Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...такое ощущение, как будто здесь его ожидает чтото
новое, неиспытанное. Под ногами поскрипывали половицы,
из щелей между ними поднимался запах сырой земли; было
очень тихо. Лестница террасы спускалась на полукруглую
площадку, - она густо заросла травой, на ней лежали тени
старых лип, черемух; между стволов торчали пеньки
срубленного кустарника, лежала сломанная чугунная скамья.
Узкая дорожка тянулась в глубину парка. Самгин сел на
верхнюю ступеньку лестницы.
Из-за угла дома гуськом, один за другим, вышли мужики;
лысый сел на ступень ниже Самгина, улыбнулся ему и звонко
сказал:
- Городской человек и по табаку слышен. Он - среднего роста,
но так широкоплеч, что казался низеньким. Под изорванным
пиджаком неопределенного цвета на нем - грязная, холщовая
рубаха, на ногах - серые, клетчатые брюки с заплатами и
растоптанные резиновые галоши. Широкое, скуластое лицо,
маленькие, острые глаза и растрепанная борода придавали
ему сходство с портретами Льва Толстого. Самгин предложил
ему папироску.
- Аз не пышем, - сказал он, и от широкой, самодовольной
улыбки глаза его стали ясными, точно у ребенка.
Заметив, что барин смотрит на него вопросительно, он, не
угашая улыбки, спросил: - Не понимаете? Это - болгарский
язык будет, цыганский. Болгаре не говорят "я", - "аз" говорят
они. А курить, по-ихнему, - пыхать.
Высокий, усатый мужик с бритым лицом протянул руку,
говоря:
- Давайте мне, я - курю! Самгин спросил:
- Вы - в Болгарии были?
- Зачем? Нам по чужим землям ходить не к чему, по своей еле
ползаем...
- К японцам сунулись, так они нам морду набили, - угрюмо
вставил усатый.
- Нет, языку этому меня цыган научил, коновал. Подсели на
лестницу и остальные двое, один - седобородый, толстый,
одетый солидно, с широким, желтым и незначительным
лицом, с длинным, белым носом; другой - маленький,
костлявый, в полушубке, с босыми чугунными ногами, в
картузе, надвинутом на глаза так низко, что виден был только
красный, тупой нос, редкие усы, толстая дряблая губа и
ржавая бороденка. Все четверо они осматривали Самгина так
пристально, что ему стало неловко, захотелось уйти. Но
усатый, сдув пепел с папиросы, строго спросил:
- Скажите, господин, правда, что налоги с нас решено не брать
и на войну нашего брата не гонять, а чтоб воевали только одни
казаки, нам же обязанность одна - хлеб сеять?
Мужик с чугунными ногами проворчал, ковыряя пальцем
гнилую ступень:
- Так тебе и скажут!
Самгин кратко рассказал о воззвании кадетской партии;
мужики выслушали его молча, а лысый удовлетворенно
вскричал:
- Так я же говорил - прокламация!
- Обман, значит, - вздохнул бородатый, а усач покосился на
него и далеко плюнул сквозь зубы.
- Не фартит нам, господин, - звонко пожаловался лысый, -
давят нас, здешних грешников, налогами! Разорения - сколько
хошь, а прикопления - никак невозможно исделать. Накопишь
пятиалтынный, сейчас в карман лезут - подай сюда! И -
прощай монета. И монета и штаны. Тут тебе и земство, тут
тебе и всё...
Говорил он со вкусом и ловко, как говорят неплохие актеры,
играя в "Плодах просвещения" роль того мужика, который
жалуется: "Куренка, скажем, выгнать некуда". Когда Самгин
отметил это, ему показалось, что и другие мужики
театральны, готовы изображать обиженных и угнетенных.
К его удовольствию, усатый мужик оправдал это впечатление:
прилепив слюною окурок папиросы стоймя к ногтю большого
пальца левой руки и рассматривая его, он сказал:
- Вы, господин, не верьте ему, он - богатый, у него пяток
лошадей, три коровы, два десятка овец, огород отличный. Они,
все трое, богачи, на отруба выбиваются, землю эту хотят
купить.
Он сбил окурок щелчком, плюнул вслед ему и топнул ногой о
землю, а лысый, сморщив лицо, спрятав глаза, взметнул
голову и тонко засмеялся в небо.
