Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...запахнув капот на груди, она громко сказала:
- Делиться надобно не пакостью, а радостью...
- Довольно, - повторил Самгин, подходя к ней.
- Оставь, расстроил ты меня и... устала я! Вздохнув, она
скучно взглянула за плечо его, мимо лица.
- Надеялась, - попраздную с тобою! А - не вышло... Ты - иди.
Уж очень я... не в духе! И - поздно уже. Иди, пожалуйста!
Самгин ушел, не сказав ни слова, надеясь, что этим обидит ее
или заставит понять, что он - обижен. Он действительно
обиделся на себя за то, что сыграл в этой странной сцене
глупую роль.
"Черт меня дернул говорить с нею! Она вовсе не для бесед.
Очень пошлая бабенка", - сердито думал он, раздеваясь, и лег
в постель с твердым намерением завтра переговорить с
Мариной по делу о деньгах и завтра же уехать в Крым.
Но утром, когда он пил чай, явился Дронов.
Всем существом своим он изображал радость, широко
улыбался, показывая чиненные золотом зубы, быстро катал
шарики глаз своих по лицу и фигуре Самгина, сучил ногами,
точно муха, и потирал руки так крепко, что скрипела кожа.
Стертое лицо его напоминало Климу людей сновидения, у
которых вместо лица - ладони.
- Постарел ты, Самгин, седеешь, и волос редковат, - отметил
он и добавил с дружеским упреком: - Рановато! Хотя время
такое, что даже позеленеть можно.
Самгин предложил ему чаю, но Дронов попросил вина.
- Тут есть беленькое, "Грав", - очень легкое и милое! Сырку
опроси, а потом - кофеишко закажем, - бойко внушал он. - Ты
- извини, но я почти не спал ночью, после концерта - ужин, а
затем - драма: офицер с ума спятил, изрубил шашкой
полицейского, ранил извозчика и ночного сторожа и вообще -
навоевал!
- Весело рассказываешь, - отметил Самгин, усмехаясь;
Дронов покосился на него прищуренным глазом и, почесывая
бритый подбородок, сказал очень просто:
- Я, брат, циником становлюсь. Жизнь всего успешнее
обучает цинизму.
И, потянув носом, он добавил, тоже усмехаясь:
- Теперь, когда ее взболтали, она - гнильем пахнет. Не
чувствуешь?
- Нет, - ответил Самгин, думая, что, если рассказать ему, как
вел себя, что говорил поручик в поезде, - Дронов напишет об
этом и все опошлит.
- Не чувствуешь? - повторил Дронов и, приятельски заказав
слуге вино, сыр, кофе, - зевнул.
- А знаешь, - здесь Лидия Варавка живет, дом купила.
Оказывается - она замужем была, овдовела и - можешь
представить? - ханжой стала, занимается религиознонравственным
возрождением народа, это - дочь цыганки и
Варавки! Анекдот, брат, - верно? Богатая дама. Ее тут
обрабатывает купчиха Зотова, торговка церковной утварью,
тоже, говорят, сектантка, но - красивейшая бабища...
Самгину неприятно было узнать, что Лидия живет в этом
городе, и захотелось расспросить о Марине.
- В каком смысле - обрабатывает, - в сектантском?
- Чорт ее знает! Вот - заставила Лидию купить у нее дом, -
неохотно, снова зевнув, сказал Дронов, вытянул ноги, сунул
руки в карманы брюк и стремительно начал спрашивать:
- Ну, что у вас там, в центре? По газетам не поймешь: не то -
все еще революция, не то - уже реакция? Я, конечно, не о том,
что говорят и пишут, а - что думают? От того, что пишут,
только глупеешь. Одни командуют: раздувай огонь, другие -
гаси его! А третьи предлагают гасить огонь соломой...
- А сам ты как думаешь? - спросил Клим; он не хотел
говорить о политике и старался догадаться, почему Марина,
перечисляя знакомых, не упомянула о Лидии?
- Как думаю я? - переспросил Дронов, налил вина, выпил,
быстро вытер губы платком, и все признаки радости исчезли с
его плоского лица; исподлобья глядя на Клима, он жевал
губами и делал глотательные движения горлом, как будто его
тошнило. Самгин воспользовался паузой.
- Все-таки: что же такое - эта? Зотова?
