Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...- Какого чорта? Конституция, так - конституция, а то все
равно как на трехногий стул посадили. Идиоты! Теперь -
снова жди всеобщей забастовки...
- А как реагирует город? - спросил Самгин.
- Ну, что ж - город? Баранов - много, а козлов - нет, ну,
баранам и не за кем идти.
Самгин был уверен, что настроением Безбедова живут сотни
тысяч людей - более умных, чем этот голубятник, и нарочно,
из антипатии к нему, для того, чтоб еще раз убедиться в его
глупости, стал расспрашивать его: что же- он думает? Но
Безбедов побагровел, лицо его вспухло, белые глаза свирепо
выкатились; встряхивая головой, растирая ладонью горло, он
спросил:
- Экзаменуете меня, что ли? Я же не идиот все-таки! Дума -
горчишник на шею, ее дело - отвлекать прилив крови к мозгу,
для этого она и прилеплена в сумасбродную нашу жизнь! А
кадеты играют на бунт. Налогов не платить! Что же, мне
спичек не покупать, искрами из глаз огонь зажигать, что ли?
Стукнув кулаком по столу, он заорал:
- Я плачу налоги, чтоб мне обеспечили спокойную жизнь, -
так или нет?. Обязана власть охранять мою жизнь?
Он качался на стуле, раздвигал руками посуду на столе, стул
скрипел, посуда звенела. Самгин первый раз видел его в
припадке такой ярости и не верил, что ярость эта вызвана
только разгоном Думы.
- Левой рукой сильно не ударишь! А - уж вы как хотите - а
ударить следует! Я не хочу, чтоб мне какой-нибудь сапожник
брюхо вспорол. И чтоб дом подожгли - не желаю! Вон вчера
слободская мастеровщина какого-то будто бы агента охраны
укокала и домишко его сожгла. Это не значит, что я - за
черную сотню, самодержавие и вообще за чепуху. Но если вы
взялись управлять государством, так управляйте, чорт вас
возьми! Я имею право требовать покоя-Считая неспособность
к сильным взрывам чувств основным достоинством
интеллигента, Самгин все-таки ощущал, что его антипатия к
Безбедову разогревается до ненависти к нему, до острого
желания ударить его чем-нибудь по багровому, вспотевшему
лицу, по бешено вытаращенным глазам, накричать на
Безбедова грубыми словами. Исполнить все это мешало
Самгину чувство изумления перед тем, что такое
унизительное, дикое желание могло возникнуть у него. А
Безбедов неистощимо бушевал, хрипел, задыхаясь.
- И не воспитывайте меня анархистом, - анархизм
воспитывается именно бессилием власти, да-с! Только
гимназисты верят, что воспитывают - идеи. Чепуха! Церковь
две тысячи лет внушает: "возлюбите друг друга", "да
единомыслием исповемы" - как там она поет? Чорта два -
единомыслие, когда у меня дом - в один этаж, а у соседа - в
три! - неожиданно закончил он.
- Вам вредно волноваться так, - сказал Самгин, насильно
усмехаясь, и ушел в сад, в угол, затененный кирпичной,
слепой стеной соседнего дома. Там, у стола, врытого в землю,
возвышалось полукруглое сиденье, покрытое дерном, - весь
угол сада был сыроват, печален, темен. Раскуривая папиросу,
Самгин увидал, что руки его дрожат.
"До какой степени этот идиот огрубляет мысль и чувство", -
подумал он и вспомнил, что людей такого типа он видел не
мало. Например: Тагильский, Стратонов, Ряхин. Но - никто из
них не возбуждал такой антипатии, как этот.
Сегодня Безбедов даже вызвал чувство тревоги, угнетающее
чувство. Через несколько минут Самгин догадался, что
обдумывать Безбедова - дело унизительное. Оно ведет к
мыслям странным, совершенно недопустимым. Чувство
собственного достоинства решительно протестует против этих
мыслей.
Марина отнеслась к призыву партии кадет иронически.
- Это они хватили через край, - сказала она, взмахнув
ресницами и бровями. - Это - сгоряча. "Своей пустой ложкой в
чужую чашку каши". Это надо было сделать тогда, когда царь
заявил, что помещичьих земель не тронет. Тогда, может быть,
крестьянство взмахнуло бы руками...