- Ну, чего он говорит, господи, чего он говорит! Богатые, а?
Мил-лай Петр Васильев, али богатые в деревнях живут когда?
Э-эх, - не видано, чтобы богатый в деревне вырос, это он в
городе, на легком хлебе...
Усатый Петр смотрел на него, сдвигая брови, на скулах у него
вздулись желваки.
Опасаясь, что возникнет ссора, Самгин спросил, были ли
бунты в их волости.
- Это нам неизвестно, - сказал мужик с белым носом, а усатый
густо выговорил:
- Тут, кругом, столько черкесов нагнано, - не забунтуешь!
- Бунты - это нас не касаемо, господин! - заговорил торопливо
лысый. - Конешно, у нас есть причина бунтовать, да - смыслу
нету!
Вдохновляясь, поспешно нанизывая слово на слово,
размахивая руками, он долго и непонятно объяснял различие
между смыслом и причиной, - острые глазки его неуловимо
быстро меняли выражение, поблескивая жалобно и сердито,
ласково и хитро. Седобородый, наморщив переносье,
открывал и закрывал рот, желая что-то сказать, но ему мешала
оса, летая пред его широким лицом. Третий мужик, отломив
от ступени большую гнилушку, внимательно рассматривал ее.
- Значит - причина будет лень и бунтует - она! А смысл
требует другова! Вошь - в соху не впряжешь, вот это смысл
будет...
- Эку дичь порешь ты, дядя Митрий, - сказал усатый Петр и
обратился к Самгину:
- Это он все для того говорит, чтобы ничего не сказать. Вы его
не слушайте, на драную одежу - не глядите, он нарошно
простачком приоделся...
- Эх, Петр, напрасно ты, - сказал седобородый уныло, -
пришли мы за одним делом, а ты... Лысый перебил его:
- Мы тебя, Петруха, знаем! Мы тебя очень хорошо знаем! Ты -
не скрипи...
- И я знаю, что вы - спелись! Ну, и - будете плакать, - он
матерно выругался, встал и ушел, сунув руки в карманы.
Мужик с чугунными ногами отшвырнул гнилушку и зашипел:
- Солдат, шалава, смутьян он тут из главных, сукин сын! Их
тут - гнездо! Они - ни богу, ни чорту, всё для себя. Из-за них и
черкесов нагнали нам.
- А черкес - он не разбирает, кто в чем виноват, - добавил
лысый и звонко возопил, хлопнув руками по заплатам на
коленях:
- Нет у нас порядку и - нету! Седой взглянул в небо,
раскаленное почти добела, и сказал:
- Быть грозе, - затем спросил Самгина:
- Вы кто будете: адвокат или просто - гость? Это рассмешило
лысого:
- Чудно спросил, ей-богу!
Самгин встал и пошел по дорожке в глубину парка, думая, что
вот ради таких людей идеалисты, романтики годы сидели в
тюрьмах, шли в ссылку, в каторгу, на смерть... Но об этом он
подумал мимолетно и как бы не от себя, - его беспокоило:
почему не едет Марина? Было жарко, точно в бане, тяжелая,
неприятная лень ослабляла тело. В конце дорожки, в кустах,
оказалась беседка; на ступенях ее лежал башмак с
французским каблуком и переплет какой-то книги; в беседке
стояли два плетеных стула, на полу валялся расколотый
шахматный столик. С холма, через кустарник, видно было
поле, поблескивала ртуть реки, на горизонте вспухала синяя
туча, по невидимой дороге клубилась пыль. И снова все так
знакомо, ограничено, обычно - скучно все, скучно. Тут Самгин
вспомнил, что зимою у него являлась мысль о самоубийстве.
Обидная мысль.
Пыль вдали становилась гуще, - вероятно, едет Марина.
Самгин задумался: на кого Марина похожа? И среди героинь
романов, прочитанных им, не нашел ни одной женщины,
похожей на эту. Скрипнули за спиной ступени, это пришел
усатый солдат Петр. Он бесцеремонно сел в кресло и, срезая
ножом кожу с ореховой палки, спросил негромко, но строго:
- Значит, царь сам править не умеет, а другим - не дает? Чего
же нам ждать?
- В январе снова откроют Думу, - сказал Самгин, искоса
взглянув на него.
- Так. Вы - какой партии будете?