- А... зачем она тебе?
Клим сказал, что приехал он по делу своего доверителя с
Зотовой.
- Угу, - отозвался Дронов. - Нашел время судиться доверитель
твой! Чокнемся!
Сладостно прикрыв глаза, Дронов высосал вино и вздохнул:
- Зотова? Красива, богата, говорят - умна и якобы недоступна
вожделениям плоти, пользуется в городе почетом, а в общем -
темная баба! Муж у нее, говорят, был каким-то
доморощенным философом, сектантом и ростовщиком,
разорил кого-то вдребезги, тот - застрелился. Ты про нее
Лидию опроси, - сказал он, пожимаясь, точно ему стало
холодно. - Она Лидию, наверно, обирает. Лидия ведь богата -
у-у! Я у нее денег просил на издательство, - мечта моя - книги
издавать! Согласилась, обещала, но эта, Зотова, видимо,
запретила ей. Ну - чорт с ними! Денег я достану. Нет, ты мне
скажи: будет у нас конституция?
- Будет, - обещал Самгин, не глядя на него.
- Так...
Дронов приподнялся, подогнул под себя ногу, сел на нее и
несколько секунд присматривался к лицу Самгина, покусывая
губы, играя цепочкой часов; потом - опросил:
- А тебе она - нужна? Конституция?
- Странный вопрос.
- Нет, - серьезно?
- Шаг вперед, - нехотя сказал Самгин, пожимая плечами.
- И - далеко вперед? - назойливо добивался Дронов. Клим,
разливая вино по стаканам, ответил не сразу:
- Увидим.
- Осторожно (жазаво, - вздохнул Дронов. - А я, брат, что-то
"е верю в благополучие. Россия - страна не-бла-го-по-лу-чная,
- произнес он, напомнив тургеневского Пигасова. - Насквозь
неблагополучная. И правят в ней не Романовы, а Карамазовы.
Бесы правят. "Закружились бесы разны".
"Пьянеет", - отметил Самгин.
Лицо Дронова расплылось, он сопел, трепетали ноздря, уши
налились кровью и вспухли.
- Томилина помнишь? Вещий человек. Приезжал сюда читать
лекцию "Идеал, действительность и "Бесы" Достоевского".
Был единодушно освистан. А в Туле или в Орле его даже бить
хотели. Ты что гримасничаешь?
- Голова болит.
- Бек или мек?
- Я перестал заниматься политикой.
Ответ Самгина или равнодушие ответа как будто отрезвили
Дронова, - он вынул золотые часы и, глядя на них, сказал
очень просто и трезво:
- Да, ты - не из тех рыб, которые ловятся на блесну! Я - тоже
не из них. Томилин, разумеется, каталог книг, которые никто
не читает, н самодовольный идиот. Пророчествует - со страха,
как вое пророки. Ну и - к черту его!
Раскачивая часы на цепочке и задумчиво глядя в лицо
Самгина, он продолжал:
- Однако - в какой струе плыть? Вот мой вопрос, откровенно
говоря. Никому, брат, не верю я. И тебе не верю. Политикой
ты занимаешься, - все люди в очках занимаются политикой.
И, затем, ты адвокат, а каждый адвокат метит в Гамбетты и
Жюль Фавры.
- Это остроумно, - сказал Самгин, находя, что надо же сказать
что-нибудь.
Дронов встал, посмотрел на свои ноги в гамашах.
- Вижу, что ты к беседе по душам не расположен, -
проговорил он, усмехаясь. - А у меня времени нет растрясти
тебя. Разумеется, я - понимаю: конспирация! Третьего дня
Инокова встретил на улице, окликнул даже его, но он меня не
узнал будто бы. Н-да. Между нами - полковника-то Васильева
он ухлопал, - факт! Ну, что ж, - прощай, Клим Иванович!
Успеха! Успехов желаю.
Казалось, что Дронов не ушел, а расплылся в воздухе серым,
жирненьким дымом.
"Маленький негодяй хочет быть большим, но чего-то боится",
- решил Самгин, толкнув коленом стул, на котором сидел
Дронов, и стал тщательно одеваться, собираясь к Марине.
"Она тоже говорила о страхе жизни", - вспомнил он, шагая
под серебряным солнцем. Город, украшенный за ночь снегом,
был удивительно чист и необыкновенно, ласково скучен.