И, помахивая в лицо свое кружевным платочком, она сказала
задумчиво:
- Лидию кадеты до того напугали, что она даже лес хотела
продать, а вчера уже советовалась со мной, не купить ли ей
Отрадное Турчаниновых? Скучно даме. Отрадное - хорошая
усадьба! У меня - закладная на нее... Старик Турчанинов умер
в Ницце, наследник его где-то заблудился... - Вздохнула и,
замолчав, поджала губы так, точно собиралась свистнуть.
Потом, утверждая какое-то решение, сказала:
- Так.
В жизнь Самгина бесшумно вошел Миша. Он оказался
исполнительным лакеем, бумаги переписывал не быстро, но
четко, без ошибок, был молчалив и смотрел в лицо Самгина
красивыми глазами девушки покорно, даже как будто с
обожанием. Чистенький, гладко причесанный, он сидел за
маленьким столом в углу приемной, у окна во двор, и,
приподняв правое плечо, засевал бумагу аккуратными,
круглыми буквами. Попросил разрешения читать книги и,
получив его, тихо сказал:
- Покорно благодарю!
За книгами он стал еще более незаметен. Никогда не
спрашивал ни о чем, что не касалось его обязанностей, и лишь
на второй или третий день, после того как устроился в углу,
робко осведомился:
- Клим Иванович - позвольте узнать: революция кончилась?
Вопрос был так неожидан, что Самгин, удивленно взглянув на
юношу, повторил последнее слово:
- Кончилась. Но затем спросил:
- Почему тебя интересует это?
- Так... просто, - не сразу ответил Миша и, опустив голову,
добавил, потише, оправдываясь: - Все интересуются.
Самгин подумал, что парень глуп, и забыл об этом случае,
слишком ничтожном для того, чтобы помнить о нем.
Действительность усердно воспитывала привычку забывать о
фактах, несравненно более крупных. Звеньями бесконечной
цепи следуя одно за другим, события все сильнее толкали
время вперед, и оно, точно под гору катясь, изживалось
быстро, незаметно.
Газеты почти ежедневно сообщали об экспроприациях,
арестах, военно-полевых судах, о повешенных "налетчиках".
Правительство прекращало издание сатирических журналов,
закрывало газеты; организации монархистов начинали
действовать всё более определенно террористически, реакция,
принимая характер мстительного, слепого бешенства,
вызывала не менее бешеное, но уже явно слабеющее
сопротивление ей. Все это Самгин видел, понимал, и - в те
часы, когда он слышал, читал об этом, - это угнетало его. Но
он незаметно убедил себя, что события уже утратили свой
революционный смысл и создаются силою инерции. Они
приняли характер "сухой грозы", - молнии и грома очень
много, а дождя - нет. В то же время, наблюдая жизнь города,
он убеждался, что процесс "успокоения", как туман,
поднимается снизу, от земли, и что туман этот становится все
гуще, плотнее. Особенно легко забывалось о действительности
во время бесед с Мариной. Когда он спросил ее, что она
думает по поводу экспроприации? - она ответила, разглядывая
ногти свои:
- Не понимаю. Может быть, это - признак, что уже "кончен
бой" и начали действовать мародеры, а возможно, что
революция еще не истратила всех своих сил. Тебе - лучше
знать, - заключила она, улыбаясь.
- Ты как будто сожалеешь о том, что кончен бой? - спросил
Самгин; она не ответила, заговорив о другом:
- Слушай-ко, явился молодой Турчанинов, надобно его
утвердить в правах наследства на Отрадное и ввести во
владение, - чувствуешь? Я похлопочу, чтоб в суде шевелились
быстро. Лидия, кажется, решила купить имение.
Посмеиваясь, состригая заусеницу на мизинце, она говорила
немножко в нос, подражая Лидии:
- У нее - новая идея: надобно, видишь ли, восстановлять
культурные хозяйства, фермеров надобно разводить, - в
"согласии с политикой Столыпина.