Закуривая, Самгин не ответил, а солдат не стал ждать ответа,
винтообразно срезая кору с палки, и, не глядя на Самгина,
озабоченно заговорил:
- Как скажете: покупать землю, выходить на отруба, али -
ждать? Ежели - ждать, мироеды всё расхватают. Тут - человек
ходит, уговаривает: стряхивайте господ с земли, громите их!
Я, говорит, анархист. Громить - просто. В Майдане у
Черкасовых - усадьбу сожгли, скот перерезали, вообще -
чисто! Пришла пехота, человек сорок резервного батальона,
троих мужиков застрелили, четырнадцать выпороли, баб тоже.
Толку в этом - нет.
Солдат говорил сам с собою, а Клим думал о странной
позиции человека, который почему-то должен отвечать на все
вопросы.
- Вы, на горке, в дому, чай пьете, а за кирпичным заводом, в
ямах, собраньице собралось, пришлый человек речи говорит.
Раздразнили мужика и всё дразнят. Порядка до-олго не будет,
- сказал Петр с явным удовольствием и продолжал
поучительно:
- Вы старайтесь, чтобы именье это продали нам. Сам у себя
мужик добро зорить не станет. А не продадите - набедокурим,
это уж я вам без страха говорю. Лысый да в соломенной шляпе
который - Табаковы братья, они хитряки! Они - пальцем не
пошевелят, а - дело сделают! Губернаторы на селе. Пастыри -
пластыри.
- Гроза идет, - сказал Самгин, выходя из беседки, - солдат
откликнулся:
- Пускай идет, - и со свистом рассек палкой воздух. - Не
желаете беседовать? Не надо, - безобидно пробормотал он.
Возвратясь в дом, Самгин закусил, выпил две рюмки водки,
прилег на диван и тотчас заснул. Разбудил его оглушительный
треск грома, - в парке непрерывно сверкали молнии, в
комнате, на столе все дрожало и пряталось во тьму, густой
дождь хлестал в стекла, синевато светилась посуда на столе,
выл ветер и откуда-то доносился ворчливый голос Захария:
- Ольга, унеси молоко, скиснет! Теперь уж не приедут. Ах ты,
господи...
Затем по стеклам дробно застучал град. Самгин повернулся
лицом к стене, снова пытаясь уснуть, но вскоре где-то
раздался сердитый окрик Марины:
- Есть тут кто-нибудь? Чаю скорее. Спроси Ольгу - белья
женского нет ли, платья? Ну, халат какой-нибудь...
Самгин подошел к ней как раз в тот момент, когда молния
встряхнула, зажгла сумрак маленькой комнаты и Марина
показалась туго затянутой в шелк.
- Хороша? - спросила она. - А всё капризы Лидии, - надо было
заехать в монастырь, ах... Ну, уходи, раздеваться буду!
Ее крупная фигура покачивалась, и как будто это она
встряхивала сумрак. Самгин возвратился в зал, вспомнив, что
тихий роман с Никоновой начался в такой же дождливый
вечер; это воспоминание тотчас же вызвало у него какую-то
торжественную грусть. В маленькой комнате шлепались на
пол мокрые тряпки, потом раздался возмущенный возглас:
- Тише, Ольга, ты меня уколола...
Вошла Марина в сером халате, зашпиленном английскими
булавками, с полотенцем на шее и распущенными по спине
волосами, похожая на княжну Тараканову с картины
Флавицкого и на уголовную арестантку; села к столу, вытянув
ноги в бархатных сапогах, и сказала Сангину:
- Ну-ко, хозяйничай, угощай!
Захарий, улыбаясь радостно и виновато, внес большой
самовар, потоптался около стола и исчез. Выпив большую
рюмку портвейна, облизнув губы, она сказала:
- Жил в этом доме старичишка умный, распутный и великий
скаред. Безобразно скуп, а трижды в год переводил по тысяче
рублей во Францию, в бретонский городок - вдове и дочери
какого-то нотариуса. Иногда поручал переводы мне. Я
спросила: "Роман?" - "Нет, говорит, только симпатия".
Возможно, что не врал.
Вытирая полотенцем мокрые волосы, она продолжала:
- Философствовал, писал сочинение "История и судьба", -
очень сумбурно и мрачно писал. Прошлым летом жил у него
эдакий... куроед, Томилин, питался только цыплятами и
овощами. Такое толстое, злое, самовлюбленное животное.