Магазин Мариаы был наполнен блеском еще более
ослепительным, как Суд-то всю церковную утварь усердно
вычистили мелом. Особенно резал глаза Христос, щедро и
весело освещенный солнцем, позолоченный, кокетливо
распятый на кресте черного мрамора. Марина продавала
старику в полушубке золотые нательные крестики, он
задумчиво пересыпал их из горсти в горсть, а она говорила
ему ласково и внушительно:
- О предметах священных много торговаться - нехорошо!
- Да ведь со мною покупатель-то будет торговаться? -
опросил старик, покачивая головой. - Ему тоже охота
священный-то подешевле купить...
Тем же ласковым тоном, каким она говорила с покупателем,
Марина сказала Самгину:
- Проходите, пожалуйста, туда!
Комната за магазином показалась Климу давно и до
мельчайших подробностай знакомой. Это было так странно,
что лотребовада объяснения, однако Самгин не нашел его.
"Зрительная память у тяеня не так хороша", - -подумал он.
Лепообразвый отрок плотно прикрыл дверь из магазина, - это
придало комнате еще более неприятную затаенность. Теплый,
духовитый сумрак тоже был неприятен.
"Темная баба.", - вспомнил Клим отзыв Дронова и
презрительно ствдумал: "Как муха, на всем оставляет свой
грязный след".
Явилась Марина, побрякивая ключами; он тотчас же рассказал
ей, зачем пришел, а она, внимательно выслушав его, лениво
сказала-:
- Алеша-то Гогин, должно быть, не знает, что арест на деньги
наложен был мною по просьбе Кутузова. Ладно, это я устрою,
а ты мне поможешь, - к своему адвокату я не хочу обращаться
с этим делом. Ты - что же, - в одной линии со Степаном?
- Не совсем, - сказал Самгин. - Помогаю чем могу.
- Сочувствуешь, - сказала она, как бы написав слово крупным
почерком, и объяснила его сама себе: - Сочувствовать -
значит чувствовать наполовину. Чайку выпьем?
Она пощупала бок самовара, ткнула пальцем в кнопку звонка
и, когда в дверь заглянул отрок, сказала:
- Подогрей, Мишка!
Затем снова обратилась к Самгину:
- Около какой же правды греешься? Марксист все-таки?
- Экономическое его учение принимаю...
- Степан утверждает, что Маркса нужно принимать целиком
или уж лучше не беспокоить. Самгин, усмехаясь, спросил:
- Ты - не беспокоишь?
Она не успела ответить, - в магазине тревожно задребезжал
звонок. Самгин уселся в кресло поплотнее, соображая:
"Исповедовать хочет. Бабье любопытство..."
Он снова заставил себя вспомнить Марину напористой
девицей в желтом джерси и ее глупые слова: "Ношу джерси,
потому что терпеть не могу проповедей Толстого". Кутузов
называл ее Гуляй-город. И, против желания своего, Самгин
должен был признать, что в этой женщине есть какая-то
приятно угнетающая, теплая тяжесть.
"Простодушие? Искренность? Любопытный тип. Странно, что
она сохранила добрые отношения с Кутузовым".
В магазине мягкий басок вкрадчиво выпевал:
- Какой сияющий день послал нам господь и как гармонирует
природа с веселием граждан, оживленных духом свободы...
Затем басок стал говорить потише, а Марина твердо сказала:
- Сто тридцать пять, меньше - не могу.
- Городок у нас, почтеннейшая, маленький, прихожане -
небогаты, кругом - язычники, мордва.
- Не могу, - повторила Марина.
- Ох, какие большие деньги сто рублей! Самгин слушал и
улыбался. Красавец Миша внес яростно кипевший самовар и
поглядел на гостя сердитым взглядом чернобровых глаз, -
казалось, он хочет спросить о чем-то или выругаться, но
явилась Марина, говоря:
- Жестоко торгуются попы! Четвертый раз приходит, а сам -
из далекого уезда. Сколько денег проест, живя здесь.
Заваривая чай, она продолжала:
- Большая у меня охота побеседовать с тобой эдак, знаешь,
открыто, без многоточий, очень это нужно мне, да вот всё
мешают! Ты выбери вечерок, приди ко мне сюда или домой.