Постучав по лбу пальцем, как это делают, когда хотят без слов
сказать, что человек - глуп, Марина продолжала своим
голосом, сочно и лениво:
- Женщины, говорит, должны принимать участие в жизни
страны как хозяйки, а не как революционерки. Русские бабы
обязаны быть особенно консервативными, потому что в
России мужчина - фантазер, мечтатель.
Это было дома у Марины, в ее маленькой, уютной комнатке.
Дверь на террасу - открыта, теплый ветер тихонько перебирал
листья деревьев в саду; мелкие белые облака паслись в небе,
поглаживая луну, никель самовара на столе казался голубым,
серые бабочки трепетали и гибли над огнем, шелестели на
розовом абажуре лампы. Марина - в широчайшем белом
капоте, - в широких его рукавах сверкают голые, сильные
руки. Когда он пришел - она извинилась:
- Прости, что я так, по-домашнему, - жарко мне! Толста
немножко... - Она провела руками по груди, по бедрам, и этот
жест, откровенно кокетливый, гордый, заставил Самгина
сказать с невольным восхищением:
- До чего ты красива!
- Разве? Смотри, не влюбись!
- А - нельзя?
- Можно, да - не надо, - сказала она удивительно просто и
этим вызвала у него лирическое настроение, - с этим
настроением он и слушал ее.
- Недавно я говорю ей: "Чего ты, Лидия, сохнешь? Выходила
бы замуж, вот - за Самгина вышла бы". - "Я, говорит, .могу
выйти только за дворянина, а подходящего - нет". Подходящий
- это такой, видишь ли, который не забыл исторической роли
дворянства и верен триаде: православие, самодержавие,
народность. Ну, я ей сказала: "Милая, ведь эдакому-то около
ста лет!" Рассердилась.
Самгину хотелось спросить ее о многом, но он спросил:
- Что такое Безбедов?
Выбирая печенье из вазы, она взглянула на него, немножко
прищурясь, и медленно, неохотно ответила:
- Сам видишь: миру служить - не хочет, себе - не умеет. - И
тотчас же продолжала, но уже поспешно, как бы желая
сгладить эти слова:
- Смешной. Выдумал, что голуби его - самые лучшие в городе;
врет, что какие-то премии получил за них, а премии получил
трактирщик Блинов. Старые охотники говорят, что голубятник
он плохой и птицу только портит. Считает себя свободным
человеком. Оно, пожалуй, так и есть, если понимать свободу
как бесцельность. Вообще же он - не глуп. Но я думаю, что
кончит плохо...
Слушая плавную речь ее, Самгин привычно испытывал
зависть, - хорошо говорит она - просто, ярко. У него же слова -
серые и беспокойные, как вот эти бабочки над лампой. А она
снова говорила о Лидии, но уже мелочно, придирчиво - о том,
как неумело одевается Лидия, как плохо понимает
прочитанные книги, неумело правит кружком "взыскующих
града". И вдруг сказала:
- Люди интеллигентного чина делятся на два типа: одни -
качаются, точно маятники, другие - кружатся, как стрелки
циферблата, будто бы показывая утро, полдень, вечер,
полночь. А ведь время-то не в их воле! Силою воображения
можно изменить представление о мире, а сущность-то - не
изменишь.
Связи между этими словами и тем, что она говорила о Лидии,
Самгин не уловил, но слова эти как бы поставили пред
дверью, которую он не умел открыть, и - вот она сама
открывается. Он молчал, ожидая, что сейчас Марина
заговорит о себе, о своей вере, мироощущении.
- Рабочие хотят взять фабрики, крестьяне - землю,
интеллигентам хочется власти, - говорила она, перебирая
пальцами кружево на груди. - Все это, конечно, и нужно и
будет, но ведь таких, как ты, - удовлетворит ли это?
Самгин промолчал, рассматривая на огонь вино в старинной
хрустальной рюмке, - вино золотистое, как ее глаза. В вопросе
Марины он почувствовал что-то опасное для себя, задумался:
что? И вдруг понял, что если он сегодня, здесь заговорит о
себе, - он скажет что-то похожее на слова, сказанные ею о
Безбедове. Это очень неприятно удивило его, и, прихлебывая
вино, он повторил про себя: "Миру служить - не хочет, себе -
не умеет", "свобода - бесцельность". Поправив очки, он
внимательно, недоверчиво посмотрел на нее, но она все
расправляла кружева, и лицо ее было спокойно, глаза
задумчиво смотрели на мелькание бабочек, - потом она стала
отгонять их, размахивая чайной салфеткой.