Пробовал изнасиловать девчонку, дочь кухарки, - умная
девочка, между прочим, и, кажется, дочь этого, Турчанинова.
Старик прогнал Томилина со скандалом. Томилин - тоже
философствовал.
- Я его знаю, он был репетитором моим, - сообщил Самгин.
- Вот как?
Марина посмотрела на него, улыбаясь, хотела что-то сказать,
но вошли Безбедов и Турчанинов; Безбедов - в дворянском
мундире и брюках, в туфлях на босых ногах, - ему удалось
причесать лохматые волосы почти гладко, и он казался менее
нелепым - осанистым, серьезным; Турчанинов, в поддевке и
резиновых галошах, стал ниже ростом, тоньше, лицо у него
было несчастное. Шаркая галошами, он говорил, не очень
уверенно:
- Человек должен ставить пред собой высокие цели...
- Очень правильно, - откликнулась Марина. - Но какие же?
Садясь рядом с нею, он сказал:
- Вообще - жить под большим знаменем... как, например,
крестоносцы, алхимики.
Безбедов стоя наливал в стакан вино и бормотал:
- Нам старые знамена не подходят, мы люди самодельные.
- Что это значит? - спросил Турчанинов, видимо, искренно
заинтересованный словом,
- Ну, - как сказать? - проворчал Безбедов, глядя в стакан. -
Интеллигенция... самодельная. Нам нужно: хомут, узду и
клочок сена пред глазами, чтоб лошадь шла вперед, -
обязательно!
Турчанинов молча и вопросительно посмотрел на него - и
спросил:
- Клочок сена?
- Ну да, - грубо сказал Безбедов, - вместо знамени.
- Брось, Валентин, - посоветовала Марина. Дождь стал мельче,
стучал в стекла порывисто и все торопливее, точно терял силу
и намеревался перестать.
Гудел ветер, глухо шумели деревья.
В дверях появилась девушка и почему-то сердитым голосом
сказала:
- Лидия Тимофеевна не придет, просила принести ей чаю и
рюмку какого-нибудь вина.
- Крысавица, - сказал Безбедов, посмотрев вслед ей, когда она
уносила чай. - Крысиная мордочка.
Турчанинов вздрагивал, морщился и торопливо пил горячий
чай, подливая в стакан вино. Самгин, хозяйничая за столом,
чувствовал себя невидимым среди этих людей. Он видел пред
собою только Марину; она играла чайной ложкой, взвешивая
ее на ладонях, перекладывая с одной на другую, - глаза ее
были задумчиво прищурены.
Ложка упала, Самгин наклонился поднять ее и увидал под
столом ноги Марины, голые до колен. Безбедов подошел к
роялю, открыл футляр гитары и объявил:
- Пусто. Впрочем, я не умею играть на гитаре.
- Пойду, взгляну, что с ней, - сказала Марина, вставая.
Безбедов спросил:
- С гитарой?
Турчанинов взглянул на него удивленно и снова начал пить
чай с вином, а Безбедов, шагая по скрипучему паркету,
неистовым голосом, всхрапывая, стал декламировать:
Я - тот самый хан Намык,
Что здесь властвовать привык!
Все, от мала до велика,
Знают грозною Намыка!
Остановился, помолчал и признался:
- Забыл, как дальше.
Самгин вдруг понял, что Безбедов пьян, и это заставило его
насторожиться. Глядя в потолок, Безбедов медленно
припоминал:
Я прекрасно окружен,
У меня... сто сорок жен!
Но - на-днях мне ясно стало,
Что и этого мне мало.
- Очень забавно, - сказал Турчанинов, вопросительно глядя на
Самгина. Самгин усмехнулся, а Безбедов подошел к столу и,
стоя за спиной Самгина, продолжал сипеть:
Чуть где подданный заплакал,
Я его - сажаю - на кол,
И, как видите, народ
Припеваючи живет!
- Опять забыл, - сказал он, схватясь за спинку стула Самгина;
Турчанинов повторил, что стихи забавны, и крепко потер лоб,
оглядываясь вокруг, а Безбедов, тряхнув стул, спросил:
- А вам - нравятся?
- Остроумно, - сказал Самгин.