- С удовольствием, - сказал Самгин.
- Вот - завтра. Воскресенье, торгую до двух. Помню я тебя
человеком несогласным, а такие и есть самые интересные.
Самгин счел нужным предупредить, что едва ли он покажется
ей интересным.
- Ну, как же это? - ласково возразила она. - Прожил человек
половину жизни...
- Жизнь сводится, в сущности, к возне человека с самим
собою, - почти сердито, неожиданно для себя, произнес
Самгин, и это еще более рассердило его.
- Это - правда, - легко и просто согласилась Марина, как будто
она услыхала самые обыкновенные слова.
"Не поняла", - подумал он, хмурясь, дергая бородку и
довольный тем, что она отнеслась к его невольному
признанию так просто. Но Марина продолжала:
- "Восемьдесят тысяч верст вокруг самого себя", - как сказал
Глеб Иванович Успенский о Льве Толстом. А ведь это,
пожалуй, так и установлено навсегда, чтобы земля вращалась
вокруг солнца, а человек - вокруг духа своего.
Самгин посмотрел на нее вопросительно, ожидая какой-то
каверзы; она, подвинув ему чашку чая, вздохнула:
- Прелестный человек был Глеб Иванович! Я его видела, когда
он уже совсем духовно истлевал, а супруг мой близко знал его,
выпивали вместе, он ему рассказы свои присылал, потом они
разойтись в разуме.
Она усмехнулась, разглаживая ладонями юбку на коленях:
- На оттиске рассказа "Взбрело в башку" он супругу моему
написал: "Искал ты равновесия, дошел до мракобесия".
- Что значит: разошлись в разуме? - спросил Самгин, когда
она, замолчав, начала пить чай.
- Ну, - в привычках мысли, в направлении ее, - сказала
Марина, и брови ее вздрогнули, по глазам скользнула тень. -
Успенский-то, как ты знаешь, страстотерпец был и чувствовал
себя жертвой миру, а супруг мой - гедонист, однако не в
смысле только плотского наслаждения жизнью, а - духовных
наслаждений.
Глядя в ее потемневшие глаза, Клим требовательно произнес:
- Этого я не понимаю...
- Да, тебе трудно понять, - согласилась Марина. - Недаром ты
и лицом на Успенского несколько похож.
- Я? - удивленно спросил Самгин. - И лицом? Почему - и?
Разве ты думаешь, что я тоже - миру жертва?
- Ну, а кто - не жертва ему? - спросила Марина и вдруг сочно
рассмеялась, встряхнув головою так, что пышные каштановые
волосы пошевелились, кад дым. Сквозь смех она говорила:
- Да ты чего испугался? Ты меня дурочкой, какой в Петербурге
знал, - не вспоминай, я теперь по-другому дурочка.
- Я - не испугался, - пробормотал он, отодвигаясь, - но
согласись, что(tm)
Марина встала, протягивая руку:
- Значит - до завтра? К двум. Ну, - будь здоров! Провожая его,
она, в магазине, сказала:
- Слышал - офицер-то людей изрубил? Ужас какой!
- Да, - согласился. Самгин.
"Действительно - темная баба", - размышлял он, шагая по
улице в холодном сумраке вечера. Размышлял сердито и
чувствовал, что неприязненное любопытство перерождается в
серьезный и тревожный: интерес к этой женщине. Он
оправдывался пред кем-то:
"Всякого заинтересовала бы. Гедонизм. Чепуха какая-то.
Очевидно - много читала. Говорит в манере героинь Лескова.
О поручике вспомнила после всего и равнодушно. Другая бы
ужасалась долго. И - сентиментально... Интеллигентские
ужасы всегда и вообще сентиментальны... Я, кажется, не
склонен ужасаться. Не умею. Это - достоинство или
недостаток?"
Не желая видеть Дуняшу, он зашел в ресторан, пообедал там,
долго сидел за кофе, курил и рассматривал, обдумывал
Марину, но понятнее для себя не увидел ее. Дома он нашел
письмо Дуняши, - она извещала, что едет -петь на фабрику
посуды, возвратится через день. В уголке письма было очень
мелко приписано: "Рядом с тобой живет подозрительный, и к
нему приходил Судаков. Помнишь Судакова?"