- Сколько их налетело, а если дверь закрыть - душно будет!
Лирическое настроение Самгина было разрушено. Ждать -
нечего, о себе эта женщина ничего не скажет. Он встал. Когда
она, прощаясь, протянула ему руку, капот на груди
распахнулся, мелькнул розоватый, прозрачный шелк рубашки
и как-то странно, воинственно напряженные груди.
- Ой, - сказала она, запахивая капот, - тут Самгин увидел до
колена ее ногу, в белом чулке. Это осталось в памяти, не
волнуя, даже заставило подумать неприязненно:
"Точно каменная. Вероятно, и на тело скупа так же, как на
деньги".
Но по отношению к нему она не скупилась на деньги. Как-то
сидя у него и увидав пакеты книг, принесенные с почты, она
сказала:
- А много ты на книги тратишь! - И дружески спросила: - Не
увеличить ли оклад тебе?
Он отказался, а она все-таки увеличила оклад вдвое. Теперь,
вспомнив это, он вспомнил, что отказаться заставило его
смущение, недостойное взрослого человека: выписывал и
читал он по преимуществу беллетристику русскую и переводы
с иностранных языков; почему-то не хотелось, чтоб Марина
знала это. Но серьезные книги утомляли его, обильная
политическая литература и пресса раздражали. О либеральной
прессе Марина сказала:
- Кричит, как истеричка, от которой ушел любовник, а
любовник-то давно уже надоел ей!
Через двое суток Самгин сидел в саду, уступив просьбе
Безбедова посмотреть новых голубей. Безбедов торчал на
крыше, держась одной рукой за трубу, балансируя помелом в
другой; нелепая фигура его в неподпоясанной блузе и широких
штанах была похожа на бутылку, заткнутую круглой пробкой в
форме головы. В мутном, горячем воздухе, невысоко и лениво,
летало штук десять голубей. Безбедов рычал и свистел. Но вот
он наклонился вниз, как бы готовясь спрыгнуть с крыши,
мрачно спросил: - Меня? - и крикнул: - Клим Иванович, к вам
пришли!
Пришла Марина и с нею - невысокий, но сутуловатый человек
в белом костюме с широкой черной лентой на левом рукаве, с
тросточкой под мышкой, в сероватых перчатках, в панаме,
сдвинутой на затылок. Лицо - смуглое, мелкие черты его -
приятны; горбатый нос, светлая, остренькая бородка и
закрученные усики напомнили Самгину одного из "трех
мушкетеров".
- Знакомьтесь, - сказала Марина. - Турчанинов - Самгин.
Турчанинов рассеянно сунул Самгину длинную кисть
холодной руки, мельком взглянул на него светлоголубыми
глазами и вполголоса, удивленно спросил:
- Что делает этот человек на крыше?
Марина, объяснив род занятий Безбедова, крикнула:
- Валентин, распорядись, чтоб дали чаю! В приемной Самгина
Марина объяснила, что вот Всеволод Павлович предлагает
взять на себя его дело по утверждению в правах наследства.
- Да, пожалуйста, я вас очень прошу, - слишком громко сказал
Турчанинов, и у него покраснели маленькие уши без мочек,
плотно прижатые к черепу. - Я потерял правильное отношение
к пространству, - сконфуженно сказал он, обращаясь к
Марине. - Здесь все кажется очень далеким и хочется говорить
громко. Я отсутствовал здесь восемь лет.
Подтянув фланелевые брюки, он спрятал ноги под стул и
сказал, улыбаясь приятной улыбкой:
- Я счастлив, что снова здесь. Марина сказала:
- Хорошо бы побывать в Париже!
- Это - очень просто, - сообщил Турчанинов. - Это
действительно лучший город мира, а Франция - это и есть
Париж.
Все, что говорил Турчанинов, он говорил совершенно
серьезно, очень мило и тем тоном, каким говорят молодые
учителя, первый раз беседуя с учениками старших классов.
Между прочим, он сообщил, что в Париже самые лучшие
портные и самые веселые театры.