Безбедов снова пошел по комнате, кашляя и говоря:
- Сочинил - Савва Мамонтов, миллионер, железные дороги
строил, художников подкармливал, оперетки писал. Есть
такие французы? Нет таких французов. Не может быть, -
добавил он сердито. - Это только у нас бывает. У нас, брат
Всеволод, каждый рядится... несоответственно своему званию.
И - силам. Все ходят в чужих шляпах. И не потому, что чужая -
красивее, а... чорт знает почему! Вдруг - революционер, а -
почему? - Он подошел к столу, взял бутылку и, наливая вино,
пробормотал:
- Выпьемте, Самгин, за...
Комната вдруг налилась синим светом, коротко и сухо грохнул
гром, - Безбедов сел на стул, махнув рукою:
- Н-ну, поехали...
Минуту все трое молчали, потом Турчанинов встал, отошел в
угол к дивану и оттуда сказал:
- Вы замечательно говорите...
- Я? Я - по-дурацки говорю. Потому что ничего не держится в
душе... как в безвоздушном пространстве. Говорю все, что в
голову придет, сам перед собой играю шута горохового, -
раздраженно всхрапывал Безбедов; волосы его, высохнув,
торчали дыбом, - он выпил вино, забыв чокнуться с Климом,
и, держа в руке пустой стакан, сказал, глядя в него: - И боюсь,
что на меня, вот - сейчас, откуда-то какой-то страх зверем
бросится.
- Это - нервы, это - от грозы, - успокоительно объяснил
Турчанинов, лежа на диване.
Безбедов наклонился к Самгину, спрашивая:
- Вы - что думаете?
Самгин был раздражен речами Безбедова и, видя, что он все
сильнее пьянеет, опасался скандала, но, не в силах сдержать
своего раздражения, сухо ответил:
- Один мой знакомый пел такие куплеты:
Да - для пустой души
Необходим груз веры...
Намыкался Намык - довольно,
На смерть идет он добровольно
- хрипло проговорил Безбедов, покачивая стул.
Вошла Марина, уже причесанная, сложив косу на голове
чалмой, - от этого она стала выше ростом.
- Всеволод Павлович, - вам готова комната, Валентин -
проводи! В антресоли. Тебе, Клим Иванович, здесь постелют.
К Турчанинову она обратилась любезно, Безбедову - строго
приказала, Самгин в ее обращении к нему уловил особенно
ласковые ноты.
- Лидия, кажется, простудилась, - говорила она, хмурясь,
глядя, как твердо шагает Безбедов. - Ночь-то какая жуткая!
Спать еще рано бы, но - что же делать? Завтра мне придется
немало погулять, осматривая имение. Приятного сна...
Самгин встал, проводил ее до двери, послушал, как она
поднимается наверх по невидимой ему лестнице, воротился в
зал и, стоя у двери на террасу, забарабанил пальцами по
стеклу.
Вершины деревьев покачивал ветер; густейшая темнота над
ними куда-то плыла, вот ее проколола крупная звезда, - ветер
погасил звезду. В комнате было тихо, но казалось, что тишина
покачивается, так же, как тьма за окном. За спиною Самгина
осторожно топали босые ноги, шуршало белье, кто-то
сильными ударами взбивал подушки, позванивала посуда.
Самгин смотрел, как сквозь темноту на террасе падают
светлые капли дождя, и вспоминал роман Мопассана "Наше
сердце", - сцену, когда мадам де-Бюрн великодушно пришла
ночью в комнату Мариоля. Вспомнил и любимую поговорку
маляра у Чехова:
"Все может быть..." Думать чужими словами очень удобно, за
них не отвечаешь, если они окажутся неверными.
"Мадам де-Бюрн - женщина без темперамента и - все-таки...
Она берегла свое тело, как слишком дорогое платье. Это -
глупо. Марина - менее мещанка. В сущности, она даже едва ли
мещанка. Стяжательница? Да, конечно. Однако это не главное
ее..."
Чувствуя приятное головокружение, Самгин прижался лбом к
стеклу.
"Я выпил лишнее. Она пьет больше меня... Это - фразы из
учебника грамматики".
Затем он подумал, что вокруг уже слишком тихо для человека.
Следовало бы, чтоб стучал маятник часов, действовал червякдревоточец,
чувствовалась бы "жизни мышья беготня".
Напрягая слух, он уловил шорох листвы деревьев в парке и
вспомнил, что кто-то из литераторов приписал этот шорох
движению земли в пространстве.
