакивали куски льда, обнажая остов
баррикады, как двое пожарных, отломив спинку дивана,
начали вырывать из нее мочальную набивку, бросая комки ее
третьему, а он, стоя на коленях, зажигал спички о рукав
куртки; спички гасли, но вот одна из них расцвела, пожарный
сунул ее в мочало, и быстро, кудряво побежали во все стороны
хитренькие огоньки, исчезли и вдруг собрались в красный
султан; тогда один пожарный поднял над огнем бочку,
вытряхнул из нее солому, щепки; густо заклубился серый дым,
- пожарный поставил в него бочку, дым стал более густ, и
затем из бочки взметнулось густокрасное пламя. На улице
стало весело и шумно, дом напротив разрумянился,
помолодел, пожарные и солдаты тоже помолодели, сделались
тоньше, стройней. Залоснились, точно маслом облитые,
бронзовые кони с красными глазами. Удивительно легко
выламывали из ледяного холма и бросали в огонь кресла,
сундук, какую-
...Закладка в соц.сетях