- Я видел в Берлине театр Станиславского. Очень
оригинально! Но, знаете, это слишком серьезно для театра и
уже не так - театр, как... - Приподняв плечи, он развел руками
и - нашел слово:
- "Армия спасения". Знаете: генерал Бутс и старые девы поют
псалмы, призывая каяться в грехах... Я говорю - не так? - снова
обратился он к Марине; она ответила оживленно и
добродушно:
- О, нет, нет! Это очень интересно.
Самгин не верил ее добродушию и ласково поощряющей
улыбке, а Турчанинов продолжал, все более увлекаясь и точно
жалуясь, не сильным, тусклым тенорком:
- И - эти босяки, вагабонд! [Бродяги! (франц.). - Ред.] Конечно,
я - демократ, - во Франции все демократы, - а здесь я чувствую
себя народником, хотя моя мать француженка. Но - почему
босяки? Я думаю, что это даже вредно. Искусство должно
быть... эстетично. Станиславский в грязных лохмотьях, какойто
чудак дядя Ваня стреляет в спину профессора - за что?
Этого нельзя понять! И - не попадает в двух шагах! Печальный
пьяница декламирует Беранже, это - ужасно старо, Беранже!
Во Франции он забыт. Вообще французы никогда не поймут
этого. Они знают, что все уже сказано, и дело только в том,
чтобы красиво повторить знакомое. Форма! - воскликнул он,
подняв руку, указывая пальцем в потолок и заглядывая в лицо
Марины. - Мысли - пардон! - как женщины, они не очень
разнообразны, и тайна их обаяния в том, как они одеты...
Он замолчал, вздохнув облегченно, видимо, довольный тем,
что высказал все, что тяготило его.
Миша позвал к чаю, Марина и парижанин ушли, Самгин
остался и несколько минут шагал по комнате, встряхивая
легкие слова парижанина. Когда он пришел к Безбедову, -
Марина разливала чай, а Турчанинов говорил Валентину:
- Союз Москвы и Парижа - величайшая заслуга Александра
Третьего пред миром, во Франции это понимают лучше, чем у
нас.
- Нам понимать некогда, мы всё революции делаем, -
откликнулся Безбедов, качая головой; белые глаза его масляно
блестели, лоснились волосы, чем-то смазанные, на нем была
рубашка с мягким воротом, с подбородка на клетчатый
галстук капал пот.
- Революция - великое прошлое французов, - сказал
Турчанинов и облизнул свои бледнорозовые губы анемичной
девушки.
Марина сообщила Самгину, что послезавтра, утром, решено
устроить прогулку в Отрадное, - поедет она, Лидия, Всеволод
Павлович, приглашают и его. Самгин молча поклонился. Она
встала, Турчанинов тоже хотел уйти, но Валентин с
неожиданной горячностью начал уговаривать его:
- Город - пустой, смотреть в нем нечего, а вы бы рассказали
мне о Париже, - останьтесь! Вина выпьем...
Турчанинов поцеловал руку Марины и остался, а она, выйдя
на крыльцо, сказала Самгину, провожавшему ее:
- Забавный какой мальчуган! Ты послушай, что он Валентину
наговорит, потом расскажешь мне, смеяться будем. Ну, до
свиданья, хмурый человек! Фу, фу жара какая!..
Она ушла. Самгин постоял на крыльце, послушал; из
открытого окна доносился торопливый тенорок гостя, но
слова звучали невнятно. Идти к Безбедову не хотелось, не
идти - было бы невежливо, он закурил и вошел. На него не
обратили внимания. Турчанинов сидел спиною к двери,
Безбедов - боком. Облокотясь о стол, запустив пальцы одной
руки в лохматую гриву свою, другой рукой он подкладывал в
рот винные ягоды, медленно жевал их, запивая глотками
мадеры, и смотрел на Турчанинова с масляной улыбкой на
красном лице, а тот, наклонясь к нему, держа стакан в руке,
говорил:
- Языческая простота! Я сижу в ресторане, с газетой в руках,
против меня за другим столом - очень миленькая девушка.
Вдруг она говорит мне: "Вы, кажется, не столько читаете, как
любуетесь моими панталонами", - она сидела, положив ногу
на ногу...