Самгин разорвал записку на мелкие кусочки, сжег их в
пепельнице, подошел к стене, прислушался, - в соседнем
номере было тихо. Судаков и "подозрительный" мешали
обдумывать Марину, - он позвонил, пришел коридорный -
маленький старичок, весь в белом и седой.
"Какой... нереальный", - отметил Самгин. - Самовар и бутылку
красного вина, пожалуйста! Рядом со мной живет кто-нибудь?
- Ополдень изволили выехать на вокзал, - вежливо ответил
старичок.
Это было приятно слышать, и Самгин тотчас же вернулся к
Марине.
"Дурочка - по-другому"? Верует в бога. И, кажется,
иронизирует над собой. Неужели - в церковного бога? В
сущности, она, несмотря на объем ее, тоже - нереальна.
Необычна", - уступил он кому-то, кто хотел возразить.
Запах жженой бумаги вынудил его открыть форточку. В
разных местах города выли и лаяли на луну собаки. Луна
стояла над пожарной каланчой. - "Как точка над i", -
вспомнил Самгин стих Мюссе, - и тотчас совершенно
отчетливо представил, как этот блестящий шарик кружится,
обегая землю, а земля вертится, по спирали, вокруг солнца,
стремительно - и тоже по спирали - падающего в безмерное
пространство; а на земле, на ничтожнейшей точке ее, в
маленьком городе, где воют собаки, на пустынной улице, в
деревянной клетке, стоит и смотрит в мертвое лицо луны
некто Клим Самгин.
Стало холодно, - вздрогнув, он закрыл форточку.
Космологическая картина исчезла, а Клим Самгин остался, и
было совершенно ясно, что и это тоже какой-то нереальный
человек, очень неприятный и даже как бы совершенно чужой
тому, кто думал о нем, в незнакомом деревянном городе, под
унылый, испуганный вой собак.
"Суть в том, что я не могу найти в жизни точку, которая
притягивала бы меня всего целиком".
Стало жалко себя, и тогда он подумал:
"Это - свойство людей исключительно одаренных,
разнообразно талантливых".
"Но, может быть, - и свойство людей... разбитых ударами
действительности".
"Бездарных? Нет. Бездарность - это бесформенность,
неопределенность. Я - достаточно определенен".
Другой Самгин тоже угрюмо, но строго и почти грубо
возразил ему:
"Ты мог бы не делать таких глупостей, как эта поездка сюда.
Ты исполняешь поручение группы людей, которые мечтают о
социальной революции. Тебе вообще никаких революций не
нужно, и ты не веришь в необходимость революции
социальной. Что может быть нелепее, смешнее атеиста,
который ходит в церковь и причащается?"
Ccopa быстро принимала ожесточенный характер; вмешался
Самгин третий - Самгин мелких мыслей.
"О причастии говорила Дуняша..."
Самгин первый углублял мысли.
"Причаститься - значит признать и почувствовать себя частью
некоего целого, отказаться от себя. Возможно, что это
воображается, но едва ли чувствуется. Один из самообманов,
как "любовь к народу", "классовая солидарность".
"А - Степан Кутузов?"
"Он сам утверждал, что капиталистическое общество
разрушает социальный инстинкт".
"Он - делает, "делающий - это верующий".
"Он делает не то, что все, а против всех. Ты делаешь, не веруя.
Едва ли даже ты ищешь самозабвения. Под всею путаницей
твоих размышлений скрыто живет страх пред жизнью,
детский страх темноты, которую ты не можешь, не в силах
осветить. Да и мысли твои - не твои. Найди, назови хоть одну,
которая была бы твоя, никем до тебя не выражена?"
Этот, новый Самгин явно одолевал, и тот, который видел сам
себя настоящим, реальным, почти уже не сопротивлялся ему, а
только подумал устало:
"Заболеваю или выздоравливаю?"
Безмолвная ссора продолжалась. Было непоколебимо тихо, и
тишина эта как бы требовала, чтоб человек думал о себе. Он и
думал. Пил вино, чай, курил папиросы одну за другой, ходил
по комнате, садился к столу, снова вставал и ходил;
постепенно раздеваясь, снял пиджак, жилет, развязал галстук,
расстегнул ворот рубахи, ботинки снял.