"Глупо. Но вспоминать - не значит выдумывать. Книга -
реальность, ею можно убить муху, ее можно швырнуть в
голову автора. Она способна опьянять, как вино и женщина".
Устав стоять, он обернулся, - в комнате было темно;
в углу у дивана горела маленькая лампа-ночник, постель на
одном диване была пуста, а на белой подушке другой постели
торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал себя
обиженным, - неужели для него не нашлось отдельной
комнаты? Схватив ручку шпингалета, он шумно открыл дверь
на террасу, - там, в темноте, кто-то пошевелился, крякнув.
- Кто это?
Ответил - не сразу - знакомый голос кучера:
- Краулим.
Медленно выпрямился кто-то - очень высокий.
- Я да Вася, - добавил кучер. - Вон он какой, Вася-то!
Самгин зажег спичку, - из темноты ему улыбнулось
добродушное, широкое, безбородое лицо. Постояв, подышав
сырым прохладным воздухом, Самгин оставил дверь
открытой, подошел к постели, - заметив попутно, что Захарий
не спит, - разделся, лег и, погасив ночник, подумал:
"Пожалуй, еще и этот заговорит".
Но Захарий молчал, не шевелился, как будто его не было.
Самгин подумал:
"Не смеет заговорить. И точно подслушивает".
Подождав еще минуты две, три, Самгин спросил вполголоса:
- Давно служите у Зотовой?
- Восьмой год, - тихонько ответил Захарий.
- А раньше чем занимались?
Захарий откликнулся не сразу, и это было невежливо.
- Монах я, в монастыре жил. Девять лет. Оттуда меня и взял
супруг Марины Петровны...
"Взял. Как вещь", - отметил Самгин; полежал еще минуту и,
закуривая, увидал, при свете спички, что Захарий сидит,
окутав плечи одеялом. - Не хочется спать?
- Сплю я плохо, - шопотом и нерешительно сказал Захарий. -
У меня сердце заходит, когда лежу, останавливается. Будто
падаешь куда. Так я больше сижу по ночам.
- Трудно в монастыре?
Захарий приглушенно покашлял в одеяло, прежде чем сказать:
- Которые верят, что от мира можно спастись... ну, тем -
ничего, легко! Которые не размышляют. И мне сначала легко
было, а после - тоже...
- После чего?
- Насмотрелся. Монахи - тоже люди. Заблуждаются. Иные -
плоть преодолеть не могут, иные - от честолюбия страдают.
Ну, и от размышления...
Было очень странно слушать полушепот невидимого человека;
говорил он медленно, точно нащупывая слова в темноте и
ставя их одно к другому неправильно. Самгин спросил:
- Вы - что же, - по своей воле пошли в монахи?
- Мне тюремный священник посоветовал. Я, будучи
арестантом, прислуживал ему в тюремной церкви,
понравился, он и говорит: "Если - оправдают, иди в монахи".
Оправдали. Он и схлопотал. Игумен - дядя родной ему.
Пьяный человек, а - справедливый. Светские книги любил
читать - Шехерезады сказки, "Приключения Жиль Блаза",
"Декамерон". Я у него семнадцать месяцев келейником был.
Самгин отметил: дворник Марины, казак, похож на беглого
каторжника, а этот, приказчик, сидел в тюрьме, - отметил и
мысленно усмехнулся:
"Тайны сгущаются".
- Вам, конечно, любопытно, за что меня в тюрьму? - слышал
он задумчивый неторопливый шепоток. - А видите, я - сирота,
с одиннадцати лет жил у крестного отца на кожевенном
заводе. Сначала - мальчиком при доме, лотом - в конторе
сидел, писал; потом - рассердился крестный на меня,
разжаловал в рабочие, три года с лишком кожи квасил я. А он
был женат на второй, так она его мышьяком понемножку
травила, у нее любовник был, землемер. Помер крестный,
дочь его, Евгенья, дело подняла в суде, тут и я тоже оказался
виноват, будто бы знал, а - не донес. Евгенья - красавица была
и страшно умная, выследила, что я землемеру от ее мачехи
записки передавал. И от него к ней. Ну, вот. Всех троих нас
поарестовали, восемь месяцев и сидел я в тюрьме. Землемера -
оправдали и меня тоже, а Василису Александровну
приговорили к церковному покаянию: согласились, что она
ошиблась. Было мне в ту пору семнадцать лет.