- Чорт, - пробормотал Безбедов. - Это называется: без лишних
слов!
- О нет, вы - ошибаетесь! - весело воскликнул Турчанинов. -
Это была не девушка для радости, а студентка Сорбонны, дочь
весьма почтенных буржуа, - я потом познакомился с ее
братом, офицером.
Безбедов тихонько и удивленно свистнул. Он качался на стуле,
гримасничал, хрипел и потел. Было ясно, что ему трудно
поддерживать беседу, что он "не имеет вопросов", очень
сконфужен этим и ест ягоды для того, чтобы не говорит А
Турчанинов увлеченно рассказывал:
- Идут по бульвару мужчина и дама, мужчина заходит в
писсуар, и это нисколько не смущает даму, она стоит и ждет.
Безбедов фыркнул.
- Да, по-русски - это смешно и немножко - свинство, но у них
- только естественно. Вообще французам совершенно не
свойственно лицемерие.
Со двора в окно падали лучи заходящего солнца, и все на
столе было как бы покрыто красноватой пылью, а зелень
растений на трельяже неприятно почернела. В хрустальной
вазе по домашнему печенью ползали мухи.
- Д-да, живут люди, - сипло вздохнул Безбедов. - А у нас вот то
- война, то - революция.
- Это ужасно! - сочувственно откликнулся парижанин. - И все
потому, что не хватает денег. А мадам Муромская говорит, что
либералы - против займа во Франции. Но, послушайте, разве
это политика? Люди хотят быть нищими... Во Франции
революцию делали богатые буржуа, против дворян, которые
уже разорились, но держали короля в своих руках, тогда как у
вас, то есть у нас, очень трудно понять - кто делает
революцию?
Безбедов взмахнул головою и захохотал, хлопая по коленям
ладонями, всхрапывая:
- Вот - именно - кто?
Турчанинов подождал, когда Валентин отсмеялся, и сказал
как будто уже обиженно:
- Мое мнение: революции всегда делаются богатыми...
- Ясно! - вскричал Безбедов.
Самгин незаметно вышел из комнаты, озлобленно думая:
"Эта жирная свинья - притворяется! Он прекрасно видит, что
юноше приятно поучать его. Он не только сам карикатурен, но
делает карикатурным и того, кто становится рядом с ним".
После того, что сказала о Безбедове Марина,. Самгин
почувствовал, что его антипатия к Безбедову стала острее, но
не отталкивала его от голубятника, а как будто привлекала к
нему. Это было и неприятно и непонятно.
Через день, утром, он покачивался в плетеной бричке по
дороге в Отрадное. Еще роса блестела на травах, но было уже
душно; из-под ног пары толстых, пегих лошадей взлетала
теплая, едкая пыль, крепкий запах лошадиного пота
смешивался с пьяным запахом сена и отравлял тяжелой
дремотой. По сторонам проселочной дороги, на полях, на
огородах шевелились мужики и бабы; вдали, в мареве,
колебалось наивное кружево Монастырской рощи. Бричка
была неудобная, на жестких рессорах,
Самгина неприятно встряхивало, он не выспался и был
недоволен тем, что пришлось ехать одному, - его место в
коляске Марины занял Безбедов. За кучера сидел на козлах
бородатый, страховидный дворник Марины и почти
непрерывно беседовал с лошадьми, - голос у него был
горловой, в словах звучало что-то похожее на холодный, сухой
свист осеннего ветра. И при этом - неестественно красное
лицо, точно со лба, щек содрана кожа. Густая, темная борода
кажется наклеенной. Еще в городе, садясь в бричку, Самгин
подумал:
"Какое свирепое лицо".
А выехав за город - спросил:
- Вы откуда родом?
- Из Гурьева. Есть такой городок на Урал-реке. Раньше -
Яицком звался.
- Казак?
- Казак. Только давно отбился от войска.
- Почему?
- Да... так, не полюбилось.
Спрашивать еще о чем-нибудь Самгин не захотел, а казак,
помолчав, пробормотал:
- Оно, конешно, что ни люби - все промежду пальцев. Не
ухватишь.