Думы однообразно повторялись, становясь все более вялыми, -
они роились, как мошки, избрав для игры своей некую
пустоту, которая однако не была свободна и заключалась в
тесных границах. Потом Самгин погасил лампу, лег в постель,
- тогда вокруг него стало еще более тихо, пусто и обидно.
Обида разрасталась, перерождаясь в другое чувство, похожее
на страх перед чем-то. Неприятно, волнами, набегала дремота,
но заснуть не удавалось, мешали толчки изнутри, вызывая
дрожь в теле. Бесконечно долго тянулась эта опустошенная,
немая ночь, потом загудел благовест к ранней обедне, - медь
колоколов пела так громко, что стекла окон отзывались
ноющим звуком, звук этот напоминал начало зубной боли.
"Ждать до двух - семь часов", - сердито сосчитал Самгин.
Было еще темно, когда он встал и начал мыться, одеваться; он
старался делать все не спеша и ловил себя на том, что
торопится. Это очень раздражало. Потом раздражал чай,
слишком горячий, и была еще одна, главная причина всех
раздражений: назвать ее не хотелось, но когда он обварил себе
палец кипятком, то невольно и озлобленно подумал:
"Веду я себя - точно перед экзаменом. Или - как влюбленный".
С трудом дотянув время до полудня, Самгин оделся и вышел
на улицу.
Его встретил мягкий, серебряный день. В воздухе блестела
снежная пыль, оседая инеем на проводах телеграфа и
телефона, - сквозь эту пыль светило мутноватое солнце.
Петом обогнал человек в новеньком светлосером пальто, в
серой пуховой шляпе, надетой так глубоко, что некрасиво
оттопырились уши.
Шел он очень быстро, наклонив голову, держа руки в
карманах, и его походка напомнила Самгину, что он уже
видел этого человека в коридоре гостиницы, - видел сутулую
спину его и круто стесанный затылок в черных, гладко
наклеенных волосах.
"Вероятно, Дуняшин "подозрительный". На филера - не
похож. Да ведь подозрительный вчера уехал..."
Человек дошел до угла, остановился и, согнувшись, стал
поправлять галошу, подняв ногу; поправил, натянул шляпу еще
больше и скрылся за углом.
Пустынная улица вывела Самгина на главную, - обе они
выходили под прямым углом на площадь; с площади ворвалась
пара серых лошадей, покрытых голубой сеткой; они блестели
на солнце, точно смазанные маслом, и выкидывали ноги так
гордо, красиво, что Самгин приостановился, глядя на их
быстрый парадный бег. На козлах сидел, вытянув руки,
огромный кучер в меховой шапке с квадратным голубым
верхом, в санях - генерал в широчайшей шинели; голову,
накрытую синим кружком фуражки, он спрятал в бобровый
воротник и был похож на колокол, отлитый из свинца. Сзади
саней тяжело подпрыгивали на рыжих лошадях двое
полицейских в черных шинелях, в белых перчатках.
Самгин кидал, как за санями взорвался пучок огня, похожий
на метлу, разодрал воздух коротким ударом грома, взметнул
облако снега и зеленоватого дыма; все вокруг дрогнуло,
зазвенели стекла, - Самгин пошатнулся от толчка воздухом в
грудь, в лицо и крепко прилепился к стене, на углу. Он видел,
как в прозрачном облаке дыма и снега кувыркалась фуражка;
она первая упала на землю, а за нею падали, обгоняя одна
другую, щепки, серые и краевые тряпки; две из них взлетели
особенно высоко и, легкие, падали страшно медленно, точно
для того, чтоб навсегда остаться в памяти. Видел Самгин, как
по снегу, там и тут, появлялись красные капли, - одна из них
упала близко около него, на вершину тумбы, припудренную
снегом, и это было так нехорошо, что он еще плотней
прижался к стене.
Он не заметил, откуда выскочила и, с разгона, остановилась
на углу черная, тонконогая лошадь, - остановил ее Судаков,
запрокинувшись с козел назад, туго вытянув руки; из-за угла
выскочил человек в сером пальто, прыгнул в сани, - лошадь
помчалась мимо Самгина, и он видел, как серый человек
накинул на плечи шубу, надел мохнатую шапку.