"Тебе и сейчас не больше", - подумал Самгин, приготовясь
спросить его о Марине. Но Захарий сам спросил:
- Извините, Клим Иванович, читали вы книгу "Плач Едуарда
Юнга о жизни, смерти и бессмертии"?
- Не читал.
- Ах, очень жаль, - вздохнул Захарий.
- Меня? - спросил Самгин.
- Нет, я о себе. Сокрушительных размышлений книжка, - снова
и тяжелее вздохнул Захарий. - С ума сводит. Там говорится,
что время есть бог и творит для нас или противу нас чудеса.
Кто есть бог, этого я уж не понимаю и, должно быть, никогда
не пойму, а вот - как же это, время - бог и, может быть,
чудеса-то творит против нас? Выходит, что бог - против нас, -
зачем же?
"Бред какой", - подумал Самгин, видя лицо Захария, как
маленькое, бесформенное и мутное пятно в темноте, и
представляя, что лицо это должно быть искажено страхом.
Именно - страхом, - Самгин чувствовал, что иначе не может
быть. А в темноте шевелились, падали бредовые слова:
- Там же сказано, что строение человека скрывает в себе семя
смерти и жизнь питает убийцу свою, - зачем же это, если
понимать, что жизнь сотворена бессмертным духом?
"Это он, кажется, против Марины", - сообразил Самгин.
- Смерть уязвляет, дабы исцелить, а некоторый человек был
бы доволен бессмертием и на земле. Тут, Клим Иванович,
выходит, что жизнь как будто чья-то ошибка и несовершенна
поэтому, а создал ее совершенный дух, как же тогда от
совершенного-то несовершенное?
Швырнув далеко от себя окурок папиросы, проследив, как
сквозь темноту пролетел красный огонек и, ударясь о пол,
рассыпался искрами, Самгин сказал:
- Вы об этом Марину Петровну спросите.
- Спрашивал. Ей известны все человеческие размышления, а
книгу "Плач" она отметает, даже высмеивает, именует ее
болтовней даже. А сам я думать могу, но размышлять не умею.
Вы, пожалуйста, не говорите ей, что я спрашивал про "Плач".
- Хорошо, - обещал Самгин. - Она... очень умная? Захарий
тихонько охнул.
- Ох!
И, захлебываясь быстрым шопотом, сказал:
- Необыкновенной мудрости. Ослепляет душу. Несокрушимого
бесстрашия...
Он вдруг оборвал речь, беспокойно завозился, захлопал
подушкой и, пробормотав: "Извините, мешаю вам уснуть", -
замолчал. Самгин подумал, что он, должно быть, закутался
одеялом с головою. Тишина стала плотней, и долго не слышно
было ни звука, - потом в парке кто-то тяжко зашлепал по
луже. Самгин, прислушиваясь, вспомнил проповедника Якова,
человека о трех пальцах, - "камень - дурак, дерево - дурак".
Вспомнил Диомидова. Дьякона, "взыскующих града".
Сектантов - миллионы, социалистов - тысячи. Возможно, что
Марина - права, интеллигенция не знает подлинной духовной
жизни народа. Она ищет в народе только отражения своих
материалистических верований. Марина, конечно, не может
быть сектанткой...
Где-то очень далеко, волком, заливисто выл пес, с голода или
со страха. Такая ночь едва ли возможна в культурных
государствах Европы, - ночь, когда человек, находясь в сорока
верстах от города, чувствует себя в центре пустыни.
Заснул он на рассвете, - разбудили его Захарий и Ольга,
накрывая стол для завтрака. Захарий был такой же, как всегда,
тихий, почтительный, и белое лицо его, как всегда,
неподвижно, точно маска. Остроносая, бойкая Ольга говорила
с ним небрежно и даже грубовато.
Первой явилась к завтраку Марина в измятом, плохо
выглаженном платье, в тяжелой короне волос, заплетенных в
косу; ласково кивнув головою Самгину, она спросила:
- Мыши не съели тебя? Ужас, сколько мышей! А Захарию
строго сказала:
- Разворовали тут всё.
- Вася! - ответил он, виновато разводя руками. - Он все
раздает, что у него ни спроси. Третьего дня позволил лыко
драть с молодых лип, - а вовсе и не время лык
...Закладка в соц.сетях