"Это я слышал или читал", - подумал Самгин, и его ударила
скука: этот день, зной, поля, дорога, лошади, кучер и все, все
вокруг он многократно видел, все это сотни раз изображено
литераторами, живописцами. В стороне от дороги дымился
огромный стог сена, серый пепел сыпался с него, на секунду
вспыхивали, судорожно извиваясь, золотисто-красненькие
червячки, отовсюду из черно-серого холма выбивались
курчавые, синие струйки дыма, а над стогом дым стоял
беловатым облаком.
- Подожгли? - спросил Самгин.
- Обязательно подожгли.
- Что, в прошлом году сильно бунтовали здесь? Казак ответил
не сразу:
- Тут мужик богатый, бунтовать некому. Самгин усмехнулся,
вспомнив слова Турчанинова:
"Все - было, все - сказано". И всегда будет жить на земле
человек, которому тяжело и скучно среди бесконечных
повторений одного и того же. Мысль о трагической позиции
этого человека заключала в себе столько же печали, сколько
гордости, и Самгин подумал, что, вероятно, Марине эта
гордость знакома. Было уже около полудня, зной становился
тяжелее, пыль - горячей, на востоке клубились темные тучи,
напоминая горящий стог сена.
- Вот и Отрадное видать, - сказал кучер, показывая
кнутовищем вдаль, на холм: там, прижимаясь к небольшой
березовой роще, возвышался желтый дом с колоннами, - таких
домов Самгин видел не менее десятка вокруг Москвы, о
десятках таких домов читал.
Через четверть часа потные лошади поднялись по дороге,
размытой дождями, на пригорок, в теплую тень березовой
аллеи, потом остановились у крыльца новенького,
украшенного резьбой, деревянного домика в один этаж. Над
крыльцом дугою изгибалась большая, затейливая вывеска, - на
белом поле красной и синей краской были изображены:
мужик в странной позе - он стоял на одной ноге, вытянув
другую вместе с рукой над хомутом, за хомутом - два цепа; за
ними - большой молоток; дальше - что-то непонятное и -
девица с парнем; пожимая друг другу руки, они целовались.
Под фигурами маленькие буквы говорили: "Контора", и
Самгин догадался, что фигуры тоже изображают буквы.
Из окна конторы высунулось бледное, чернобородое лицо
Захария и исчезло; из-за угла вышли четверо мужиков, двое не
торопясь сняли картузы, третий - высокий, усатый - только
прикоснулся пальцем к соломенной шляпе, нахлобученной на
лицо, а четвертый - лысый, бородатый - счастливо улыбаясь,
сказал звонко:
- С приездом!
"И это было", - механически отметил Самгин, кланяясь
мужикам и снимая пыльник.
С крыльца сбежал Захарий, подпоясывая белую рубаху,
укоризненно говоря мужикам:
- Ну, что вы - сразу? Дайте вздохнуть человеку! - Он подхватил
Самгина под локоть. - Пожалуйте в дом, там приготовлена
трапеза... - И, проходя мимо казака, сказал ему вполголоса: -
Поглядывай, Данило, я сейчас Васю пришлю. - И тихими
словами оправдал свое распоряжение: - Народ здесь -
ужасающий, Клим Иванович, чумовой народ!
В дом прошли через кухню, - у плиты суетилась маленькая,
толстая старушка с быстрыми, очень светлыми глазами на
темном лице; вышли в зал, сыроватый и сумрачный, хотя его
освещали два огромных окна и дверь, открытая на террасу.
Большой овальный стол был нагружен посудой, бутылками,
цветами, окружен стульями в серых чехлах; в углу стоял рояль,
на нем - чучело филина и футляр гитары; в другом углу - два
широких дивана и над ними черные картины в золотых рамах.
Вошла тоненькая, стройная девушка с толстой косой,
принесла стеклянный кувшин молока и быстро исчезла, - ушел
и Захарий, сказав:
- Вот, отдохните. Умыться - через кухню. Самгин с
наслаждением выпил стакан густого холодного молока,
прошел в кухню, освежил лицо и шею мокрым полотенцем,
вышел на террасу и, закурив, стал шагать по ней,
прислушиваясь к себе, не слыша никаких мыслей, но
испытывая
...Закладка в соц.сетях