Пара серых лошадей бежала уже далеко, а за ними, по снегу,
катился кучер; одна из рыжих, неестественно вытянув шею,
шла на трех ногах и хрипела, а вместо четвертой в снег
упиралась толстая струя крови; другая лошадь скакала вслед
серым, - ездок обнимал ее за шею и кричал; когда она задела
боком за столб для афиш, ездок свалился с нее, а она,
прижимаясь к столбу, скрипуче заржала.
Второй полицейский, лысый, без шапки, сидел на снегу; на
ногах у него лежала боковина саней, он размахивал рукой без
перчатки и кисти, - из руки брызгала кровь, - другой рукой
закрывал лицо и кричал нечеловеческим голосом, похожим на
блеяние овцы.
Самгин, оглушенный, стоял на дрожащих ногах, очень хотел
уйти, но не мог, точно спина пальто примерзла к стене и не
позволяла пошевелиться. Не мог он и закрыть глаз, - все еще
падала взметенная взрывом белая пыль, клочья шерсти;
раненый полицейский, открыв лицо, тянул на себя медвежью
полость; мелькали люди, почему-то все маленькие, - они
выскакивали из ворот, из дверей домов и становились в
полукруг; несколько человек стояло рядом с Самгиным, и
один из них тихо сказал:
- Вот и у нас...
Никто не решался подойти к бесформенной груде серых и
красных тряпок, - она сочилась кровью, и от крови
поднимался парок. Было страшно смотреть на это, не
имеющее никакого подобия человека,, растерзанное и -
маленькое. Глаза напряженно искали в куче тряпок чтонибудь
человеческое, и Самгин закрыл глаза только тогда,
когда различил под мехом полости желтую щеку, ухо и, рядом
с ним, развернутую ладонь. Голоса людей зазвучали громче,
двое подошли к полицейскому, наклонились над ним.
Высокая барышня с коньками в руке спросила Самгина:
- Вы ранены?
Он тряхнул головой, оторвался от стены и пошел; идти было
тяжко, точно по песку, мешали люди; рядом с ним шагал
человек с ремешком на голове, в переднике и тоже в очках, но
дымчатых.
- Вот те и превосходительство, - тихонько сказал он,
подхватив Самгина под локоть, и шепнул ему: - Сотрите
кровь-то со щеки, а то в свидетели потянут.
Быстро выхватив платок из кармана, Самгин прижал его к
правой щеке и, почувствовав остренькую, колющую боль, с
испугом поднял воротник. Боль в щеке была не сильная, но
разлилась по всему телу и ослабила Клима. Он остановился на
углу, оглядываясь: у столба для афиш лежала лошадь с
оторванной ногой, стоял полицейский, стряхивая перчаткой
снег с шинели, другого вели под руки, а посреди улицы -
исковерканные сани, красно-серая куча тряпок, освещенная
солнцем; лучи его все больше выжимали из нее крови, она как
бы таяла; Самгину показалось, что и небо, и снег, и стекла в
окнах - всё стало ярче, - ослепительно и даже бесстыдно ярко.
Он шел осторожно, как по льду, - ему казалось, что если он
пойдет быстрее, то свалится. Вероятно, он прошел бы мимо
магазина Марины, но она стояла на панели.
- Губернатора? - тихонько спросила она и, схватив Самгина за
рукав пальто, толкнула его в дверь магазина. - Ой, что это,
лицо-то у тебя? Клим, - да неужели ты..?
По ее густому шопоту, по толчкам в спину Самгин догадался,
что она испугалась и, кажется, подозревает его. Он быстро
пробормотал несколько слов, и Марина, втолкнув его в
комнату, заговорила громче, деловито:
- Ну-ко, покажи! В ранке есть что-то... Сядь! Отбежала в угол
комнаты, спрашивая:
- Бомбиста - схватили? Нет?
Потом она обожгла щеку его одеколоном, больно поковыряла
ее острым ногтем и уже совсем спокойно сказала:
- Железинка воткнулась, - пустяки! Вот если бы в глаз... Ну,
рассказывай!
Но говорить он не мог, в горле шевелился горячий сухой ком,
мешая дышать; мешала и Марина, заклеивая ранку на щеке
круглым кусочком пластыря. Самгин оттолкнул ее, вскочил на
ноги, - ему хотелось кричать, он боялся, что зарыдает, как
женщина. Шагая по комнате, он слышал:
- Ой, как тебя ушибло! На, выпей скор
...Закладка в соц.сетях
